В чужом доме

Майк сидел напротив. Уилл чувствовал его взгляд, даже не поднимая головы. Кожей затылка. Каждым нервом. — Руки помой, — вдруг сказал Майк. Уилл поднял глаза. Майк смотрел на него. — Что? — Руки, говорю, помой. Перед едой. Ты с улицы пришел. Уилл посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Он мыл их перед тем, как спуститься. — Я мыл, — тихо сказал он. — Недостаточно, — отрезал Майк и демонстративно откусил кусок хлеба. Карен переводила взгляд с одного на другого, но ничего не сказала. Тед не слушал вообще. Уилл медленно положил вилку, встал и пошел в ванную. Он стоял над раковиной, смотрел на свое отражение в зеркале и не понимал, почему в груди так больно. Всего лишь слова. Он слышал слова и похуже. Но почему-то именно эти, сказанные этим голосом, царапали сильнее всего. Когда он вернулся, Майк уже доедал. Он скользнул по Уиллу взглядом и ничего не сказал. После ужина Уилл поднялся в свою розовую комнату, достал из сумки карандаши и начал рисовать. Руки дрожали, линии выходили кривыми. Он рисовал того, кого видел сегодня — темные волосы, наглый взгляд, и это странное прикосновение, от которого до сих пор горела рука. В дверь снова постучали. Уилл быстро спрятал рисунок под подушку. — Я войду? — без стука уже входил Майк. — Ты уже вошел, — тихо заметил Уилл. Майк усмехнулся. Он подошел к кровати и сел, теперь уже почти вплотную. Уилл вжался в спинку. — Рисовал что ли? Покажи. — Ничего я не рисовал. — Врешь. — Майк наклонился ближе. Его лицо оказалось слишком близко. Уилл видел каждую ресницу, каждую крапинку в глазах. — Ты плохо врешь, приютский. — Не называй меня так, — выдохнул Уилл, сам удивляясь своей смелости. Майк замер. В его глазах мелькнуло что-то… удивление? Интерес? — А как тебя называть? — спросил он тихо.— Уилл? — Он произнес это имя медленно, будто пробуя на вкус. — Уилл Байерс. У Уилла пересохло во рту. Так его имя еще никто не произносил. — Покажи рисунок, Уилл, — попросил Майк. Впервые не приказал, а попросил. И Уилл, сам не понимая зачем, достал рисунок из-под подушки. Протянул дрожащими руками. Майк взял. Смотрел долго. Очень долго. Потом перевел взгляд на Уилла. — Это я? — спросил он. Уилл кивнул, чувствуя, как горит лицо. — Ты хорошо рисуешь, — сказал Майк. И вдруг улыбнулся. Впервые за весь день — не усмешкой, не издевкой, а просто улыбкой. — Оставлю себе. — Это мой… — начал Уилл, но Майк уже свернул рисунок и сунул в карман. — Спокойной ночи, Уилл, — сказал он и вышел. Уилл остался сидеть в розовой комнате, в розовом свете ночника, прижимая руки к груди. На одной горело запястье, которое трогал Майк. На другой — пальцы, которые держали рисунок. Он не знал, что это значит. Он вообще ничего не знал о людях. Но одно он понял точно: в этом доме будет трудно. Не потому что здесь плохо. А потому что здесь есть ОН. А за стеной Майк сидел на своей кровати и рассматривал рисунок при свете лампы. Кривые линии, неуверенные штрихи — и его глаза. Майк смотрел на свое отражение, нарисованное чужими руками, и чувствовал то, чего никогда не чувствовал раньше. Странное, щемящее тепло в груди. —Интересный ты, Уилл Байерс, — прошептал он в темноту. —Очень интересный.