Только ты и я

Три недели. Именно столько потребовалось Нарциссе, чтобы сломать систему. Она писала письма в Министерство, «Ежедневный пророк», лично министру магии. Она угрожала, шантажировала, унижалась и плакала. Люциус сначала был против, но когда Нарцисса заявила, что расскажет аврорам о некоторых его тёмных делишках, он быстро нашёл нужные связи. Уррингтона уволили. Саймона — тихо убрали, чтобы не позорил больницу. Говорили, его нашли в канаве с переломанными пальцами, но Нарцисса к этому отношения не имела. Честно. Беллатрикс перевели в другую палату. Не люкс, конечно, но по сравнению с прежним адом — рай. Чистая комната с нормальной кроватью, окном под потолком (зарешечённым, но всё же), отдельной душевой и даже маленьким столиком у стены. И главное — никаких цепей. Никаких магических пут. Только замок на двери снаружи. Беллатрикс сидела на полу, скрестив ноги, и рисовала. Нарцисса прислала ей целую коробку принадлежностей: бумага, уголь, сангина, пастель, карандаши. Простые, немагические вещи, которые нельзя было использовать как оружие. Пальцы Беллатрикс, ещё помнившие боль и унижение, сейчас осторожно выводили линии на бумаге. Она рисовала то, что видела в голове чаще всего. Лицо Цисси. Не то, холодное и насмешливое, что приходило в кошмарах, а то, тёплое, с улыбкой, с нежностью в глазах. Ту Цисси, что обещала не уходить. — Почти получилось, — шептала она себе под нос. — Вот тут тень... и тут... В палате было тихо. Впервые за долгое время — тихо. Никто не входил, не трогал, не заставлял кончать под пыткой. Голоса в голове тоже притихли. Тёплая Цисси сидела рядом и молча смотрела, как она рисует. Холодная иногда появлялась в углу, но пока молчала, только скалилась. — Не обращай на неё внимания, — советовала тёплая. — Я и не обращаю, — отвечала Беллатрикс вслух. Щелчок замка. Беллатрикс замерла. Рука с углём остановилась. Сердце забилось чаще — старый рефлекс, от которого невозможно избавиться. Дверь открылась. На пороге стояла целительница — новая, строгая женщина в очках, которую Беллатрикс уже видела пару раз. А за её спиной... Девушка. Высокая. Очень высокая — наверное, метр семьдесят пять, а то и больше. Длинные тёмные волосы волнами падали на плечи, обрамляя бледное лицо с острыми скулами. Тонкая больничная пижама не скрывала фигуры — худой, почти мальчишеской, с небольшой грудью и длинными ногами. Она была красива. Не той холодной аристократичной красотой, как Цисси, а какой-то дикой, свободной, опасной. Как тёмная лошадь, которую никто не мог объездить. Беллатрикс смотрела на неё и забыла, как дышать. — Вот, — целительница подтолкнула девушку в палату. — Это Вероника. Ваша новая соседка. Лёгкий случай, скоро выпишут, но пока побудет здесь. Ведите себя прилично обе. Девушка — Вероника — окинула палату равнодушным взглядом, скользнула им по Беллатрикс и... ничего не сказала. Прошла к свободной кровати у противоположной стены. Беллатрикс сглотнула. Ком в горле мешал дышать. — Зачем ты тут? — вырвалось у неё хрипло, почти грубо. Вероника обернулась. Тёмные глаза, почти чёрные, смотрели холодно и устало. Красивое лицо оставалось непроницаемым. — Сама не знаю, — съязвила она голосом, в котором звенела усталость и раздражение. И, не добавив больше ни слова, улеглась на кровать, повернувшись спиной к Беллатрикс. Просто легла. Отвернулась. И затихла. Беллатрикс смотрела на её спину, на длинные тёмные волосы, рассыпанные по подушке, на очертания тела под тонкой тканью, и в груди что-то странно ёкало. — Какая... — прошептала она, не закончив фразу. — Красивая, — подсказала тёплая Цисси из угла. — Ты на неё смотришь как на лакомство. — Заткнись, — одёрнула её Беллатрикс, но взгляд не отводила. Холодная Цисси, та, что обычно насмехалась, почему-то молчала. Только смотрела из своего угла с непривычным выражением — то ли ревность, то ли интерес. — Эй, — позвала Беллатрикс, обращаясь к спине Вероники. — Ты... Ника? Никакой реакции. — Вероника? Тишина. Беллатрикс помяла в пальцах уголёк, посмотрела на свой рисунок — нежный портрет Цисси — и вдруг почувствовала, что хочет нарисовать эту. Эту новую. С