Пташка

Месопотамия, г. Багдад

Зима 1258 года

Ветры с северных гор несли ледяной воздух в долину Тигра, и по утрам вода в фонтанах дворцов покрывалась тонкой изморозью. Сады, зеленеющие круглый год, теперь стояли голыми и мёртвыми, а пальмы поклонялись земле, будто предвещая скорую смерть. Сомнус шёл знакомыми коридорами. Ветер трепал волосы, стянутые в простые косы, и полы хлопковой накидки развевались за его спиной словно крылья. У покоев сестры он замер, затем уверенно вошёл внутрь. Астрея стояла у окна и смотрела на реку. Тигр сегодня был особенно неспокоен. Тёмные воды неслись, вздуваясь от проливных дождей, и в их шуме слышалось что-то зловещее. Предостережение. — Сестра, — мягко позвал Сомнус. — Ты опять не спишь. Она обернулась. Сомнус увидел её прекрасное лицо и застыл. Все невзгоды оставили его, подчиняясь древнему колдовству. Сестра была похожа на него самого, словно отражение в неровной глади воды. Те же белые, почти прозрачные волосы, спадающие на плечи тяжёлыми прядями. Та же бледная кожа, через которую, если присмотреться, можно было различить голубоватое кружево сосудов. Те же глаза с розоватым отливом, из-за чего слуги во дворце шёпотом называли их «детьми луны». Конечно, никто не осмелился бы сказать этого вслух. Их отец, Ашур-нацир-пал, носил имя древних царей Ассирии и принадлежал одному из знатных родов Месопотамии. Его предки служили Абассидским халифам, когда те строили Багдад. С тех пор влияние их семьи лишь росло. Впрочем, теперь это было не важно. — Здесь холодно, — сказала Астрея. — Мне никак не уснуть. — Холодно везде, — Сомнус подошёл к окну, встал рядом. В сером свете лицо сестры казалось неземным, сотканным из тумана. — Видишь, как город замер? Все ждут. — Монголов? — Их. Хулагу-хан уже близко. Говорят, его армия идёт с востока, как саранча, пожирая всё на своём пути. Астрея промолчала. Её пальцы сжали перила балкона, и Сомнус пожалел о своей откровенности. Стоило держать язык за зубами. Он выпрямился и подумал о том, что их род, ведущий начало от древних царей Вавилона, пережил столько завоевателей — персов, греков, парфян, арабов. Неужели теперь настал черёд монголов? Он вдохнул и повёл головой. Поднял с постели одеяло, накинул на плечи сестры, и она поблагодарила его коротким кивком. — Мать зовёт нас, — сказал Сомнус. — Она хочет говорить. Вместе. — Вместе, — эхом отозвалась Астрея. — Хорошо. Тень от пушистых ресниц легла на её лицо. Сомнус залюбовался и замер. Их мать говорила, что в древнем Египте таких, как они, считали благословенными. Рождёнными от богов. Детьми Ра, которые приходят в мир, чтобы править. Там, на берегах Нила, фараоны брали в жёны своих сестёр, чтобы сохранить кровь чистой, чтобы божественная суть не расплескалась по недостойным сосудам. В Багдаде же их называли проклятыми. Шейхи отводили взгляды, когда они проходили мимо. Муллы шептали молитвы, отводя сглаз. Только друг в друге они находили убежище. Но Сомнусу было достаточно. Их мать, Нинхурсаг, жила в самой старой части дворца — в башне, сложенной ещё из камней, оставшихся от вавилонских строений. Никто не знал точно, сколько ей лет. Говорили, что она помнила ещё последних халифов из дома Омейядов, а может, и того больше. Сомнуса раздражали нелепые слухи, хотя в чём-то он был согласен. Нинхурсаг была странной женщиной. Кожа её была темна, как у всех южан, но глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, как у кошки — казались ему безумными. Она была ведьмой. В Багдаде это знали все, и, конечно, боялись. Нинхурсаг умела лечить такие болезни, перед которыми лучшие лекари города разводили руками, и предсказывать будущее с пугающей точностью. Теперь она предсказывала