Крыши и мельницы

Интерлюдия: два года назад Он проснулся от собственного крика. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине, а в ушах всё ещё стоял звон — тот самый, с которым он провалился в темноту там, в своей прошлой жизни. Перед глазами плыло. Потолок был чужим, белым, с тёмной балкой поперёк — он уже знал это, уже запомнил за те две недели, что провёл в этой квартире. Две недели. Четырнадцать дней, как он открыл глаза в теле Лукаса. Четырнадцать дней, как смотрел в зеркало и не узнавал себя. Четырнадцать дней, как не выходил на улицу. Он сел на кровати, уронил голову в ладони. Дышал. Медленно. Глубоко. Так, как учили когда-то на тренингах по стрессоустойчивости, куда его заставила пойти бывшая девушка. Дурацкие тренинги, думал он тогда. А теперь вот пригодились. Вдох. Выдох. Вдох. Паника отступила ровно настолько, чтобы можно было мыслить. Деньги заканчивались. Он пересчитал мору вчера вечером — жалкая горсть монет в ящике стола. На них можно было прожить ещё несколько дней, если питаться хлебом и водой. Меньше, если покупать что-то ещё. Нужна была работа. Мысль о том, чтобы выйти на улицу, заговорить с людьми, сделать вид, что он — это тот самый Лукас, которого они знают, вызывала физическую тошноту. Но голод был сильнее страха. Он встал, подошёл к зеркалу. Из мутного стекла на него смотрел чужой человек. Русые волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли тени, кожа была бледной — две недели взаперти давали о себе знать. Щёки впали, скулы заострились. Он попытался улыбнуться. Получилась жутковатая гримаса. — Ты Лукас, — сказал он своему отражению. — Тебя зовут Лукас. Ты живёшь в Мондштадте уже… сколько? Чёрт, сколько? В документах ничего не сказано. Он порылся в памяти — в той, что досталась от прежнего хозяина тела. Там было пусто. Никаких воспоминаний, никаких подсказок. Только имя. Только адрес. Только это лицо в зеркале. — Ладно, — выдохнул он. — Ладно. Просто выйди. Просто найди любую работу. Не вызывай подозрений. Ты справишься. Он не справился. --- Первый выход на улицу был похож на хождение по минному полю. Солнце ударило в глаза — яркое, беспощадное. Он зажмурился, прикрылся ладонью, сделал шаг. Второй. Третий. Каждый прохожий казался опасным. Каждый взгляд — изучающим. Он шёл, вжав голову в плечи, и молился всем богам, которых знал и не знал, чтобы никто к нему не подошёл. Мондштадт оглушал. Ветер — тот самый знаменитый мондштадтский ветер — бил в лицо, трепал волосы, задувал за воротник. Птицы орали так, что закладывало уши. Где-то играла музыка, смеялись дети, стучали молотки — город жил своей жизнью, громкой, чужой, непонятной. Он вышел на рыночную площадь и замер. Люди. Много людей. Торговцы зазывали покупателей, женщины перебирали овощи, мужчины пили вино прямо на улице, сидя за шаткими столиками. Кто-то бежал, кто-то стоял, кто-то спорил, кто-то смеялся. Ему захотелось обратно. В свою нору. Под одеяло. В темноту. Но выбора не было. Он сделал шаг. Второй. Третий. Ноги стали ватными, в глазах зарябило от движения, от красок, от звуков. Он не понимал, куда идти. Просто шёл, стараясь держаться ближе к стенам домов, подальше от людской толчеи. — Эй, парень! Он вздрогнул так, что чуть не подпрыгнул. К нему обращалась полная женщина в фартуке, стоящая за прилавком с зеленью. Она смотрела выжидающе. — Ты Лукас, да? С верхней улицы? Сердце ухнуло в пятки. — Д-да, — выдавил он. Голос прозвучал хрипло, будто он не говорил неделями. Впрочем, так оно и было. — А я тебя и не признала сначала, — женщина улыбнулась, но в глазах мелькнуло что-то странное. — Ты чего такой бледный? Заболел? Исхудал-то