Акварельные Ноты

Внутри школа оказалась именно такой, какой он себе ее и представлял — старой, чуть обветшалой в углах, но наполненной светом. Первый этаж встретил его теплым оттенком слоновой кости, будто стены годами впитывали утреннее солнце. Вдоль коридора тянулись ряды металлических шкафчиков — выцветший голубой, выцветший розовый, кое-где с облупившейся краской и нацарапанными именами. Некоторые были приоткрыты, и оттуда торчали уголки ватманов или рукава чьих-то толстовок. Лестница на второй этаж манила таким же нежным, чуть зеленовато-голубым оттенком — акварельным, размытым, будто эти стены тоже были частью чьей-то картины. Вместе с этим стало ещё хуже. К звукам добавились запахи — кофе из автомата, скипидар, старая древесина и еще что-то неуловимо сладкое. И люди. Их было слишком много. Они неслись по коридорам с нотами и огромными папками, перекрикивались, смеялись, случайно задевали плечами. Уилл вжал голову в плечи и попытался стать невидимым. Он понятия не имел, куда идти. Таблички на дверях ничего не говорили его заспанному мозгу: «Керамическая мастерская», «Класс теории музыки», «Малый концертный зал». Спрашивать дорогу у проносящихся мимо людей было выше его сил — он уже представлял, как открывает рот, а оттуда вылетает только сиплый шепот, и его никто не слышит. Он просто шел. Куда-то. Лишь бы подальше от толпы. Лишь бы туда, где тише. Лестница привела его на третий этаж. Но третий этаж, куда он поднялся, спасаясь от толпы, был другим. Темно-синий. Глубокий, насыщенный, как небо перед грозой или как бархат в старом театре. Здесь даже звуки казались приглушеннее, важнее. Металлические шкафчики сменились деревянными — темными, с медными табличками и цифрами. Ни одного яркого пятна. Только синий, дерево и музыка, плывущая из-за закрытых дверей, Где-то за одной из них кто-то играл на виолончели — низко, тягуче, будто рассказывал грустную историю. Уилл невольно замедлил шаг, прислушиваясь. В конце коридора было окно. Большое, во всю стену. За ним — серое небо и верхушки деревьев. Уилл сел на подоконник, поджал ноги и уткнулся лбом в холодное стекло. Закрыл глаза. Шум в голове начал понемногу стихать. — Заблудился? Голос раздался откуда-то сбоку, совсем рядом. Уилл дернулся так резко, что чуть не свалился с подоконника. Сердце подпрыгнуло к горлу. Парень стоял в нише, почти сливаясь с темно-синей стеной, но стоило ему сделать шаг вперед — и он будто вырезал себя из этого фона. Уилл никогда не думал о парнях в таком ключе, никогда не позволял себе даже мыслей, от которых внутри что-то сжималось, но сейчас поймал себя на том, что просто... смотрит. Майк был выше него, с темными волосами, падающими на лоб чуть небрежно, как будто он только что бежал или играл и забыл их убрать. Брови — четкие, темные — придавали лицу выражение постоянного легкого интереса. Но главными были глаза. Темные, почти черные, они смотрели на Уилла без обычной для незнакомцев оценивающей наглости. Они просто смотрели. Видели. И от этого взгляда у Уилла внутри что-то дрогнуло, как струна, которую задели случайно, но теперь она звенит и никак не может успокоиться. Уилл моргнул. Отогнал наваждение. Что за бред? Он даже не знает этого человека. Но краем глаза все еще отмечал: острые ключицы, выглядывающие из растянутого свитера. Длинные пальцы, сжимающие яблоко. То, как он стоит — расслабленно, но в то же время собранно, будто в любой момент готов сорваться с места или, наоборот, остаться здесь навсегда. — Я... нет, — выдохнул Уилл, чувствуя, как щеки заливает краской. — Я просто... — Заблудился, — повторил парень с легкой усмешкой, но мягко. — Бывает. Со всеми бывает в первую неделю. Ты новенький? Уилл кивнул, не доверяя голосу. — Художник? — спросил парень, окинув его взглядом. Уилл не понял, как тот догадался. Может, по краске под ногтями, которую он так и не отмыл вчера. Может, просто угадал. — Откуда ты... — начал Уилл. — Потому что ты на третьем этаже, — перебил парень, и в его голосе появилась та особенная интонация, с которой объясняют очевидное. — Художники обычно сидят внизу. Первый и второй. У них там студии, свет, мольберты. А у нас тут музыкальный этаж. Пианисты, скрипачи, пара виолончелистов и один псих с тубой, который вечно играет гаммы в семь утра. Я Майк, кстати. Он откусил яблоко — громко, с хрустом, от которого Уилл чуть не вздрогнул снова — и протянул свободную руку. Жест был таким обыденным, будто они знакомы сто лет. Уилл растерянно пожал. Ладонь у Майка была теплой и сухой. — Уилл, — выдавил он. — Слушай, Уилл-с-первого-этажа, — Майк