им смерть. Сомнус чувствовал, и больше всего на свете ему хотелось, чтобы Астрея осталась в своих покоях. Но он не имел над сестрой такой власти. Вдвоём они вошли в башню, поднялись по винтовой лестнице, выложенной из обожжённого кирпича. Наверху, в круглой комнате, где стены были расписаны знаками, которых Сомнус не понимал, ждала мать. Нинхурсаг сидела на подушках, укутанная в тёмно-синюю шерстяную накидку, расшитую таинственными узорами. В руках она держала чашу с дымящимся зельем, от которого пахло полынью и чем-то ещё, о чём Сомнус старался не думать. — Дети мои, — сказала она. Голос её звучал тихо, но с такой силой, что слова, казалось, сдвинули камни стен. — Время пришло. — Мать, — Сомнус опустился перед ней на колени. — Что ты видишь? — Я вижу кровь, — ответила Нинхурсаг. — Много крови. Город падёт. Дворец сожгут. Ваш отец умрёт сегодня, защищая то, что любил. Вы умрёте с ним. Сомнус почувствовал, как земля ушла из-под ног. Он бросил короткий взгляд на Астрею. Та схватилась за стену, чтобы не упасть на пол, и Сомнус дёрнулся к ней, подхватывая за талию. — Отец? — прошептала Астрея. — Нет... — Да, дитя моё, — голос Нинхурсаг чуть смягчился. Сомнус сжал зубы. Им грозила верная смерть, а сестрица заботилась об отце. Как и всегда. — Я видела это много раз. В моих видениях вы все мертвы. — Тогда зачем ты позвала нас? — спросил Сомнус, сверкнув глазами. — Чтобы забрать и надежду? — Я позвала вас, чтобы дать её, — Нинхурсаг поднялась с подушек, и в свете масляных ламп её тень на стене казалась огромной, неестественной, очертаниями напоминая хищную птицу. — Вы — мои дети. Моё продолжение. Я не дам вам погибнуть. Я пойду против судьбы, чего бы мне это ни стоило. Она подошла к сундуку, окованному медью, открыла его дрожащими руками. Внутри лежали свитки, амулеты, сушёные травы, кости животных и что-то ещё, что Сомнус не мог разглядеть в полумраке. — Я подарю вам проклятие, — сказала мать, поворачиваясь к ним. — Самое сильное из всех, что знаю. — Проклятие? — переспросил Сомнус. — Зачем нам проклятие? Ты сошла с ума, женщина? — Чтобы выжить, — Нинхурсаг посмотрела на него долгим взглядом. — Монголы не щадят никого. Ни женщин, ни детей, ни стариков. Они убьют вас, как только найдут. Но если вы станете другими... если кровь ваша изменится... они не смогут причинить вам вреда. — Другими? — прошептала Астрея. — Бессмертными, — ответила мать. — Вечно живущими. Пьющими кровь, чтобы существовать. — Это... это чудовищно, — выдохнула Астрея, отшатнувшись назад. Сомнус поймал её в клетку рук и прижал к себе, ощущая слабую дрожь. Ей было страшно. Он хотел забрать этот страх, но не мог. — Вовсе нет, — отрезала Нинхурсаг. — Чудовищно — умирать в твоём возрасте от стрелы монгола, исчезнуть бесследно, словно тебя никогда не было. А то, что предлагаю я, это дар. Страшный, тяжёлый, но дар. — Мы станем бессмертными, — тихо сказал Сомнус, словно пробуя это слово на вкус. — Какова цена? — Кровь, — ответила мать. Она хотела сказать что-то ещё, но Астрея прервала её, выступая вперёд. — Цена? Ты ещё и торгуешься? — она развернулась и ткнула Сомнуса в грудь. — Если судьба моя умереть, я… Она замолчала, смаргивая выступившие слёзы. Сомнус вновь привлёк сестру к себе, на этот раз мягко и нежно. Она не противилась. — Что будет, если мы не захотим принять твой дар? — спросил Сомнус. Он сказал это ради Астреи, ради того, чтобы увидеть вспышку надежды и благодарности в её глазах. Которая, впрочем, тут же угасла. — Тогда вы умрёте сегодня, — мать пожала плечами. — Выбор за вами. Я не могу сделать его за вас. В комнате стало тихо. — Вместе, — Астрея первой нарушила молчание, ухватив брата за руку. — Что бы ни случилось, мы