её дикими глазами и длинными ногами. — Я Белла, — сказала она в пустоту. — Беллатрикс. Лестрейндж. С кровати донеслось ленивое: — Я знаю, кто ты. Тут все знают. Безумная убийца, личная психопатка Волдеморта. Беллатрикс замерла. Обычно такие слова вызывали ярость, желание проклясть, убить. Но сейчас почему-то — нет. — А ты кто? — спросила она тихо. Пауза. — Просто Вероника, — ответила девушка, не оборачиваясь. — Та, которую заперли тут, потому что некуда больше девать. Беллатрикс смотрела на её волосы, на изгиб шеи, на то, как свет падает на плечо, и чувствовала странное тепло в груди. Не то, что вызывали пытки. Другое. Настоящее. — Я могу тебя нарисовать? — выпалила она, прежде чем успела подумать. Вероника медленно повернула голову. Чёрные глаза уставились на Беллатрикс с подозрением. — Что? — Нарисовать, — Беллатрикс показала уголёк. — Я рисую. Вон, смотри. Она протянула портрет Цисси. Вероника взяла его, посмотрела, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Неплохо, — признала она. — Это кто? — Сестра. Нарцисса. — Красивая, — Вероника вернула рисунок. — Похожа на тебя. Беллатрикс улыбнулась. Впервые за... она не помнила, когда в последний раз улыбалась просто так. — Мы сёстры. Конечно, похожи. Вероника хмыкнула и снова отвернулась к стене, но теперь не так враждебно. — Рисуй, если хочешь. Мне всё равно. Беллатрикс взяла новый лист. Руки дрожали, но не от страха — от возбуждения. Она смотрела на длинные волосы, разбросанные по подушке, на линию спины, на то, как свет обводит силуэт, и рисовала. Впервые за долгое время она думала не о Цисси. Ну... почти не о Цисси. — Тёплая, — шепнула она голосу в углу, — ты не ревнуешь? — Я всегда с тобой, — ответил голос. — А она... она просто картинка. — Посмотрим, — усмехнулась Беллатрикс, проводя углём по бумаге. Холодная Цисси молчала. Но в её молчании чувствовалась угроза. Через час Беллатрикс закончила. Она подошла к кровати Вероники и осторожно положила рисунок рядом. — На, смотри. Вероника лениво повернулась, взяла лист... и замерла. С рисунка на неё смотрела она сама. Не просто портрет, а что-то большее — усталость, красота, дикость, всё то, что Беллатрикс успела разглядеть за несколько минут. — Это... — Вероника подняла глаза на Беллатрикс. В них больше не было холода. Только удивление и что-то тёплое. — Это правда я? — Ты, — Беллатрикс улыбнулась своей кривой улыбкой. — Нравится? Вероника долго смотрела на рисунок. Потом перевела взгляд на Беллатрикс. — Ты странная, — сказала она. — Говорят, ты безумная убийца. А рисуешь как... — Как кто? — Как человек, — Вероника осторожно свернула рисунок и убрала под подушку. — Спасибо. — Называй меня Белла, — попросила та. — Белла, — повторила Вероника. И впервые за вечер улыбнулась. Слабо, чуть заметно, но улыбнулась. Беллатрикс почувствовала, как сердце пропустило удар. — Спокойной ночи, Ника. — Спокойной. Она вернулась на свою кровать, легла и уставилась в потолок. В голове звучали голоса. — Влюбилась, дура, — смеялась холодная Цисси. — Она просто помогла тебе отвлечься, — успокаивала тёплая. — Это нормально. — Заткнитесь обе, — прошептала Беллатрикс. — Я хочу спать. Но сон не шёл. Она всё смотрела на тёмный силуэт на соседней кровати и думала о том, что впервые за многие недели чувствует что-то кроме боли и унижения. Что-то похожее на жизнь. *** Прошло две недели. Беллатрикс менялась. Медленно, но верно. Голоса в голове не исчезли совсем — тёплая Цисси всё ещё сидела в углу и комментировала каждый шаг, холодная иногда появлялась в кошмарах, — но теперь Белла могла их различать. Могла сказать себе: «Это не настоящее. Это просто мысли». Вероника помогала. Они разговаривали часами — о всякой ерунде, о книгах, о музыке, о жизни. Вероника оказалась на удивление умной и острой на язык. Она не боялась Беллу, не заискивала, не смотрела как на диковинного зверя. Просто была рядом. Иногда Белла рисовала её. Иногда они молчали, и это молчание было тёплым, не тягостным. А ещё Вероника мёрзла. В палате было прохладно, а больничные пижамы — тонкие, казённые, уродливые. Беллатрикс, у которой Нарцисса оставила