Пташка

«И ангел, дверь поздней полуоткрыв, придёт

И, верный, оживит и, радостный, зажжёт

Два тусклых зеркала — два мертвые сиянья».

(с) Ш. Бодлер

***

— Микаэль готов принять вас, мисс Фелпс. Малек ворвался в комнату стремительно, как порыв осеннего ветра, не утруждая себя приличиями вроде банального стука в дверь. Одри нахмурилась, прижимая одеяло к груди. Наверное, он и без того знал, что она лежит в постели и только проснулась. Наверное, он мог слышать её дыхание через стены и расстояния. Наверное. При одной мысли об этом стало невыносимо жарко. — Вы позволите мне одеться? — хрипло спросила Одри. Малек кивнул, но не сдвинулся с места. Он расправил плечи и спрятал руки в карманы, задумавшись о своём, как будто его присутствие должно было оставаться незамеченным. Вопиющая наглость. Одри сощурилась и продолжила гипнотизировать его настойчивым взглядом, стараясь не представлять, о чём он мог думать в этот момент. Перехватив её взгляд, Малек усмехнулся. Затем отвесил шутливый поклон. — В шкафу есть несколько платьев, если угодно, — непринуждённо сообщил Малек. — Ваше уже совсем никуда не годится. — Чьих платьев? — уточнила Одри. Малек рассмеялся. — Вы же не думаете, что стали первой гостьей моей скромной обители? — он сверкнул глазами. — Самой желанной, бесспорно. Однако не первой. — Умоляю, скажите, что ваши гостьи не умерли в этих нарядах, — Одри закатила глаза. Малек посерьезнел. — Даю вам слово. Они умерли в окружении детей и внуков самой спокойной смертью. Он снова поклонился и вышел. Одри подошла к шкафу. Внутри и правда оказались платья — роскошные, шёлковые, ничуть не менее прелестные, чем носила леди Леонор. Помимо прочего она заметила несколько восточных платков, расшитых тончайшими нитями, и предметы гардероба, о назначении которых могла лишь догадываться. Наверное, что-то для танцев. Одри скривилась, стараясь не думать о том, что прежде загадочные леди танцевали в них перед Малеком в этой самой комнате. Одри отыскала самое приличное платье и поняла, кто к нему требуется корсет. Оный также обнаружился в одной из коробок. Изумительный, из чёрного бархата. Одри взяла его в руки, провела пальцами по застёжкам, словно те могли поведать о судьбе предыдущей владелицы. Затем приложила корсет к телу. Она не смогла бы зашнуровать его даже при всём желании и обречённо вздохнула. В этот момент раздался стук в дверь. — Мисс Фелпс, вам нужна помощь? — Доктор Синнер, в доме есть прислуга? — крикнула Одри, понимая, что уже знает ответ. — Мне нужна помощь в шнуровке. — К сожалению нет, — отозвался он. — Но я мог бы помочь вам сам. — Вы? — Одри не сдержала усмешку, но Малек продолжил вполне спокойно. — У меня есть некоторый опыт в подобных вещах, — невозмутимо сообщил он. Недолго помолчал, и в этой тишине Одри слышала, как оглушительно бьется её сердце. — Вы позволите мне войти? — продолжил он уже менее уверенно. Одри кивнула, словно он мог её видеть, и одёрнула белоснежную сорочку из хлопка, которая вдруг показалась ей слишком тесной. Терять было нечего. — Входите, — выдохнула она, возвращаясь к зеркалу. Малек тихо подошёл к ней сзади. Одри увидела его отражение в зеркале и удивлённо вскинула брови, что не ускользнуло от вездесущего внимания. Малек усмехнулся и перехватил её взгляд. — Вы и правда верите в эти глупости про зеркала? — спросил он. — Извините, что мои познания не так глубоки, — Одри нахмурилась и приложила к животу корсет. — Шнуруйте, будьте любезны. — Как скажете, моя госпожа, — нарочито смиренно отозвался Малек. Его пальцы поправили ткань, касаясь тела не больше, чем это было необходимо, но Одри всё равно вздрогнула. Она прикусила губу, и уже зажившая ранка под языком напомнила о вчерашнем. От этих мыслей хотелось провалиться сквозь землю. Корсет стянул ребра. Привычная болезненная скованность отрезвила её, и воспоминания улетучились. Одри медленно выдохнула, как учила