Крыши и мельницы

Утро вдавило его в подушку знакомым, привычным грузом. Будильник еще не прозвенел, но глаза уже открылись сами — за два с лишним года организм научился просыпаться за минуту до ненавистного звона. Он полежал пару секунд, вслушиваясь в тишину. Птицы за окном уже проснулись, перекликались короткими трелями. Ветер тянул занавеску в комнату — слабый, утренний, ленивый. Сегодня первый день в новой должности. Мысль обернулась холодком где-то под ложечкой. Он сел, свесил ноги с кровати, потер лицо ладонями. Вчера Дилюк сказал: «С завтрашнего дня вступаешь». Сегодня — завтра. Глаз на тумбочке слабо пульсировал серым — уловил его волнение, отозвался. За прошедший месяц они почти сроднились. Камень всегда был рядом, на поясе или на тумбочке, и его тепло стало таким же привычным, как стук собственного сердца. — И ты туда же, — буркнул он, забирая Глаз. — Волнуешься со мной за компанию? Камень не ответил, только нагрелся чуть сильнее — довольно, кажется. «Доля ангелов» встретила его привычным запахом пива и древесных опилок. Утро было ранним, посетителей еще не было, только уборщица возилась со шваброй в дальнем углу. Дайн сидел за своим столиком, пил что-то горячее и читал засаленную газету. — О, начальник пришел! — гаркнул он, завидев Лукаса. — Давай, давай, Коннор уже заждался. В подвале тебя ищет. Начальник. Слово резануло непривычно. Он кивнул, прошел в подсобку, переоделся. Фартук теперь был другим — чистым, новым, с нашивкой, которую Коннор вручил вчера со словами «теперь ты старший, носи с гордостью». Лукас посмотрел на себя в треснутое зеркало. Из отражения глядел все тот же парень с русыми волосами и серыми глазами, но теперь на фартуке красовалась аккуратная нашивка. Старший подсобный. Звучало почти смешно, если подумать, откуда он пришел. Два года назад он не мог даже ящик донести без дрожи в руках. Коннор нашелся в подвале — он перебирал старые ящики, ворча что-то под нос. Увидев Лукаса, расплылся в щербатой улыбке. — А, молодой! Давай сюда, учись, пока я окончательно на пенсию не ушел. Следующие два часа Коннор вводил его в курс дела. Оказалось, что быть старшим подсобным — это не просто «меньше работать», как вчера сказал Дилюк. Это — отвечать за поставки, вести учет, проверять качество вина, составлять график смен и разбираться с проблемами, которые не могли решить обычные грузчики. — Записывай, — Коннор ткнул пальцем в потрепанную тетрадь. — Тут все поставки за месяц. Видишь? Это винодельня, это сторонние поставщики, это… Лукас кивал и записывал, но мысли то и дело улетали куда-то в сторону. Вернее, не улетали — их уносило ветром. Глаз на поясе чуть заметно вибрировал. За этот месяц он научился чувствовать его настроение — сейчас камень был спокоен, но внимателен, будто тоже слушал Коннора. А еще ветер… ветер сегодня был странным. Он залетал в подвал через маленькое окошко под потолком и кружился вокруг Лукаса, ерошил волосы, касался щек. — Ты меня слушаешь? — Коннор прищурился. — А? Да, конечно. Поставки, график, качество. — А чего глаза в потолок уставил? — Ветер, — ляпнул Лукас и тут же прикусил язык. Коннор посмотрел на него странно, но комментировать не стал. Только покачал головой и продолжил лекцию. К обеду голова пухла от информации. Лукас сидел в маленькой подсобке, которую теперь называл «своим кабинетом» — на самом деле просто закуток с письменным столом, заваленным бумагами. Перед ним лежал первый в жизни отчет, который нужно было заполнить до вечера. Цифры плыли перед глазами. Он попытался сосредоточиться, но ветер не давал. Тот самый ветер, который теперь всегда был с ним, сегодня особенно настойчиво лез в мысли. Глаз на поясе нагрелся — мягко, но настойчиво. — Отстань, — шепнул Лукас. — Мне работать надо. Глаз не отставал. Лукас вздохнул, отложил перо, закрыл глаза. Попробовал сделать так, как советовал Дилюк в том разговоре — найти внутри точку покоя. Тишину в центре ветра. Вдох. Выдох. Ветер в подсобке замер. Он открыл глаза — и чуть не вскрикнул. Листы бумаги на столе… парили. Не все, только пара верхних, но они четко висели в воздухе, медленно вращаясь. — Твою ж… — выдохнул он и резко выдохнул. Листы упали. — Ты чего тут колдуешь? Лукас подпрыгнул на стуле. В дверях подсобки стоял Конрад — тот самый высокий парень, который две недели назад давал ему воду. Сейчас он смотрел на разбросанные бумаги с подозрением. — Ничего, — быстро сказал Лукас, собирая листы. — Ветер. Окно открыто. — А, — Конрад пожал плечами. — Ладно. Там Дайн зовет, приемка новая пришла. Тебе принимать. — Иду. Он вышел из подсобки, чувствуя спиной взгляд Конрада. И ветер — ветер все так же кружился вокруг, довольный, игривый, будто щенок, которому дали поиграть. Приемка оказалась той еще морокой. Двадцать ящиков с вином из винодельни, каждый нужно проверить, пересчитать, записать в журнал. Лукас возился с