будем вместе. Сомнус кивнул. Нинхурсаг тоже кивнула, словно ждала этого ответа. Ночь была холодной и звёздной. Они вышли на крышу втроём. Сомнус смотрел на луну, огромную и жёлтую, висящую над Багдадом, как глаз мёртвого бога. Внизу город готовился к последней битве. Лязг оружия, крики командиров, плач женщин; звуки смешивались и казались незначительными, бесконечно далёкими, словно больше не имели к ним отношения. Нинхурсаг развела костёр в каменном очаге, бросила в него сухие травы. Дым поднимался к небу и пах так горько, что у Сомнуса засвербело в носу. — Разденьтесь, — велела мать. — Донага. Они повиновались. Холодный ветер обжигал бледную кожу, но ни один из них не дрожал. Сомнус скользнул взглядом по телу сестры. По её нежной, едва наметившейся груди, по узким бёдрам. Она стыдливо опустила глаза, и он отвернулся. Нинхурсаг обмакнула кисть в чашу с тёмной жидкостью и начала писать на их телах знаки — на лбах, на груди, на руках, на ногах. Письмена были древними, такими, каких Сомнус никогда не видел, и каждое прикосновение кисти отдавалось холодом в самой глубине души. — Это кровь, — сказала мать, заметив его взгляд. — Моя кровь. В ней сила многих поколений. Когда письмена были завершены, Нинхурсаг встала между ними, подняла руки к луне и начала петь. Её пение было похоже на заклинание. Воздух вокруг них сгущался, становился плотным, почти осязаемым. Луна, казалось, приблизилась, заливая их фигуры ледяным светом. — Кровь от крови, плоть от плоти, — зашептала Нинхурсаг. — Душа от души. Да будете вы вечно жить, вечно искать, вечно голодать. Да не коснётся вас смерть, да не сломит вас время. Идите во тьму и станьте её детьми. Она взяла кинжал с рукоятью из обсидиана и полоснула себя по руке. Из разреза хлынула тёмная, почти чёрная в лунном свете кровь. — Пейте, — велела она, поднося раненую руку сначала к губам Астреи, потом к губам Сомнуса. — Пейте мою кровь. В ней ваше спасение. Сомнус пил. Вкус был странным. Металлическим, горьковатым, но в то же время сладким, как самый дорогой мёд. С каждым глотком по телу разливалось незнакомое, живительное тепло. Когда они напились, Нинхурсаг отступила на шаг. Лицо её было бледно, руки дрожали, но глаза горели торжеством. — Свершилось, — сказала она. Внизу, в городе, раздались крики. Монголы ворвались в Багдад. — Идите, — зашептала Нинхурсаг, коротко обнимая обоих. — Бегите через пустыню. На восток, к горам. Там найдёте того, кто научит вас. — Научит? — Астрея моргнула, на ходу застёгивая одеяние. — Есть ещё такие как мы? — Немного, но есть, — подтвердила мать. — Это древнее колдовство. Куда древнее их и меня. Идите. Я останусь здесь. — Нет! — воскликнула Астрея. — Ты пойдёшь с нами! — Нет, дитя, — Нинхурсаг покачала головой. — Мой путь закончен. Я слишком стара и слишком устала. Мне предначертано умереть сегодня. — Мы не оставим тебя! — Оставите, — мать посмотрела на неё с такой любовью, что у Сомнуса сжалось сердце. — Вы должны. Ради всего, что мы потеряли. Живите. И никогда не забывайте, кто вы. Она поцеловала их лбы холодными, как у мёртвой, губами. — А теперь бегите. Быстро. Пока они не поднялись сюда. Астрея и Сомнус переглянулись и побежали. С крыши на крышу, по переходам, через потайные двери, которые они изучили за эти годы во время совместных игр. Близость сестры создавала иллюзию, что они снова стали детьми, и Сомнус хотел бы в это поверить. Но внизу по-настоящему горел город, крики умирающих смешивались с воем ветра и грохотом падающих стен. Они выбежали за город тайными тропами и помчались в пустыню, ощущая небывалую силу, рвущую жилы, и холодные пальцы друг друга, сплетённые намертво и навечно. Багдад за их спинами полыхал.