её мисс Харрис. Малек затянул последний узел, оставаясь совершенно невозмутимым. Его взгляд почти осязаемо коснулся шеи, где ещё алели следы от укусов и поцелуев. Одри коснулась синяка и двух маленьких ранок. Ладонь Малека осторожно накрыла её пальцы. Она не дёрнулась, словно глубоко внутри ждала этого прикосновения. — Извините, — Малек сглотнул. Его отражение свело брови на переносице, и лицо приобрело выражение подлинного страдания. — Я перегнул палку. Мне бесконечно жаль. — Вам не жаль, — хмыкнула Одри. Она злилась. На него, на себя. На его прохладные пальцы, почти сплетающиеся с её. Она вдруг подумала о том, как будет объясняться перед Микаэлем, но при мысли об этом внутренности обожгла новая волна злости. Микаэлю и самому следовало перед ней объясниться. Судя по всему, беседа их будет долгой. — Я бы хотела одеться, если позволите, — попросила Одри шёпотом. Малек послушно вышел. Он ждал под дверью, пока Одри прочёсывала волосы гребнем, пока надевала платье. Высокое горло скрыло шею практически так, как ей было нужно. Она напоследок окинула комнату взглядом и вышла в коридор. Малек подал ей руку. — Как далеко мы находимся от поместья? — спросила она, с содроганием предчувствуя долгий путь в экипаже. Однако её ожидания не оправдались. Вместо ответа Малек кивнул на лестницу в конце коридора, уходящую вверх. Она скрывалась в неком подобии люка, и Одри могла лишь догадываться, куда вёл этот путь. Малек взобрался первым, не балуя её объяснениями. Одри последовала примеру, ведомая искренним любопытством. Наверху был зал. Длинные витражные окна пропускали белый солнечный свет, и Одри зажмурилась от боли в лице. Она не видела солнца уже больше суток. Постепенно ломота прошла, позволяя ей оглядеться. Рядами тянулись длинные лавки, в центре стояла кафедра, за которой, вероятно, когда-то в прошлом располагался алтарь. Это определённо была церковь. В углах тут и там серебрилась паутина, а воздух в помещении был сырым и затхлым. Одри поспешила выйти на улицу, убеждаясь, что догадки её верны. Это и правда была заброшенная церковь совсем рядом с поместьем. Даже стоя на паперти она могла разглядеть северную башню и вековые дубы Чёрного Монастыря. — Значит, мы и правда соседи, — выдохнула она. Малек усмехнулся, неторопливо подходя ближе. — Я говорил, что живу аскетично, — напомнил он. — Вы живете словно Али Баба, — возразила Одри с улыбкой. Его подземное укрытие и правда наталкивало на мысли о пещере разбойников, полной удивительных восточных сокровищ. — А вы — маленькая находчивая Марджана, — игриво отозвался Малек, предлагая ей руку, чтобы опереться. Одри помедлила, но приняла помощь. Они двинулись по узкой тропе, ведущей к дороге вдоль вересковой пустоши. Земля была влажной от ночного дождя, но сквозь тонкие серые облака пробивался свет. Это показалось Одри хорошим знаком. Не хотелось признавать это, но в обществе доктора Синнера ей было комфортно. Он придерживал её локоть твердой рукой, позволяя идти по удобной тропе, сам же терпеливо перешагивал заросли. — Я должна спросить у Микаэля об этом, но прежде спрошу у вас, — нерешительно начала Одри. — Что вы знаете о Леонор Фелпс? Малек задумался. — Леонор была женщиной, которую Микаэль любил, и любил необычайно. Мне такая любовь неведома, — он печально усмехнулся, а затем стал непривычно серьёзным. — Но в одном вы правы. Вы действительно должны спросить об этом у Микаэля. Одри кивнула и не стала настаивать. Путь до поместья занял не больше десяти минут. Микаэль уже ждал их в холле, и Одри вздёрнула подбородок, всматриваясь в его лицо. Она ожидала обнаружить в нём перемены, но Микаэль по-прежнему выглядел спокойным и даже строгим, словно это не его подопечный сутки назад едва не избавил её тело от крови. — Доброе утро, Микаэль, — сдержанно поздоровалась Одри, всем видом стараясь продемонстрировать хладнокровие. Хотелось, чтобы Микаэль поверил, что