улыбнулся уголками губ, и в этой улыбке не было ничего, кроме простого человеческого тепла. — Хочешь, провожу тебя вниз? А то забредешь еще в мужской туалет, а там наши пианисты курят втихаря. Испугаешься. Уилл моргнул. Он не знал, шутит Майк или говорит серьезно. Лицо у него было такое... спокойное. Будто он никуда не спешил. Будто у него было время сидеть в темно-синем коридоре и разговаривать с незнакомым художником, который забрался на чужой этаж. — Я... да, наверное, — сказал Уилл. — Спасибо. Майк кивнул, откусил еще яблока и, не оборачиваясь, пошел к лестнице. Уилл спрыгнул с подоконника и поплелся следом, чувствуя себя странно. Его только что нашли, вернули в нужное русло и при этом не задали ни одного лишнего вопроса. Это было... непривычно. Они спустились на второй этаж. Здесь снова стало шумно, но теперь Уилл хотя бы узнавал таблички: «Рисунок и живопись», «Скульптура», «История искусств». — Дальше сам? — спросил Майк, останавливаясь у лестничного пролета. — Да, спасибо, — повторил Уилл. Майк смотрел на него еще секунду. Взгляд у него был странный — изучающий, но не навязчивый. Будто он запоминал. — Ну давай, Уилл-с-первого-этажа, — сказал он наконец. — Увидимся. И ушел, даже не обернувшись. А Уилл остался стоять посреди коридора, сжимая лямку рюкзака, и думал: что это только что было? Он не знал. Но впервые за утро шум в голове утих окончательно. Класс рисования находился на втором этаже, в самом конце коридора, где пахло особенно сильно — масляной краской, растворителем и еще чем-то сладковатым, похожим на яблочный сок. Уилл постоял секунду перед дверью, собираясь с духом, и толкнул ее. Внутри было шумно. Не так, как в коридорах — здесь шум был другой, живой, наполненный голосами и смехом. Человек пятнадцать учеников уже сидели за мольбертами, расставленными полукругом. В центре, на небольшом возвышении, стоял пустой стул — видимо, для натурщика. Уилл замер на пороге, чувствуя, как на него оборачиваются. Десяток пар глаз уставились с любопытством. Кто-то шепнул соседу: «Новенький». Уилл сжал лямку рюкзака так, что пальцы занемели. — О, свежая кровь! — раздалось справа. За мольбертами у окна сидели двое. Тот, кто заговорил, был невысоким, с копной кудрявых волос, которые торчали во все стороны, будто он только что сунул палец в розетку. На носу у него сидели очки в толстой черной оправе, а на футболке красовался принт с каким-то научно-фантастическим монстром. Он улыбался так широко и открыто, что Уилл невольно расслабился на долю секунды. Рядом с ним сидел другой парень — полная противоположность. Высокий, темнокожий, с коротко стриженными волосами и внимательными, чуть прищуренными глазами. Он смотрел на Уилла изучающе, без улыбки, но и без враждебности. Просто оценивал. На шее у него висел наушники, из которых доносилось тихое шипение музыки. — Иди сюда, — кудрявый махнул рукой, указывая на свободный мольберт рядом с ними. — Там место есть. Не стой в дверях. Уилл послушно прошел между мольбертами, чувствуя спиной взгляды, и сел на шаткий деревянный стул. Мольберт перед ним был старым, в разноцветных пятнах засохшей краски — наверное, пережил не одного ученика. — Я Дастин, — представился кудрявый, протягивая руку. Рукопожатие у него оказалось крепким, почти деловым. — Это Лукас. Мы тут местные старожилы. Ты новенький в одиннадцатом, да? Слышали краем уха. — Уилл, — ответил он, пожимая руку Дастину, а потом и Лукасу, который кивнул коротко, но руку пожал без колебаний. — Откуда перевелся? — спросил Лукас. Голос у него был низкий, спокойный, чуть хрипловатый. — Из обычной школы, — Уилл поставил рюкзак под мольберт. — Не художественной. Дастин присвистнул. — Смелый. Сразу в одиннадцатый в творческую школу? У нас тут половина с девятого варятся, а ты — прыг с корабля на бал. Ну как тебе вообще? Освоился? Уилл пожал плечами, не зная, что ответить. Он все еще чувствовал себя чужим в этом здании, среди этих стен, среди этих людей. — Да так, — выдавил он. — Нормально. Лукас хмыкнул, но ничего не сказал. Дастин, наоборот, подался вперед, явно не собираясь оставлять новенького в покое. — Слушай, а ты уже с кем-нибудь познакомился? Или мы первые счастливчики? Уилл замялся. В голове всплыло темно-синее пятно третьего этажа, хруст яблока и пара глаз, которые смотрели на него без обычной для незнакомцев настороженности. — Ну... вообще-то вы не первые, с кем я познакомился здесь, — сказал он тихо. Дастин изогнул бровь, отчего его очки съехали набок. — Ого! Конкуренция! И кто же этот загадочный незнакомец, опередивший