как... — Болел, — соврал он. — Уже лучше. — Ну и славно. — Она отвернулась к своему прилавку, потеряв к нему интерес. — Ты заходи, если что. Я Эмма, с соседней улицы. Помню тебя ещё мальчишкой. Он кивнул и пошёл дальше, стараясь не бежать. Первый контакт пережит. Никто не закричал «самозванец». Никто не вызвал стражу. Просто обычный разговор с обычной женщиной, которая знала Лукаса мальчишкой. Может, получится? --- Работу он искал три дня. Три дня унижений, неловкости и почти провалов. В первый день он обошёл пять таверн и три лавки. Везде говорил мало, мямлил, отводил глаза. Хозяева смотрели на него подозрительно и отказывали. Во второй день он попробовал иначе — улыбаться, смотреть в глаза, говорить уверенно. Получилось ещё хуже. Улыбка вышла натянутой, взгляд — бегающим, голос — дрожащим. Ему не верили. Работу не давали. В третьей таверне, куда он зашёл, хозяин спросил, сколько у него опыта. Он не знал. Понятия не имел, работал ли Лукас раньше, где, кем. Пришлось мямлить что-то про «немного» и «давно». Хозяин посмотрел на него как на идиота и сказал, что места нет. В лавке у причала его спросили, откуда он. Он сказал правду — с верхней улицы. Оказалось, что лавка находится в другой части города и сюда с верхней улицы никто не ходит. Вопрос повис в воздухе. Ему не поверили, но промолчали. Работу не дали. В одной таверне он просто развернулся и ушёл, не дойдя до двери — внутри сидело слишком много людей, и у него перехватило дыхание. К вечеру третьего дня он сидел на скамейке у фонтана и смотрел, как зажигаются фонари. В кармане звенели последние монеты. Завтра будет нечего есть. — Ты чего такой кислый? Он поднял голову. Рядом стоял рыжий детина — огромный, с бородой и весёлыми глазами. В руках он держал кружку с пивом и жевал что-то, похожее на пирожок. — Я? — переспросил он глупо. — Ты, — кивнул детина. — Сидишь тут как в воду опущенный. Работу ищешь? Он моргнул. — А вы откуда знаете? — Да у тебя на лбу написано, — детина хохотнул и плюхнулся рядом на скамейку, отчего та жалобно скрипнула. — Я Дайн. Работаю в «Доле ангелов», это таверна недалеко. Слышал про такую? — Нет. — Ну и правильно, что не слышал, она не самая известная. Но хозяин нормальный, платит исправно. — Дайн отхлебнул пива, довольно крякнул. — Короче, смотрю я на тебя и думаю: парень явно в беде. А у нас как раз грузчик нужен. Работа грязная, тяжёлая, но жить можно. Попробуешь? Он смотрел на этого огромного рыжего человека и не верил. — Вы… вы серьёзно? Прямо так, с улицы берёте? — А чего мне тебя проверять? — Дайн пожал плечами. — Ты здоровый вроде, руки-ноги есть. Не пьёшь хотя бы? — Не пью, — ответил он честно. — Идеально! — Дайн хлопнул его по плечу так, что он чуть не слетел со скамейки. — Завтра приходи с утра. Спросишь Дайна, я предупрежу. Если хозяин будет в духе — сразу оформим. — Хозяин? — А, Дилюк. Не бойся, он строгий, но справедливый. — Дайн допил пиво, поднялся. — Всё, завтра жду. Не опаздывай! И ушёл, насвистывая. А он остался сидеть на скамейке, глядя в тёмное небо, и впервые за эти три недели почувствовал что-то, похожее на надежду. --- Утро следующего дня было холодным. Он натянул самую приличную одежду, которую нашёл в шкафу Лукаса — старую рубашку, поношенные штаны, куртку с пятном на рукаве. В зеркало старался не смотреть. Просто завязал шнурки и вышел. Таверна «Доля ангелов» оказалась недалеко — он прошёл мимо неё вчера, даже не заметив. Неприметное здание с выцветшей вывеской, маленькие окна, тяжёлая дубовая дверь. Перед входом стояли пустые бочки, пахло пивом и ещё чем-то кислым. Он толкнул дверь. Внутри было темно и грязно. Вернее, не грязно, а по-рабочему