ей совсем не стыдно явиться на его порог в сопровождении Малека. Пальцы всё ещё жгло от прикосновений. Слабая боль в шее при движении показалась Одри немым укором. — Рад видеть вас в добром здравии, мисс Фелпс, — сказал Микаэль вполне искренне. — Я вас оставлю, — Малек остановился у порога, учтиво кивнув Микаэлю. Тот ответил тем же, и его плечи едва заметно напряглись. — Всего доброго, мисс Фелпс. Ещё увидимся. — О, это вряд ли, доктор Синнер, — Микаэль ответил за неё и закрыл дверь, отсекая возможность дальнейшего диалога. Он молча прошёл к лестнице и поднялся на второй этаж, затем вошёл в кабинет, по-прежнему не оборачиваясь. Одри последовала за ним. Она замерла у письменного стола, наблюдая, как Микаэль слегка раздражённо одёрнул манжеты рубашки и упал в кресло. Теперь он выглядел злым, но Одри ничуть не смутилась. — Я всё знаю, — просто сказала она, присаживаясь на стул напротив. Микаэль не вздрогнул, только поднял на неё непроницаемый взор, от которого ей больше не хотелось вжать голову в плечи. Удивительные метаморфозы. — Вы — вампир. Как и прочие обитатели дома. Вы скрыли это от меня, чтобы… — Как и доктор Синнер, — перебил Микаэль. — Он тоже вампир и тоже скрывал свою сущность. Однако же этот факт не мешает вам ночевать в его… доме. Одри нахмурилась. — А где я должна была ночевать? Здесь? Микаэль покачал головой и невесело усмехнулся. — Вы должны были дождаться меня. — И рисковать дождаться Рафаила? Микаэль промолчал, однако не перестал обиженно кривить рот. Видимо, решил остаться при своём мнении. — Мы не причиняем людям вреда, — ровным голосом сообщил Микаэль, глядя куда-то через плечо, словно гобелен на стене с изображением средневековых баталий интересовал его куда больше, чем разговор. — Ни я, ни Давид, ни Кассиэль. Мы все достаточно древние представители вида. Рафаил был обращен чуть больше года назад. Он не умеет совладать с голодом, но стремится. И до сих пор делал успехи. Он смог жить с вами в одном доме, хотя я с самого начала рекомендовал ему уехать в Шотландию. Это феноменальная сдержанность. Одри помолчала, переваривая услышанное. — Вам всем, должно быть, пришлось непросто, — заметила Одри. Микаэль не стал лукавить. — Пришлось, — он пожал плечами. — Особенно в первые дни. — Вы поэтому настояли на том, чтобы я работала, — догадалась она. — В том числе, — признал Микаэль с некоторой неохотой. — Впрочем, мы быстро привыкли. В особые дни месяца Рафаилу приходилось… особенно тяжело. Как вы могли заметить, в такие дни он вовсе исчезал из дома. Одри густо покраснела и поспешила перевести тему. — Вы обратили его? — спросила она. Микаэль кивнул. — Да. — Почему? — Он умирал, — просто заметил Микаэль. — Был ранен во время аннексии Бирмы, при сражении у Сим-Бунг-Ви. Я помог ему, хотя он этого не просил. Теперь Рафаил — моя ответственность. — Вы тоже участвовали в военных действиях? — Конечно. — Остальных тоже вы обратили? — Нет. Давид был обращён в Риме в четырнадцатом веке неизвестным вампиром. Точнее, вампиршей. Он даже старше меня, хотя в это может быть сложно поверить. Кассиэль был обращен позднее, в шестнадцатом веке. Его обратил тот же вампир, что сто пятьдесят лет спустя обратил меня. — Так вы, значит, самый младший, — усмехнулась Одри. Почему-то это открытие развеселило её. — Удивлены? — Микаэль поддержал её веселье короткой усмешкой. — Я отвыкла удивляться, — призналась Одри. — Вы поведаете мне вашу историю? Микаэль ответил не сразу. Он откинулся на спинку кресла, нашарил пальцами серебряную гильотину для сигар, однако не закурил. Покрутил её в руках и вернул на место. — О, она будет долгой, — протянул он. — Долгой и, возможно, вы узнаете обо мне нелестные детали. О том, кем я был прежде. — Я не спешу, — кивнула Одри. — Прошу, Микаэль. Мне бы хотелось знать. — Тогда с удовольствием, — Микаэль слабо улыбнулся и сложил ладони шатром. Одри приготовилась слушать.