целый ворох одежды (сестра позаботилась), однажды просто кинула Нике свои запасные штаны и кофту. — На, замёрзнешь тут. Вероника удивлённо подняла бровь, но надела. Штаны оказались чуть длинноваты, кофта свободна, но тепло. И пахло от них Беллой — чем-то терпким, тёмным, странно уютным. С тех пор она так и ходила в обновках. И не думала, что это может стать проблемой. День визита. Нарцисса пришла как обычно — с коробкой вкусностей, свежими рисунками (присылала художникам на заказ, чтобы сестра не скучала) и новой книгой. Она поцеловала Беллу в щёку (та уже не вздрагивала от прикосновений, привыкла), окинула палату довольным взглядом. — Выглядишь лучше, — сказала она. — Глаза яснее. Ты ешь нормально? — Ем, — Беллатрикс улыбнулась той самой редкой улыбкой, что была только для сестры. — Ника заставляет. Говорит, что я слишком худая. Нарцисса замерла с чашкой в руках. — Ника? — Ну Вероника, соседка моя. Я тебе рассказывала. — А, да, — Нарцисса расслабилась, но в голосе появилась странная нотка. — Та, с длинными волосами. В этот момент дверь в палату открылась. Вошла Вероника. На ней были свободные тёмные штаны — слишком длинные, подвернутые на щиколотках, и мягкая кофта с закатанными рукавами. Волосы растрепаны, на плече висит полотенце — видимо, после душа. Нарцисса смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то холодное сжимается в тугой узел. Она узнала эти штаны. И кофту. Сама покупала. Сама привозила. Для Беллы. — О, — Вероника остановилась, увидев гостью. — Привет. Ты, наверное, Цисси? Белла много о тебе рассказывала. — Нарцисса, — поправила та ледяным тоном. — И да, я сестра. Вероника пожала плечами, не обращая внимания на холодность. Прошла к своей кровати, взяла книгу и устроилась читать, как ни в чём не бывало. В её штанах. Беллы. В её кофте. Беллы. Нарцисса молчала, но пальцы, сжимающие чашку, побелели. — Цисси? — Беллатрикс почувствовала неладное. — Ты чего? — Ничего, — голос сестры звучал ровно, но слишком ровно. — Просто интересно, почему на ней твоя одежда. Беллатрикс моргнула. — Ну... она замёрзла. А у меня много. Я поделилась. Проблема? — Проблема? — Нарцисса аккуратно поставила чашку на блюдце, но сделала это так, что фарфор жалобно звякнул. — Нет, никаких проблем. Просто она ходит в твоих вещах. В моих подарках. Для тебя. Вероника подняла голову от книги, перевела взгляд с одной сестры на другую, и в её тёмных глазах мелькнуло понимание. — Я могу снять, если тебя так парит, — лениво бросила она. — Не проблема. — Меня не парит, — отрезала Нарцисса, но тон говорил об обратном. Повисла тишина. Беллатрикс смотрела на сестру и не понимала, что происходит. Тёплая Цисси в её голове тихо хихикала. — Она ревнует, дурочка, — шепнула тёплая. — Чего? — мысленно ответила Белла. — Тебя. К ней. Смотри внимательнее. Беллатрикс присмотрелась. И правда. Глаза Нарциссы, обычно холодные и спокойные, сейчас метали молнии в сторону Вероники. Та, впрочем, делала вид, что ничего не замечает, и уткнулась в книгу. — Цисси, — Беллатрикс осторожно коснулась руки сестры. — Ты чего? Это просто соседка. — Просто соседка, — эхом повторила Нарцисса. — Которая ходит в твоей одежде. Спит в соседней кровати. Смотрит на тебя... своими глазищами. — Какими глазищами? — Беллатрикс растерялась. — Она всегда так смотрит. — Вот именно! — Цисси, — Белла наклонилась ближе, понизив голос, чтобы Вероника не слышала. — Ты ревнуешь? Серьёзно? Нарцисса вспыхнула. Румянец залил её бледные щёки — редкое зрелище. — Я не ревную. Я просто... — она запнулась, подбирая слова. — Я забочусь о тебе. Привожу тебе вещи. А она... — Что она? — Она тут живёт. С тобой. Каждый день. — в голосе Нарциссы проскользнула горечь. — А я прихожу раз в неделю под надзором авроров. Беллатрикс смотрела на неё и вдруг поняла то, чего не понимала раньше. Цисси страдает. Не так, как она в подвале, но по-своему. Цисси тоже одиноко. Цисси тоже нужна она. — Цисси... — Белла взяла её руки в свои. — Послушай. Ника — просто соседка. У неё тоже с головой не всё в порядке. Её заперли тут, потому что некуда девать. Мы просто разговариваем. Иногда я её рисую. И