***

Англия, Уэкфилд

Осень 1887 года

Одри сидела на диване с идеально прямой спиной. Сомнус полулежал в кресле возле камина, Рут продолжала стоять, перебирая белыми пальцами складки платья. — Вы любили свою сестру, — тихо сказала Одри. — Что изменилось потом? — Всё изменилось, — небрежно бросил Сомнус. Он задумался, словно не хотел продолжать, но желание высказаться всё-таки пересилило его раздражение. — Мы провели вместе немало лет. Ты не поймёшь, но за это время чувства между людьми превращаются в сплав из всего, что человеку дано испытать. Любовь, ненависть, раздражение, восхищение, злость. В моём сплаве всегда было больше любви. Я хотел только одного — быть со своей сестрой. Но наши взгляды на способы поддержания жизни оказались несовместимыми. — Способы… Астрея отказалась пить кровь людей? — догадалась Одри. Сомнус кивнул. — Она так и не выпила ни капли человеческой крови, — заметил он с горечью. — Сестрица смотрела на меня как на монстра, и вскоре наши пути разошлись. Я пытался вразумить её, но она с детства была упрямицей. Её любовь к людям была безумием. Она лечила больных, таскалась со смертными, как с родными детьми. Это не могло закончиться хорошо, я предупреждал. Но ей было плевать. Сколько бы раз люди не пытались уничтожить Астрею, завладев нашим секретом из-за её неосторожности, она прощала им всё. Только я оставался для неё вечным чудовищем. — Ты и есть чудовище, — прошептала Одри, стараясь потянуть время. — Ты обратил Микаэля. — Микаэль прожил прекрасную жизнь, — возразил Сомнус, сверкнув глазами. — Если подумать, за срок, отведённый смертному, он никогда не стал бы тем, кто он есть. Да и, к тому же, говоря о чудовищах, — он усмехнулся. — Малек тоже отнюдь не поклонник диетического питания. Аппетит у него всегда был отменный. — Какие у них отношения? С Астреей, — спросила Одри. Ей не хотелось говорить о Малеке, и вместе с тем сердце трепыхало при мысли о том, что она может приблизиться к разгадке его мотивов. Словно разум искал ему оправдание. Одри ненавидела себя за это, но снова и снова воскрешала перед мысленным взором его отрешённый образ. Он предал её. Он. Её. Предал. Почему она так хотела забыть об этом? — Я был против, чтобы Астрея вообще обращала кого-либо, — Сомнус пожал плечами. — Она не умела быть осторожной. Большинство её созданий я сам и убил в конечном итоге. Но маленький Шехзаде был другим. Сообразительным. Они странствовали с Астреей, а потом его ранил бешеный зверь во время охоты, и сестрица не захотела расстаться с любимой игрушкой. Впрочем, Астрея быстро поняла, что он не такой, как она. И никогда не станет таким. Хотя Малек пытался не убивать, но голод всегда сильнее. Астрея была разочарована. Она бросила его, а мальчишка гонялся за ней по всему свету, никак не мог оставить в покое. В конце концов она снова попыталась обратить какого-то несчастного, но я не позволил. Мне пришлось заточить сестру там, где никто её не найдёт. Всё же она угроза для меня и моих детей. — Но Малек выпустит её, — с сомнением потянула Одри, сжимая пальцы так сильно, что щёлкнули суставы. — Вы же дали ему координаты. — Мы договаривались, что я укажу её местоположение, — Сомнус осклабился. — Но я не говорил, что он сможет выпустить её. Астрея погребена на морском дне под километрами водяной толщи. Даже если он спустится