***

Франция, Нормандия

Октябрь 1700 года

Дорога от Парижа до Нормандии заняла пять мучительных дней. Карета тащилась медленно, увязая в осенней грязи, и Микаэль де Бомон, двадцатидвухлетний граф, пятый в своём роду носитель этого имени, смотрел в окно на проплывающие мимо пейзажи с мрачным презрением. За окном тянулись бесконечные поля, уже убранные, голые и мокрые. Изредка попадались деревушки с каменными домами под шиферными крышами, где крестьяне в деревянных сабо провожали карету долгими взглядами. — Мне осточертело это, с позволения сказать, путешествие, — пропишел Микаэль, когда карету затрясло на плохой дороге. — Осточертела эта грязь, эти плебеи… — Терпение, граф, — старый камердинер Батист, сидевший напротив, развернул карту, — к вечеру будем в долине реки Отьон. Замок графа Сомнуса стоит на холме, с видом на деревушку Мазе. Места там красивые, хотя диковатые. — Ты бывал там прежде? — спросил Микаэль, не отрываясь от окна. — Никогда, — Батист покачал головой. — О графе Сомнусе мало известно. Он редко бывает в Париже, не посещает Версаль, не ищет милостей короля. Живёт затворником в своём замке уже... — старик задумался, — говорят, очень давно. Говорят, ещё до Людовика о нём ходили слухи. — Выходит, граф очень стар, — задумчиво протянул Микаэль. — Что ж, это замечательно. Надеюсь, старик уже окончательно тронулся умом. И какие же слухи о нём ходили, Батист? — с весельем отозвался Микаэль. — Всякие, — уклончиво ответил Батист, удивлённый переменой его настроения. — Люди любят придумывать небылицы. Но то, что он богат — это точно. Говорят, его предки служили ещё герцогам Нормандским, а сам замок построен на месте древней крепости, помнящей Вильгельма Завоевателя. Микаэль промолчал. Конечно, никакие слухи его не интересовали. Его интересовало только одно: деньги. Граф Сомнус обещал купить его коллекцию. Двадцать полотен фламандских мастеров, которые покойный отец Микаэля собирал десять лет, и за которые он теперь надеялся получить достаточно, чтобы расплатиться с карточными долгами, сделанными прошлой зимой в Париже. Отец, узнай он о его вопиющей беспечности, пришёл бы в ярость. Но отца не было уже три года. Он умер от апоплексического удара, оставив Микаэлю титул, замок в Бретани, который вечно требовал денег на ремонт, и некоторые средства, которыми Микаэль распорядился не слишком рационально. Теперь вместо денег остались долги, о которых Микаэль старался не думать. Если старик отвалит круглую сумму, это решит все проблемы. Предвкушение осветило его почти прозрачные глаза шальным огнем. — Граф, — Батист выглянул в окно, — кажется, мы на месте. Замок возник на холме внезапно, словно отделившись от пелены серого октябрьского тумана. Он стоял на вершине, окружённый вековыми дубами, которые в это время года горели золотом и багрянцем. Главное здание с двумя большими крыльями, примыкающими к нему под прямым углом, было выстроено в изящном стиле, которому Микаэль не мог подобрать названия. Симметричные фасады, высокие окна, увенчанные фронтонами, шиферная кровля, на которой поблескивали флюгера в виде геральдических лилий. Карета въехала в ворота, и Микаэль увидел ров — широкий, заполненный тёмной водой, в которой отражались голые ветви деревьев. Подъёмный мост, давно уже не поднимавшийся, вёл прямо к парадному входу, украшенному массивными каменными колоннами. — Какой стиль? — спросил Микаэль у Батиста, пытаясь определить эпоху. — Трудно сказать, граф. Тут смешано всё — и средневековье, и Ренессанс, и наше время. Похоже, каждый