Превращение

Илья ненавидел идеальную осанку Петра. Он ненавидел его блядское спокойствие, его академический тон и эту форму без флага, которая сидела на нем так, словно была сшита на заказ в Милане, а не выдана Международным олимпийским комитетом.  Но больше всего на свете Илья ненавидел то, как сильно он всем этим одержим. Олимпийская столовая гудела сотнями голосов, лязгом подносов и смехом. Илья сидел за длинным столом вместе со своей командой, ковыряя вилкой безглютеновую пасту. Светло-русые пряди привычно падали на глаза, щекотали мочки ушей, и он то и дело раздраженно сдувал их со лба. Вокруг него кипела жизнь - американские сноубордисты травили байки, фигуристы-парники обсуждали качество льда на тренировке, а Илья чувствовал себя так, словно его заперли в вакуумной камере. Он физически не мог перестать смотреть в другой конец зала.  Там, за столиком, сидел Пётр. Один. Длинные каштановые волосы все так же были стянуты в строгий хвост, а глубокие глаза безотрывно смотрели в экран планшета. Он ел свою порцию лосося с такой невозмутимой методичностью, будто это был процесс загрузки топлива, а не обед. Никаких эмоций. Никакой реакции на то, что всего три часа назад на льду Илья едва не снес его к чертовой матери своим квадакселем.  Илья зло усмехнулся, вспомнив, как срезал траекторию. О, это было прекрасно. Он буквально кожей почувствовал, как воздух между ними наэлектризовался, когда он пронесся в миллиметре от этого русского айсберга. Это была наглая, грязная провокация. Илья хотел отомстить. Хотел, чтобы Пётр разозлился, чтобы его идеальное лицо исказилось гневом, чтобы он сорвался, наорал, прижал его к бортику, как делал это раньше, когда они ругались из-за какой-нибудь мелочи.  Но что он получил?  «Эмоциональная нестабильность ведет к потере концентрации». — Сука, - прошипел Илья себе под нос, с силой вонзая вилку в несчастный помидор черри.  — Чего? - переспросила сидящая рядом американская фигуристка, отрываясь от телефона, - Паста дерьмо? Я же говорила, бери пиццу, мы в Италии, чувак. Расслабься, ты сегодня на тренировке был просто зверем. Рвал и метал.  Илья натянул на лицо свою фирменную, слепяще-яркую улыбку, которая так нравилась журналистам.  — Да нет, Изабо, всё супер. Просто вспомнил, что забыл раскатать икры на валике. Мышцы забились. Он врал так же легко, как дышал. И это бесило его до зубного скрежета. Огромный, удушающий парадокс его существования заключался в том, что внутри него полыхал ядерный пожар, а он даже не мог ни с кем об этом поговорить. Их отношения были величайшим секретом. Абсолютным табу. Никто - ни федерация, ни тренеры, ни друзья - не знал, что четыре года назад звезда американского фигурного катания и надежда российского спорта срывали друг с друга одежду в тесных номерах отелей, оставляли синяки на шеях и задыхались от чего-то, что было намного больше, чем просто секс.  Как-то раз Пётр, лежа в постели и медленно пропуская сквозь пальцы светлые пряди Ильи, цитировал ему Оскара Уайльда. «Каждый убивает то, что любит». Тогда Илье казалось это забавной, претенциозной русской меланхолией. Он смеялся, целовал Петра в ключицу и называл его душным философом.  Теперь Илья понимал - он, сука, был прав. Он убил их, когда год назад сухо и аналитично заявил, что их отношения «иррациональны и деструктивны для спортивной карьеры». Разрубил всё одним ударом, не оставив ни шанса на апелляцию.  — Я отойду, - бросил Илья, резко поднимаясь из-за стола. Ему нужен был воздух. Или кровь. Желательно бывшего. Он вышел в длинный, прохладный коридор, ведущий к медицинскому блоку. И, конечно же, судьба-злодейка, у которой явно было извращенное чувство юмора, подкинула ему идеальный шанс. Гуменник шел ему навстречу. Черный спортивный костюм, ровный шаг, взгляд устремлен куда-то сквозь пространство. Алгоритм уничтожения в голове Ильи сработал мгновенно. Он преградил Петру путь, встав по центру коридора, скрестив руки на груди и вызывающе расставив ноги. Из-за небольшой разницы в росте Илье пришлось задрать подбородок, но его ярко-голубые глаза горели таким адским пламенем, что рост не имел значения.  — Опять вычисляешь траекторию движения молекул в воздухе? - голос Ильи был громким, насмешливым, с той самой интонацией, которая всегда выводила людей из себя, - Осторожно, не перегрей процессоры. Пётр остановился за шаг до него. Его лицо оставалось маской холодного безразличия. Он медленно опустил свои глаза на Илью, изучая его с тем же интересом, с каким биолог смотрит на агрессивную амебу.  — Илья. Тебе следовало бы освободить проход. Согласно правилам деревни, создание препятствий в зонах общего пользования… — Да поебать мне на правила, - Илья сделал шаг вперед, нарушая все мыслимые границы личного пространства. От Петра пахло льдом, чистым хлопком и чем-то неуловимо родным, от чего у Ильи мучительно свело желудок, - Знаешь, что меня действительно забавляет? То, как ты строишь из себя этого ебаного стоика.  — «Эмоциональная нестабильность», - блондин скривил губы, передразнивая голос парня, - Ты вообще живой, а? Или тебе вместо сердца кусок пластика вшили, чтобы на прыжках не мешало? Пётр не отстранился. Он смотрел сверху вниз на взлохмаченного, тяжело дышащего американца, и в глубине его глаз на долю секунды мелькнуло что-то темное, тяжелое.  — Знаешь, моя физиология не является предметом для дискуссии, - ровно и тихо ответил спортсмен. В его голосе не было ни капли агрессии, только пугающий, абсолютный контроль, - Твои попытки спровоцировать конфликт нелогичны. Они отнимают твою энергию, которую целесообразнее потратить на прокаты.  — Да пошел ты со своей логикой! - Илья не выдержал. Он резко подался вперед и ухватил Петра за отвороты олимпийки, сминая гладкую ткань. Это был жест отчаяния. Он хотел вытрясти из него хоть слово, хоть искру злости. Хоть единственное доказательство того, что парню не всё равно, - Ты прячешься за своими умными словами и графиками, потому что боишься почувствовать хоть что-то. Боишься, что если перестанешь контролировать всё вокруг, то рассыплешься.  Грудь Пети под руками Ильи была твердой, как камень. Американец чувствовал, как размеренно, ничуть не сбившись с ритма, бьется его сердце.  Пётр медленно, но с непреодолимой силой поднял руки и обхватил запястья Ильи своими длинными, сильными пальцами. Он не оттолкнул его. Он просто остановил движение. Его хватка была обжигающе горячей, контрастируя с ледяным тоном. — Бунт - это единственная возможность человека доказать свое существование, - произнес длинноволосый бархатным шепотом, наклонившись так близко, что Малинин почувствовал теплое дыхание на своей щеке, - Твой бунт прекрасен, Илья. Но он направлен не на ту цель. Ты борешься с призраком.  Пётр плавно разжал пальцы Ильи, высвобождая свою куртку. Он сделал шаг в сторону, обходя замершего американца. — Увидимся, - бросил он через плечо, не оборачиваясь.  Илья остался стоять посреди коридора. Его руки мелко дрожали, а в груди зияла черная, пульсирующая дыра. Он смотрел в удаляющуюся широкую спину и понимал с пугающей ясностью - отомстить идеальному механизму невозможно. Но он будет пытаться, пока этот лед не треснет, или пока они оба не разобьются насмерть. Гуменник шел по гулкому коридору олимпийской деревни, не ускоряя и не замедляя шага. Его пульс, проверенный привычным касанием двух пальцев к сонной артерии, показывал семьдесят два удара в минуту. Это было на двенадцать ударов выше его базовой нормы. Недопустимая погрешность в системе координат, которую он выстраивал несколько лет. Он оставил Илью позади. Оставил его ярость, его тяжелое дыхание и этот запах малины, который въелся в рецепторы намертво. Пётр убеждал себя, что не чувствует абсолютно ничего. Что его спокойствие - это не маска, а монолитный бетон, залитый в грудную клетку. Эмоции - это химический сбой, эндорфины и кортизол, которые можно и нужно контролировать. Но его идеальный, аналитический разум отказывался признавать одну пугающую деталь. Там, в самом темном, запертом на все замки углу его души, куда не проникал свет логики, прямо сквозь вечную мерзлоту начали прорастать цветы. Это были не нежные фиалки, а ядовитые, удушающие бутоны. 