обжито. Столы со следами от кружек, пол, усыпанный опилками, стойка, за которой возился какой-то парень. Пахло деревом, пивом и вчерашней едой. — Ты Лукас? — парень за стойкой поднял голову. Молодой, чуть старше его нового тела, с въедливыми глазами. — Дайн сказал, придёшь. Проходи в подсобку, переодевайся. Там фартуки висят. Он кивнул и прошёл в подсобку — маленькую комнатку, заваленную ящиками и тряпками. Нашёл фартук, натянул поверх куртки. Посмотрел на себя в маленькое треснутое зеркало на стене. — Ты справишься, — прошептал он. — Просто делай, что скажут. Не высовывайся. Первый рабочий день начался с ящиков. Дайн встретил его у входа в подвал, хлопнул по плечу (опять чуть не сбил с ног) и показал, что нужно делать. Таскать ящики с вином из подвала наверх, расставлять в кладовке, не бить, не ронять, не пить содержимое. Работа оказалась адской. Ящики были тяжёлыми. Очень. После третьего у него заболела спина, после пятого — затряслись руки. Он таскал, таскал, таскал, стараясь не думать о том, что это всего лишь первый час. Впереди был целый день. — Эй, новенький! — окликнули его. Он обернулся. У входа в подвал стояли двое — те самые парни, которые работали здесь, судя по всему, давно. Один — высокий, худой, с нагловатой ухмылкой. Второй — пониже, плотный, с ленивым взглядом. — Ты откуда такой взялся? — спросил высокий. — С верхней улицы, — ответил он, стараясь говорить ровно. — А, тот самый Лукас? — переглянулись парни. — Слышали про тебя. Ты вроде как затворник, да? Никуда не ходишь, ни с кем не общаешься? Он промолчал. Что тут скажешь? — Странный он какой-то, — лениво заметил плотный. — Ты вообще разговаривать умеешь? — Умею. — А с нами почему не разговариваешь? Он смотрел на них и понимал, что не знает, что ответить. В прошлой жизни он умел общаться, умел шутить, находить общий язык. Но здесь, в этом чужом теле, в этом чужом мире, слова застревали в горле. Каждое слово могло выдать его. Каждая шутка — оказаться неуместной. — Я просто работаю, — сказал он наконец. Парни снова переглянулись. Высокий хмыкнул. — Ну-ну, работай. — И они ушли, оставив его одного. Он стоял в подвале, сжимая ручки ящика, и чувствовал, как к горлу подкатывает что-то противное. Всё валилось из рук. Буквально. Через час он уронил ящик. Не специально. Просто руки перестали слушаться, пальцы разжались, и тяжёлый дубовый ящик с грохотом рухнул на пол. К счастью, пустой. Но грохот был такой, что из подсобки выбежал Дайн, а из зала прибежал тот самый парень со въедливыми глазами. — Ты чего творишь? — заорал Дайн. — Я… руки… — Он смотрел на свои ладони. Они дрожали. Мелко, противно, неконтролируемо. — Ладно, ладно, — Дайн вдруг смягчился. — Ты это… первый день всё-таки. Иди посиди, отдохни. Я сам донесу. — Я могу… — Сиди, сказал. Он сел прямо на пол, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза. Провал. Полный провал. Он даже ящик донести не может. Его считают странным, он не знает, как общаться, руки трясутся, и вообще, зачем он сюда пришёл? Лучше бы с голоду умер в своей квартире, чем так позориться. — Эй. Он открыл глаза. Рядом стоял высокий парень — тот самый, нагловатый. Протягивал кружку с водой. — Пей. А то свалишься. Он взял кружку. Руки всё ещё тряслись, вода расплёскивалась. — Ты чего такой дерганый? — спросил парень. Уже без насмешки, просто с любопытством. — Болеешь, что ли? — Не выспался, — соврал он. — Ага, — парень присел рядом на корточки. — Слушай, ты не обращай внимания на нас. Я Конрад. А он — Грег. Мы тут все сначала тупим. Привыкнешь. — Я не туплю, — буркнул он. — Ага, конечно. Ящики у тебя сами падают. — Конрад усмехнулся, но