владелец добавлял что-то своё. Они остановились у крыльца. Дверь открылась прежде, чем лакей успел спрыгнуть с козел. На пороге стоял дворецкий. Это был худощавый человек неопределённого возраста, с лицом, которое можно было назвать красивым, если бы не болезненная бледность, заостряющая черты. — Граф де Бомон, — произнёс он с лёгким поклоном. — Господин ожидает вас. Прошу следовать за мной. Внутри замок оказался ещё более удивительным, чем снаружи. Микаэль присвистнул, проигнорировав осуждающий взгляд камердинера. Батист вечно пытался учить его хорошим манерам. Они прошли через анфиладу комнат, каждая из которых была обставлена с той тщательной заботой, какая бывает только в домах, где вещи любят и хранят веками. В большой гостиной стены были обиты шёлковыми панелями нежно-голубого цвета с вытканными букетами роз, а мебель красного дерева работы лучших парижских мастеров — Гурдена, Русселя, Бланшара — блистала чистотой, словно её расставили сегодня утром. Микаэль жадно пожирал убранство глазами и надеялся, что старый хозяин окажется совершенно безумным и не устоит перед его демоническим обаянием. Это сыграло бы на руку. Над камином висело огромное зеркало, составленное из пяти отдельных частей — по старинной технологии, когда ещё не умели делать цельные стекла большого размера. В нём отражались свечи канделябров, и их огни множились, создавая иллюзию бесконечного пространства. В библиотеке его ждал сюрприз. Стены от пола до потолка были заставлены книгами в кожаных переплётах с золотым тиснением, и среди них Микаэль заметил тома, которые считались утерянными ещё при жизни отца. — У вас впечатляющее собрание, — не удержался он, мысленно уже выставляя имущество на торги. Дворецкий, шедший впереди, обернулся: — Господин собирал его триста лет. Микаэль рассмеялся, принимая это за шутку. Они поднялись по лестнице на второй этаж, где располагались жилые покои. Здесь было теплее — в каминах горели дрова, пахло воском и сушеными травами. Дворецкий открыл дверь в комнату, которая явно предназначалась для гостей. — Ваши апартаменты, граф. Ужин будет подан в семь. Господин примет вас после. — Премного благодарен, — Микаэль отвесил поклон и усмехнулся. — Буду с нетерпением ожидать. Микаэль закрыл дверь и осмотрелся. Над комодом висело зеркало, и он не отказал себе в удовольствии полюбоваться тем, что увидел в отражении. Роскошные белокурые волосы волнами спадали на плечи. Рубашка чистейшего шелка открывала белоснежную шею и тонкие ключицы. Микаэль был хорош собой, и хорош настолько, что в свои двадцать два уже разбил столько сердец, что потерял им счёт. Однако до его сердца ещё никому не удавалось добраться, чему Микаэль был рад. Покойный отец говорил, у него нет сердца. Может, старик был прав? В семь ровно, когда Микаэль спустился в столовую, граф Сомнус уже ждал его. Он стоял у камина. Высокий, худой, в тёмно-синем сюртуке с серебряным шитьём, какие носили при дворе Людовика Тринадцатого, а не нынешнего короля. Волосы его, совершенно белые, были убраны в низкий хвост, и в свете свечей его лицо казалось высеченным из старого мрамора — те же резкие тени, та же холодная белизна и неподвижность. Сомнус не был стар, и Микаэль разозлился на старого Батиста за нелепые сплетни и призрачную надежду, которая теперь растаяла, словно пар. — Граф де Бомон, — голос у него оказался низким, чуть хрипловатым, с неуловимым акцентом. Микаэль попытался разобрать, но не смог. — Я рад, что вы приняли моё приглашение. — Честь для меня, граф, — Микаэль поклонился со