нас? Уилл понял, что краснеет. Он не знал, почему этот вопрос вызывает такую реакцию, но щеки уже горели предательским жаром. — Его Майк зовут, — сказал он, глядя в пол. — С третьего этажа. Музыкант. Пианист. Лукас вдруг убрал один наушник из уха и посмотрел на Уилла внимательнее. — Майк? Тот Майк? Высокий, темные волосы, вечно в растянутом свитере ходит? — Да, — Уилл поднял глаза. — Ты его знаешь? — Знаю, — коротко ответил Лукас, и в его голосе послышалось что-то странное. То ли уважение, то ли… насмешка? — Он в джазовом ансамбле играет. Талантливый. Слышал его пару раз на концертах. Дастин пододвинул свой стул ближе, явно учуяв интересную историю. — Так рассказывай! Где пересеклись? Как? Он тебя сам нашел или ты его? Уилл не знал, зачем он вообще начал это рассказывать. Но остановиться уже не мог. Слова полились сами — про то, как он забрел на третий этаж, спасаясь от шума, про темно-синие стены, про то, как Майк вышел из ниши, будто материализовался из воздуха. — Он просто стоял там, понимаете? — Уилл смотрел куда-то в сторону, в окно, но перед глазами все еще была та картинка. — В темно-синем коридоре, почти сливался со стеной. А потом шагнул вперед — и будто вырезал себя из фона. У него глаза... такие тёмные, проницательные. И он смотрел так, будто... будто видел меня. Не просто смотрел, а видел. Дастин и Лукас переглянулись. — И он заговорил первый, — продолжал Уилл, не замечая их взглядов. — Спросил, не заблудился ли я. И предложил проводить. Вы понимаете? Мы знакомы две минуты, а он уже говорит про носки. Будто мы старые друзья. Будто ему не все равно. Уилл наконец перевел дыхание и повернулся к ним. И увидел их лица. Дастин смотрел на него с выражением, которое нельзя было прочитать однозначно — смесь удивления, веселья и чего-то еще. Лукас просто поднял одну бровь, медленно, почти лениво. Повисла пауза. Слишком долгая. Слишком громкая в своей тишине. — Уилл, — сказал Дастин, и в его голосе проскользнула та особенная интонация, с которой люди сообщают что-то очевидное, — ты только что расписывал его минуты три. Глаза, коридор, носки... — Я просто рассказываю, — Уилл почувствовал, как внутри разрастается холодок. — Что такого? Лукас хмыкнул, надел наушник обратно, но не полностью — оставил одно ухо свободным. Дастин же подался вперед и сказал с той же улыбкой, но теперь в ней проступило что-то острое, почти опасное: — Слушай, я не лезу, но... ты что, гомик? Слово ударило наотмашь. Хлестко. Болезненно. Уилл замер. Внутри все оборвалось и рухнуло куда-то вниз, в живот, холодным тяжелым комом. Щеки вспыхнули так, что, наверное, стало видно даже со стороны. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова не шли. Только пустота и звон в ушах. Что? Он никогда не думал об этом. Никогда не позволял себе думать. Мальчики, девочки — какая разница, он вообще ни о ком не думал в таком ключе. Ему нравилось рисовать. Ему нравилась тишина. Ему нравилось, когда его оставляли в покое. Но сейчас, под взглядом Дастина, внутри что-то дрогнуло. Потому что он вспомнил, как смотрел на Майка. Как замер, рассматривая его лицо. Как отметил про себя серые глаза и длинные пальцы. Как внутри что-то дрогнуло, когда Майк улыбнулся. Это ничего не значит, — закричал он про себя. — Это просто... он просто красивый. Люди замечают, когда кто-то красивый. Это нормально. Но холодок не уходил. Дастин вдруг рассмеялся — громко, заливисто, и толкнул Уилла в плечо. — Да шучу я, расслабься! Ты видел свое лицо? Мы просто прикалываемся. Тут в Лайтвэй всем плевать, понял? Хочешь рисовать голых мужиков — рисуй. Хочешь на пианистов своих пялиться — пялься. Никому нет дела. Лукас фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Дастин просто язык чешет. Не обращай внимания. Но вообще, — он посмотрел на Уилла чуть пристальнее, — ты реально покраснел как помидор. Уилл выдохнул. Медленно. Осторожно. Холодок отступил, но оставил после себя странный осадок — будто что-то важное только что сдвинулось внутри, и он не знал, вернется ли на место. — Я в порядке, — сказал он, и голос прозвучал хрипло. — Просто... не ожидал. Дастин хлопнул его по спине, чуть не сбив с табуретки. — Привыкай, новенький. Мы тут все немного того. Добро пожаловать в Лайтвэй. Уилл отвернулся к мольберту, взял в руки карандаш, просто чтобы занять руки. Они слегка дрожали. Это ничего не значит, — повторил он про себя. — Я просто... я просто рассказывал. И все. Но перед глазами все еще стоял темно-синий коридор и серые глаза, которые смотрели на него так, будто видели насквозь.