беззлобно. — Ладно, отдыхай. Через полчаса Дайн опять загонит в подвал, так что сил наберись. Он ушёл, а он остался сидеть, глядя на кружку в дрожащих руках. Конрад и Грег. Одного зовут Конрад. Второго Грег. Надо запомнить. --- К вечеру он устал настолько, что едва держался на ногах. Тело ломило, ладони стёрты в кровь, спина отказывалась разгибаться. Но работа была сделана. Ящики расставлены. Подвал приведён в порядок. Дайн пару раз хлопнул по плечу (он уже начинал ненавидеть эти хлопки) и сказал, что сегодня он молодец. — Завтра в это же время, — бросил Дайн на прощание. — Не опаздывай. Он кивнул, снял фартук, повесил на место. Уже собрался уходить, когда дверь в таверну открылась и вошёл ОН. Дилюк. Он узнал его сразу — по ярко-рыжим волосам, по осанке, по той особой ауре, которая бывает у людей, привыкших командовать. В прошлой жизни он таких встречал — начальников, владельцев бизнеса, людей, от одного взгляда которых хотелось вытянуться по струнке. Дилюк остановился в дверях, окинул взглядом зал — пустой, только у стойки возился уборщик — и перевёл взгляд на него. Он замер. Взгляд Дилюка был тяжёлым. Не злым, нет. Оценивающим. Он медленно прошёлся по нему с ног до головы: растрёпанные волосы, грязная рубашка, стёртые ладони, которые он машинально прятал за спину, усталые глаза. Задержался на лице. На секунду дольше, чем нужно. — Ты новый грузчик? — голос низкий, спокойный. — Д-да, — ответил он. И сам себя возненавидел за эту запинку. Дилюк шагнул ближе. Остановился в метре, снова оглядел. — Лукас, верно? — Да. — Дайн сказал, ты сегодня первый день. Как прошло? Вопрос прозвучал обыденно, будто Дилюк спрашивал о погоде. Но от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю. — Нормально, — выдавил он. — Ящики таскал. — Вижу, — губы Дилюка чуть дрогнули — то ли усмешка, то ли просто мимика. — Руки в крови. В следующий раз попроси у Дайна перчатки. — Хорошо. Дилюк смотрел на него ещё несколько секунд. Молча. Изучающе. Казалось, он видит что-то, чего не видят другие. Что-то, что сам он так тщательно прятал. — Работа у нас тяжёлая, — сказал наконец Дилюк. — Но плачу я хорошо. Если будешь работать — проблем не будет. Если будешь халтурить или пить на смене — вылечу в тот же день. Понял? — Понял. — Хорошо. — Дилюк кивнул, и в этом кивке было что-то... одобрительное? Или показалось? — Тогда работай. И заживи руки, а то загноится. Он развернулся и пошёл к лестнице на второй этаж, даже не попрощавшись. А он остался стоять посреди пустого зала, глядя ему вслед, и чувствовал, как колотится сердце. — Ты ещё здесь? Голос Дайна вырвал из ступора. — Иду, — выдохнул он. На улице уже стемнело. Ветер гнал по мостовой сухие листья, фонари качались, отбрасывая длинные тени. Он шёл домой на ватных ногах, прокручивая в голове этот разговор. Он посмотрел на меня так, будто знает. Глупость, конечно. Откуда Дилюку знать? Он просто хозяин таверны, просто проверяет новых работников. Ничего особенного. Но взгляд этот... цепкий, изучающий, будто рентгеном просветил. — Дурак, — сказал он себе вслух. — Придумываешь чёрт знает что. Ветер ударил в лицо, заставив зажмуриться. Холодный, осенний, мондштадтский ветер. Дома он долго сидел на кровати, глядя в одну точку. Руки саднили, спина ныла, в голове было пусто и одновременно тесно от мыслей. Первый день пережит. Он не провалился. Не сбежал. Не раскрыл себя. Дилюк... Дилюк просто поздоровался. Как с обычным работником. Но почему тогда внутри до сих пор дрожит? Он лёг, уставился в потолок. За окном шумел ветер. — Завтра новый день, — прошептал он в темноту. — Завтра будет легче. Ветер качнул занавеску, будто соглашаясь.