всё. — Рисуешь? — в глазах Нарциссы мелькнула новая вспышка. — Ты рисуешь её? — Ну да. — Беллатрикс пожала плечами. — Ты же мне присылаешь бумагу. Я тренируюсь. Вот смотри. Она встала, подошла к тумбочке и достала папку с рисунками. Протянула сестре. Нарцисса открыла. Там были пейзажи, наброски, какие-то фантастические существа... и портреты. Много портретов. Вероники. Вероника спящая. Вероника читающая. Вероника, отвернувшаяся к стене. Вероника с улыбкой. Вероника крупным планом — глаза, волосы, губы. С каждым рисунком лицо Нарциссы становилось всё каменнее. — Много, — сказала она наконец. — Ты её много рисуешь. — Она просто модель, — Беллатрикс начинала раздражаться. — Она сидит спокойно. Не дёргается. Удобно. — Удобно, — повторила Нарцисса. Голос её дрогнул. — А меня ты рисовала? Помнишь? Ту ночь? Тот свет? Ту нежность? Беллатрикс замерла. Конечно, помнила. Ту ночь, когда они были только вдвоём. Тот свет камина. Те прикосновения. Ту Цисси, которая смотрела на неё с такой любовью, что сердце замирало. — Я... — начала она. — Ты рисуешь её, — перебила Нарцисса, и в её голосе зазвенели слёзы, которые она отчаянно пыталась скрыть. — А я... я просто прихожу раз в неделю. Приношу подарки. А она... она носит мои подарки. Твои. Те, что я тебе дарила. — Цисси... — Ты с ней спала? — выпалила Нарцисса, глядя сестре прямо в глаза. Беллатрикс опешила. — Что? — Я спросила: ты с ней спала? — в голосе звенела сталь, смешанная с болью. — Она красивая. Ты её рисуешь. Она в твоей одежде. Вы тут вдвоём. Я имею право знать. Беллатрикс смотрела на сестру и не верила своим глазам. Холодная, надменная Нарцисса Малфой, которая никогда не показывала эмоций на людях, стояла перед ней с мокрыми глазами и трясущимися губами. — Цисси, — Беллатрикс шагнула к ней, взяла за плечи. — Конечно, нет. С чего ты взяла? — А с чего мне не взять? — Нарцисса выдохнула, пытаясь успокоиться. — Ты смотришь на неё. Ты её рисуешь. Ты даёшь ей свои вещи... — Потому что она замёрзла, — Беллатрикс говорила медленно, чётко, глядя в глаза. — Потому что она соседка. Потому что она единственная живая душа здесь, кроме меня. Потому что... — она запнулась. — Потому что ты далеко, Цисси. Ты приходишь, и я счастлива. А когда ты уходишь, я остаюсь одна. С голосами. С ней. Нарцисса молчала. — Она не ты, — Беллатрикс коснулась пальцами щеки сестры. — Никто не ты. Никогда. Ты — моя. По крови, по плоти, по всему. Помнишь? Нарцисса закрыла глаза. Из-под ресниц выкатилась слеза. — Помню, — прошептала она. — Я люблю только тебя, — Беллатрикс прижалась лбом к её лбу. — Даже когда в голове голоса. Даже когда мне плохо. Даже когда я рисую других. Ты — та, кого я вижу, когда закрываю глаза. Только ты. Нарцисса шмыгнула носом — совсем не аристократично, по-детски. — Прости, — прошептала она. — Я просто... я так боюсь тебя потерять. Ты — всё, что у меня есть. — Я никуда не денусь, — Беллатрикс поцеловала её в лоб. — Я здесь. Я твоя. Всегда. С соседней кровати донёсся тихий смешок. Вероника, не поднимая головы от книги, лениво произнесла: — Вы, Блэки, вообще нормальные? Трахаетесь друг с другом, ревнуете к соседкам... Может, мне выйти? А то мешаю вашей драме. Нарцисса вспыхнула и отдёрнулась. Беллатрикс рассмеялась — искренне, впервые за долгое время. — Сиди уж, — бросила она Веронике. — И верни мои штаны, между прочим. — Не верну, — отрезала та. — В них тепло. И пахнут тобой. Успокаивает. Нарцисса снова напряглась, но Беллатрикс сжала её руку. — Она просто вредная, — шепнула она. — Как кошка. Дразнится. — Вижу, — Нарцисса выдохнула. — Ладно. Но если ты с ней... — Не начну, — перебила Белла. — Обещаю. Только ты. Всегда только ты. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было столько всего — годы разлуки, боль, нежность, обещания, которые никто не мог дать, кроме них. Вероника вздохнула, перевернула страницу и пробормотала себе под нос: — Боги, какие же вы обе ненормальные. Но красивые. Бесите. Беллатрикс услышала и улыбнулась. — Спасибо, Ника. Ты тоже. — Я знаю, — буркнула та, не поднимая головы. И в палате стало почти тепло. Почти спокойно. Почти как дома.