всем изяществом, на которое был способен. — Прошу к столу. Ужин был великолепен. Суп из дичи, форель в миндальном соусе, жаркое из фазана, сыры, фрукты, и всё это запивалось бордо такого года, что Микаэль, считавший себя знатоком, не мог даже определить его возраст. Сомнус ел мало. Он лишь пригубил суп и отпил глоток вина. Остальное время пристально смотрел, как ест гость, и задавал вопросы. — Вы любите искусство, граф? — Страстно, — ответил Микаэль, увлечённый фазаньей ножкой. — Моя коллекция фламандцев — лучшее, что у меня есть. — Я видел каталог, который вы прислали, — Сомнус улыбнулся, и от этой улыбки Микаэлю вдруг стало холодно. — Прекрасные полотна. Особенно тот Рубенс — эскиз к «Саду любви». Я давно искал именно этот вариант. — Он ваш, — Микаэль махнул рукой. — Если цена устроит. — Цена устроит, — кивнул Сомнус. — Но я хочу предложить вам нечто большее, чем просто деньги. — Что именно? — Погостить у меня подольше. Месяц, два, сколько захотите. Я редко встречаю людей, с которыми можно говорить об искусстве. Мои соседи... — он поморщился, — провинциальные дворяне, которых интересуют только охота и сплетни. Микаэль задумался. Возвращаться в Бретань не хотелось — там ждали кредиторы и пустое поместье, в котором гуляли сквозняки, хотя он и мечтал поскорее оказаться в игорном доме с приличным запасом денег в руках. Долгий путь утомил, и он уже заскучал по светским приёмам, по компании друзей-разгильдяев и очарованных его красотой дам. Однако здесь было тепло, уютно, сытно, и хозяин, хоть и странный, казался образованным и интересным собеседником. К тому же, баснословно богатым. Этот аргумент сыграл заключительный аккорд. — С удовольствием, — ответил Микаэль, предчувствуя головокружительное везение. Днём они гуляли по парку, который, как выяснилось, планировал сам Ленотр, королевский садовник, и который теперь, хоть и заросший, всё ещё хранил следы былого величия. Сомнус знал каждое дерево, каждую статую и фонтан, о чем не прекращал болтать. Микаэль изображал заинтересованность, хотя у него заканчивалось терпение. — Здесь, — указывал Сомнус тростью, — принцесса Мария де Гиз играла в шары с герцогом де Лонгвилем. А здесь, у этого каштана, останавливался сам Генрих Четвёртый, когда охотился в наших лесах. — Вы так много знаете об истории этого места, — заметил Микаэль. — Как увлекательно. Как наплевать. — Я живу здесь давно, — уклончиво ответил Сомнус. — Очень давно. По вечерам они сидели в библиотеке, пили портвейн и говорили о живописи, о литературе и музыке. Сомнус знал такие подробности о жизни старых мастеров, какие не встречались ни в одном справочнике, и Микаэль начал подозревать, что граф сочиняет. Впрочем, ему было всё равно. Он лишь делал вид, что внимательно слушает. — Рубенс, — говорил Сомнус, задумчиво глядя на огонь, — писал свои эскизы с невероятной скоростью. Он говорил, что идеи приходят к нему во сне, и если не записать их сразу, они исчезают навсегда. Я видел его однажды... в Антверпене. — Вы были в Антверпене? — удивился Микаэль. — Давно, — Сомнус отпил портвейн. — Очень давно. Вы были ребенком. — Он и сейчас ребенок, — с усмешкой заметил Батист, и Микаэль наградил его ледяным взглядом. В последнее время старик слишком много себе позволял. — Не отправиться ли тебе в Бретань, Батист? Действуешь мне на нервы, — заметил Микаэль, откидываясь на спинку кресла. Батист нахмурился. — Вы слишком грубы, граф. Разве ваш отец… — О, не будьте строги, — Сомнус поморщился, и в его глазах вспыхнуло искреннее веселье. — Простите