за ней лично, давление не позволит ему вернуться назад. И они останутся под водой навеки. Не в силах умереть и не в силах жить. — Ты чудовище, — прошептала Одри. Простое осознание прибило её к месту, и холод поднялся по позвоночнику, лизнув затылок. Впервые она подумала о том, что Малек может и не вернуться. Даже сейчас ей хотелось расплакаться при мысли об этом. Даже сейчас, когда ненависть к нему была жгучей и горькой, оседающей на корне языка, как полынный сок. Сомнус не ответил. Дверь распахнулась, в гостиную вошли трое. Фэрфаркс вёл под руку леди Уинстон-Грей, насвистывая незамысловатую мелодию. Он улыбался и казался вполне расслабленным, его спутница же едва стояла на ногах. Рядом с ними чинно вышагивал Ричард Хэмптон. Прежде Одри никогда не заостряла на нём внимание, но сейчас неестественная бледность кожи бросалась в глаза, и ей стало очевидно, что Хэмптона обратили не так давно. Его лицо привычно кривила гримаса глубокого отвращения к происходящему, однако пятно крови в углу рта выдавало его причастность. Мисс Уинстон-Грей была даже бледнее Рут, и, переглянувшись с дочерью, что-то беззвучно прошептала. Рут вздрогнула. Новая волна рыданий заставила её спрятать в ладонях лицо. Фэрфакс и Хэмптон были вампирами. Не в силах вымолвить и слова, Одри смотрела, как Фэрфакс стирает тонкую струйку крови с подбородка, как элегантно поправляет цилиндр и падает в кресло около Сомнуса. Тот поприветствовал его коротким кивком. Хэмптон задержался возле леди Уинстон-Грей и припал к её шее. Она вздрогнула, но не вскрикнула. Её ресницы затрепетали, слабая улыбка тронула губы. Одри словно во сне наблюдала, как кровь полилась по её коже, пропитывая белое кружево платья. Зрелище казалось отвратным, и разум отказывался принять, что совсем недавно Малек Синнер проделывал с ней то же самое. — Абрахам, — вкрадчиво произнёс Сомнус. — Мне начинает казаться, что Микаэль не придёт. — Он придёт, — беззаботно отозвался Фэрфакс. Затем пригладил бородку и бросил на Одри короткий пустой взгляд. — Девчонка важна ему. Я наблюдал за ними достаточно, чтобы утверждать это с уверенностью. Сомнус скривился. — Думаю, Микаэль бы подружился с моей сестрицей, — невесело усмехнулся он. — Она тоже питает слабость к убогим созданиям. К счастью, Микаэлю не приходит в голову обращать всех подряд. Одри вздрогнула. Она не знала, что Сомнус намерен делать, но внутренности сжимались от болезненного предчувствия. Может, стоило выпить вампирской крови? Одри осторожно открыла сумку и пошарила в ней рукой, выискивая заветный флакон. Стекло было холодным и гладким. Одри сжала его пальцами. Конечно, подобный манёвр не остался бы незамеченным. В коридоре послышались шаги. Кто-то стремительно приближался, и, судя по звуку, гость был не один. Когда дверь открылась, Одри едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. На пороге стоял Микаэль в компании Давида, Кассиэля и Рафаила. Их лица казались одинаково собранными и строгими, но в глазах Микаэля Одри видела что-то новое. Странный огонь подсвечивал зрачки, словно эмоции, бушующие внутри, искали выход. Приглядевшись, Одри поняла, что с ними кто-то ещё. В тени мелькнула невысокая фигура, затем выступила на свет. Фелония. Она была одета в рубашку и мужские брюки с подтяжками, а в руке зажимала кинжал — точно такой, что дала