этим битый час, одновременно пытаясь унять внутреннюю дрожь после случая с бумагами. Глаз на поясе вел себя смирно, но он чувствовал — камень ждет. Ждет, когда снова получится. — Принимаешь? Голос за спиной заставил вздрогнуть. Он обернулся. Дилюк стоял в двух шагах, прислонившись плечом к дверному косяку, и спокойно наблюдал за процессом. — Да, — ответил Лукас, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Двадцать ящиков, все целые, накладная сходится. — Покажи. Он протянул журнал. Дилюк взял, пробежался взглядом по цифрам, кивнул. — Хорошо. Коннор хорошо тебя учит. — Стараюсь. Дилюк поднял глаза — и Лукас снова попал под этот взгляд. Изучающий, цепкий, но без давления. Просто… смотрящий. — Как Глаз? — спросил Дилюк негромко. Лукас моргнул. — Работает, — ответил он после паузы. — Иногда. — Научишься, — Дилюк вернул журнал. — Главное — не форсируй. Стихия не терпит насилия. И ушел так же внезапно, как появился. А Лукас остался стоять посреди ящиков, сжимая журнал в руках, и чувствовал, как ветер — тот самый, внутренний — поднимается где-то в груди. Вечер опустился на Мондштадт синими сумерками. Лукас сидел в своей подсобке и смотрел на недописанный отчет. За окном шумел ветер, настоящий, мондштадтский, а внутри — его собственный, тихий, послушный. За день он несколько раз ловил себя на том, что пытается повторить утренний фокус. Не специально, просто руки сами тянулись, мысли сами улетали. Один раз получилось — карандаш на столе чуть приподнялся и тут же упал. В другой раз — занавеска на окне колыхнулась, хотя окно было закрыто. Мелко. Слабо. Но — получилось. Он взял перо, обмакнул в чернила, попытался сосредоточиться на отчете. Цифры. Поставки. Остатки. Перо заскрипело по бумаге. В подсобку постучали. — Войдите, — сказал он, не поднимая головы. Дверь открылась. Вошел Дилюк. — Не отвлекаю? Лукас поднял глаза и чуть не выронил перо. — Н-нет, — выдавил он. — Я почти закончил. Дилюк подошел к столу, встал рядом, заглянул в бумаги. От него пахло вином и почему-то дымом — будто он только что с костра. Или с поля боя? Лукас отогнал глупую мысль. — Коннор сказал, ты быстро учишься, — заметил Дилюк. — Хвалил. — Спасибо. Дилюк помолчал, потом вдруг спросил: — Ты сегодня пробовал? Лукас понял сразу. — Да, — признался он. — Не очень получается. — Покажи. — Что? — Покажи, — повторил Дилюк спокойно. — Что умеешь. Лукас сглотнул. Посмотрел на свой Глаз. Тот на поясе слабо светился — серым, тусклым, но живым. — Я не очень контролирую, — сказал он. — Может, ничего не выйти. — Выйдет, — Дилюк скрестил руки на груди, прислонился к стене. — Я подожду. Лукас закрыл глаза. Вдох. Выдох. Точка покоя. Он вспомнил, как это было утром — ветер, листы, ощущение полной свободы. Попытался вернуть это чувство. Не злость, не радость, не страх — просто ветер. Просто движение. Глаз нагрелся. Он открыл глаза. На столе, прямо перед ним, медленно поднималась стопка бумаг. Листы дрожали, кружились, но не падали. Парили. — Неплохо, — тихо сказал Дилюк. И в этот момент Лукас выдохнул — и контроль пропал. Бумаги веером разлетелись по подсобке, зашуршали, закружились, падая на пол. — Черт, — выдохнул он. — Извините. Дилюк не рассердился. Даже не поморщился. Он спокойно нагнулся, подобрал пару листов, положил на стол. — Для двух недель — очень неплохо, — сказал он. — Анемо — сложная стихия. Она не терпит жестких рамок. Ты должен не контролировать ветер, а договариваться с ним. — Договариваться? — Да. — Дилюк посмотрел на него — и впервые Лукасу показалось, что в этом взгляде мелькнуло что-то теплое. — Ты не командуешь. Ты просишь. И ветер отвечает. Он хотел спросить еще, но Дилюк уже двинулся к выходу. — Завтра придешь к девяти, — бросил он на пороге. — Будет совещание по поставкам. Я хочу, чтобы ты присутствовал. Дверь закрылась. Лукас сидел неподвижно, глядя на разбросанные бумаги, на теплый Глаз на поясе, на закрытую дверь. Он похвалил. Дилюк меня похвалил. Ветер в подсобке вдруг ожил — закружился весело, игриво, подхватил несколько листов, заставил их танцевать в воздухе. Лукас не специально — просто эмоции выплеснулись наружу. — Тихо, — прошептал он, но сам улыбнулся. Бумаги послушно опустились на стол. Домой он шел поздно, когда на площади уже зажгли фонари. Ветер гнал по мостовой листья, играл с полами куртки, задувал за шиворот. Лукас остановился у фонтана, посмотрел на небо. Звезды здесь были другими — он уже привык, но иногда, как сегодня, замечал это снова. Глаз на поясе грел бок — ровно, спокойно. — Договариваться с ветром, — повторил он вслух. — Как это вообще? Ветер вдруг стих. А потом дунул ему прямо в лицо — легко, шаловливо, будто смеясь. — Ладно, — улыбнулся Лукас. — Буду учиться. И пошел домой, слушая, как ветер рассказывает ему о чем-то своем — о горах, о море, о дальних странах, где он бывал до того, как долететь до Мондштадта.