господину его молодость и некоторую горячность. Вы и правда можете уехать, если угодно. Граф будет в полной безопасности. Я ручаюсь. Батист умоляюще глянул на Микаэля, но тот уже отвернулся, сверля взглядом полотна итальянских мастеров. Впрочем, ему было плевать на живопись. Батист вечно портил ему настроение, как и отец, как и мать с её бесконечными нудными проповедями. Он вдруг подумал, что один Сомнус понимает его, и это осознание вызвало усмешку. Может, он вообще останется здесь навсегда. Ночью Микаэль не спал. Он лежал в постели, слушая, как ветер шумит в ветвях старых дубов, и думал о странностях этого дома. О богатстве, которое само шло к нему в руки, и это восхитительное чувство пускало по костям приятную дрожь. Сомнус был без ума от него, Микаэль знал. Теперь он раздумывал, как использовать это расположение наилучшим образом. В коридоре послышались шаги. Тихие, почти неслышные, но Микаэль почему-то знал, что они принадлежат хозяину. Дверь открылась. На пороге стоял Сомнус. Он был в ночном халате из тёмно-синего шёлка, с распущенными волосами, падавшими на плечи седыми прядями. В свете свечи, которую он держал в руке, его лицо казалось лицом мертвеца. — Вы не спите, граф, — сказал он. — Я чувствую. — Не спится, — ответил Микаэль, садясь на кровати. — Это бывает, — Сомнус вошёл и сел в кресло у камина, который уже догорал. — В новом месте, с новыми мыслями. Впрочем, мне тоже не спится. Позвольте составить компанию вашей бессоннице. Он не спрашивал разрешения, и эта наглость показалась Микаэлю очаровательной. Он сел на край постели, ничуть не стесняясь того, что был лишь в свободных брюках. Взгляд Сомнуса очертил его плечи и пресс, и только после этого Микаэль соизволил накинуть расшитый халат из чистого шёлка. Они молчали долго. Потом Сомнус заговорил: — Вы задаёте себе вопросы, граф. Я вижу это по вашему лицу. О том, кто я. О том, что здесь происходит. — Да, — ответил Микаэль. — Очень интересно. Он не задавал никаких вопросов, но спорить не стал. — Я отвечу, — сказал Сомнус. — Но не сейчас. Сначала вы должны понять одну вещь: мир не таков, каким вы его себе представляете. Есть вещи, о которых не пишут в книгах и не говорят в салонах, хотя, наверное, вам и не следует забивать ими свою очаровательную голову. Вы ведь знаете, что вы совершенно очаровательны? Микаэль знал, но удержался от того, чтобы признать это. Лишь усмехнулся и опустил глаза, прекрасно зная, что выглядит как невиннейший из всей своры ангелов в этот момент. — Какие вещи? — тихо спросил он. — Те, что живут в темноте, — Сомнус улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло что-то острое, хищное. — Те, что старше людей. Те, что пьют кровь, чтобы жить. Вот такие забавные истории, мой милый мальчик. В старых книжках пишут и не такое. Микаэль смотрел на него, и сердце настороженно замерло. Нет, Сомнус не был стар, но безумен — определённо. — Шутите? — Никогда, — Сомнус покачал головой. — Я говорю правду. Всегда, но вам — особенно. Так вышло, что вы мне кое-кого напоминаете. — Кого же? — сухо спросил Микаэль. — Мою милую сестрицу Астрею, — Сомнус широко улыбнулся, обнажая зубы, которые в свете камина показались желтыми. — Вы так же восхитительно невинны, мой друг, хотя в душе вы и не такое незамутнённое создание, как она. В отличие от неё в вас есть стержень. Вы знаете, что вам нужно, так? Микаэль кивнул. — Ваша сестра умерла? — О, вовсе нет. Мы… не общаемся. Но это не имеет значения, — Сомнус махнул рукой. Затем усмехнулся, слегка наклоняя голову вниз. — Так