Одри и что теперь лежал в её комнате в Чёрном Монастыре. Стоило захватить его с собой. Определённо стоило. — Мой мальчик! — Сомнус подпрыгнул. Его лицо задрожало, словно он испытал все эмоции разом. — Я необычайно рад тебя видеть. — Сегодня ты умрёшь, — без предисловий сообщил Микаэль. Он выпрямился, шагая вперёд. Давид держался рядом с ним, неосознанно повторяя каждое движение. Будто они были близнецами, светом и тьмой в смертоносном тандеме. Кассиэль сжимал и разжимал кулаки, и Одри видела, как неровно вздуваются его мышцы, просыпаясь от векового сна. Рафаил остановился позади, явно не понимая, какую роль должен сыграть в развернувшемся действе. В этом они с Одри были похожи. Она хотела подняться, но Фэрфакс оказался рядом с молниеносной скоростью. Ледяная рука сжала её плечо, и он втянул носом воздух над её головой с видом парфюмера, разбирающего запах на составляющие. — Я так не думаю, — весело отозвался Сомнус. — Видишь ли, Абрахам свернёт голову вашей пташке быстрее, чем вы успеете схватить меня. Не хотелось бы лишних смертей, правда? — Чего ты хочешь? — звонко спросила Фелония. Она казалась совершенно бесстрашной, словно тоже была одной из бессмертных монстров, собравшихся под покровом ночи в изящной гостиной. Только кровь, приливающая к её лицу, выдавала истинное положение вещей. Фелония шумно дышала, едва сдерживая гнев. Её напряжённый взгляд мог пригвоздить к месту кого угодно, но Сомнус только осклабился и лениво повёл головой. — Дерзкая, — констатировал он. — Терпеть не могу это в женщинах. — Что тебе нужно? — с нажимом спросил Микаэль. Он начинал терять терпение. Воздух в гостиной стал плотным, звенящим. Одри пыталась вдохнуть, но опасная близость вампира заставляла её осторожничать в каждом движении. Отчаянно хотелось раствориться, оказаться не здесь. Она прикрыла глаза и начала беззвучно молиться. — Мои требования просты и скромны, — отчеканил Сомнус, вмиг становясь серьёзным. — Ты уйдёшь со мной и будешь послушным мальчиком. Девчонка будет жить. Я не причиню ей вреда, даю слово. — Зачем тебе это? — снова встряла Фелония. Судя по лицу Микаэля, его беспокоил тот же вопрос. — Затем, что я заскучал, — Сомнус состроил гримасу. — Затем, что ты мой и всегда был моим. — Ни за что! — Давид выступил вперёд. — Я согласен, — ответил Микаэль. Их голоса слились, прозвучав одновременно, и они недоуменно уставились друг на друга, словно мысленно продолжая свой диалог. Фелония не стала терять времени зря. Она бросилась к Сомнусу. В свете люстры блеснул кинжал, а затем оглушительный хруст костей разбил тишину гостиной. Его рука выбила её плечо из сустава одним небрежным движением. Фелония упала на колени, скуля от боли. Микаэль бросился к ним. Ему потребовалась всего секунда, но этого было достаточно, чтобы Фелония из последних сил вонзила кинжал в живот Сомнуса. Чтобы Сомнус схватил её шею и сжал ладонь. Звук крошащихся позвонков прервал любое движение. Все замерли, наблюдая, как Фелония сползает на пол безжизненной куклой. Рут пронзительно закричала. Одри как будто очнулась от сна. Она медленно опустилась на колени, негнущимися руками цепляясь за ворс ковра. Фэрфакс отвлёкся на Сомнуса, вынимающего из живота кинжал, и Одри успела подобраться к Фелонии. Её глаза закатились. Она умирала. Считанные минуты отделяли её от финального