что же вам на самом деле нужно, граф? Что вас волнует? — Меня ничего не волнует, — отозвался Микаэль, и правда слетела с языка так легко, словно он общался со старым другом. — Кроме, разве что, денег. Я задолжал в Париже серьёзным людям. — Какая досада, — протянул Сомнус. — Сколько вам нужно? — Двадцать пять тысяч ливров, — с готовностью ответил Микаэль. Озвученная вслух, эта сумма показалась ещё более неподъёмной. Сомнус кивнул. — Вы живёте с размахом, — одобрительно усмехнулся он. — Мне это нравится. Вы получите всю сумму и даже больше. Это я вам обещаю. — Вы покупаете картины? — О, что вы. Картины — ваше наследие. Они останутся здесь, но я хочу, чтобы вы понимали, что они всегда ваши. Добрых снов, граф. Надеюсь, теперь вы уснете сладко. — Не сомневаюсь, — Микаэль искренне улыбнулся. — Вы очень щедры, граф Сомнус. — Это пустяки. Вы стоите гораздо, гораздо больше. Он поднялся и вышел так же бесшумно, как вошёл. Микаэль остался один, глядя на догорающий огонь. Через неделю он получил письмо из Парижа. Его долг удивительным образом оказался уплачен. Старый Батист вернулся в поместье и писал о том, что начал восстановительные работы в ожидании юного господина, попутно выражая надежду, что Микаэль скоро вернется домой. Его послание отозвалось внутри щемящей тоской. Микаэлю и правда осточертел этот старый замок, как осточертел Сомнус с его болтовнёй, хотя он и был благодарен ему за щедрость. Микаэль поморщился, откидываясь на подушки. Он недолго подумал и пришёл к выводу, что уже отплатил Сомнусу своим временем и компанией, так что теперь он намеревался вернуться домой. Тогда он ещё не знал, что больше не увидит ни старика Батиста, ни имения в Бретани таким, как он его помнил. В ночь перед отъездом дверь распахнулась. Сомнус вошел стремительно, как буран. Полы халата развевались за ним, словно крылья большой хищной птицы. Микаэль замер с гребнем в руках. Вид графа настораживал. Тот был в бешенстве. — Значит, вы решили покинуть меня? — отчеканил он, падая в кресло так, что ножки жалобно скрипнули о каменный пол. Микаэль смерил его ледяным взглядом. — Да, дела не ждут. Благодарю за ваше гостеприимство. Сомнус фыркнул. — Ты мог получить куда больше, чем жалкие двадцать пять тысяч. Это пустяк. Я могу дать тебе больше. — Вы очень добры. Но мне ничего более не нужно. — Я знаю, что тебе нужно, — Сомнус горько усмехнулся и встал, в шва шага оказываясь рядом. Микаэль инстинктивно прижался к изголовью кровати, но разгневанный граф неумолимо нависал над ним, словно ледяная громада. — Что вы себе позволяете? — нахмурился Микаэль. А потом замер. В неверном свете камина блеснули клыки. Он не успел среагировать. Острая боль обожгла шею. Он толкнул Сомнуса, но тот не двинулся с места, и вскоре по телу понеслась волна удивительного тепла. Он прикрыл глаза, растворяясь в дурмане. Как во сне Микаэль видел, что Сомнус полоснул ногтем по собственному предплечью и прижался раной к его губам. Микаэль почувствовал привкус крови. Терпкий, горький. Он не мог отодвинуться и послушно пил, а Сомнус все никак не оставлял его шею, и лишь это прекрасное чувство заставляло Микаэля остаться в сознании. — Ты мой теперь, — прошептал Сомнус, отстраняясь. — Навечно. — Зачем? — прошептал Микаэль, чувствуя, что разум поглощает спасительная тьма. — Потому что ты мне понравился, — ответил Сомнус, и Микаэль слышал его голос как будто издалека. Глаза закрылись, и он ясно чувствовал приближение смерти. — Потому что в тебе есть что-то, чего нет в других. И потому что я устал быть один.