аккорда, а лицо было белым, покрытым влажной испариной. Завязалась драка. Микаэль напал на Сомнуса, Фэрфакс оттащил его, Давид с Рафаилом пришли на помощь. Кассиэль отбросил Хэмптона и толкнул леди Уинстон-Грей и Рут к выходу, закрывая собой. Одри видела их перемещения краем глаза, словно наблюдала за фигурами на шахматной доске. Всё утратило для неё значение. Она мысленно вернулась в тот самый момент, когда они с Малеком останавливали кровь рабочему с лесопилки. Дрожь прошла, уступая место ледяной чёткости мыслей. Одри открыла сумку, достала пробирку и влила содержимое в рот Фелонии настолько глубоко, насколько смогла, внутренне уже почти не надеясь на результат. Холодная рука сжала её плечо. Секунда — и Одри взлетела вверх, словно марионетка, подчиняющаяся воле своего кукловода. Сомнус перехватил её шею и прижал спиной к себе, отступая назад. Одри видела искажённое яростью лицо Микаэля, видела, как растрепанные волосы спадали на его лицо, ставшее непривычно, пугающе хищным. Видела и не верила, что всё происходит с ней наяву. — Я сильнее и старше, когда до тебя дойдёт? — выплюнул Сомнус. Одной рукой он держал её поперек корпуса, вторая спустилась на её шею. Пальцы с обманчивой нежностью скользнули по коже и застыли там, где отчаянно бился пульс. Одри прикрыла глаза. Откуда-то она знала: сейчас всё кончится. Словно в этот самый момент незримые боги застыли в воздухе, решая её судьбу. — Оставь мисс Фелпс, — ровно сказал Микаэль. — Я уйду с тобой. Ты дал слово, что не тронешь её. — Верно, — протянул Сомнус с сомнением. Казалось, он сам не до конца верил, что его план сработал. Резким движением он оттолкнул Одри прочь, и та повалилась на пол, не сумев удержать равновесие. Её падение осталось незамеченным. Сомнус протянул Микаэлю ладонь. — Идём со мной. Рафаил и Давид продолжали схватку с Хэмптоном и Фэрфаксом, передвигаясь по гостиной в смертельном танго. Рафаил и Хэмптон были явно слабее, вероятно, по причине неопытности. Фэрфакс, напротив, чувствовал себя в объятиях родной стихии. Он уклонялся от атак Давида, глаза его сверкали истинным удовольствием. Давид же был непривычно собран. Его выпады были хладнокровными, механическими, и вскоре голова Фэрфакса качнулась, отделившись от тела. Одри с отстранённым интересом наблюдала, как поток крови залил ковёр. Она чувствовала себя очень, очень уставшей, измотанной до предела, и ей казалось, что ничего на свете больше не способно вырвать из её груди вдох изумления. Она ошибалась. Сомнус и Микаэль растворились во тьме, покинув гостиную через окно. Давид рванулся следом, словно ищейка, поймавшая след. Кассиэль всё не появлялся, Рафаил бросился к Хэмптону, но не успел. Тот уже приблизился к Одри, хватая её за плечо. Всё произошло в один миг. Боль обожгла шею, перед глазами заплясали красные пятна. Раздался звон битого стекла, что-то с грохотом рухнуло на пол, но она уже не различала, что происходит. Сознание поглотила тьма. Сквозь зыбкую пелену Одри слышала отдалённые голоса и чувствовала руки на своём теле, а потом появился вкус — терпкий, горький. Она шевелила губами, пытаясь что-то сказать, но слова тонули в потоке жидкости. Запах шафрана и восточных благовоний защекотал ноздри. Сознание слабо покачнулось, будто пытаясь сплюнуть воспоминание. Потом темнота стала окончательной и непроглядной.