Цветы зла - красота, рожденная из боли и распада. 

Парень чувствовал, как эти чертовы цветы пускают корни в его легкие, мешая дышать, распускаясь каждый раз, когда перед его внутренним взором вспыхивали светло-голубые, в отличие от своих собственных грязных, глаза Ильи. Через час он вышел на лед тренировочной арены.  Лед был его храмом, его лабораторией. Здесь не было места иллюзиям и прошлому. Здесь правили только законы Ньютона - масса, ускорение, гравитация. Его глаза превратились в два темных, непроницаемых объектива.  В этот день он раскатывался так, словно хотел стереть себя в порошок. Он заходил на квады с такой пугающей, нечеловеческой скоростью, что лезвия со стоном резали перемороженный лед. Каскад четверной флип-тройной тулуп. Четверной лутц. Тройной аксель в глубокий кораблик. Он не просто прыгал, он выдирал из себя эти проклятые цветы с корнем, он выплескивал свою душу на этот белый, исчерченный лезвиями холст, пока внутри не осталось ни единого сантиметра живой плоти. Только звенящая, идеальная пустота. К концу проката Петя был абсолютно пуст. Машина, работающая на чистой кинетической энергии. Он подъехал к бортику, тяжело, но размеренно дыша. Рядом, опершись на пластик ограждения, стояла Аделия. Миниатюрная, темноволосая, с острым профилем и глазами, в которых плескался многовековой русский фатализм, она была одной из немногих, чье присутствие Пётр переносил без раздражения. Они оба носили одинаковую форму без опознавательных знаков. Они оба были призраками на этом празднике жизни. — Ты сегодня катаешь так, будто собираешься кого-то расчленить коньком, - тихо произнесла Аделия, протягивая ему бутылку с водой. В ее голосе не было осуждения, только констатация факта, - У тебя выезд с лутца был такой длины, что ты чуть борт не протаранил. — Я просто максимизирую баллы за качество исполнения, - спокойно ответил Пётр, делая ровно три глотка воды. Его бархатный голос не дрогнул, - Судьи здесь не прощают недостатка скорости на выезде.  Аделия хмыкнула, смахнув темный локон с глаз. — Ага. А еще ты максимизируешь уровень стресса у всех присутствующих. Парень никак не отреагировал. Его лицо осталось высеченным из мрамора. Мимо них, мягко скользя по дуге, проехали казахстанские фигуристы. — Отличная форма! Захватывающе, - крикнул Михаил, добродушно улыбаясь, пока Софья согласно кивала, поправляя перчатки. — Спасибо, Миша. Ты тоже показываешь стабильность на тулупе, - вежливо, с легкой улыбкой, но отстраненно ответил он. Ничего лишнего. Никаких пустых разговоров. Вечером, следуя строгому восстановительному протоколу, Пётр спустился в медицинский центр олимпийской деревни. Ему нужна была ледяная ванна. Криотерапия сужала сосуды, выгоняла молочную кислоту из перенапряженных мышц и, что было гораздо важнее сейчас, замораживала мысли.

Аффект перестает быть пассионарным, как только мы образуем ясную и отчетливую идею о нем.

Петя препарировал свою тоску по Илье хирургическим скальпелем логики, превращая ее в простое физиологическое уравнение. В зоне восстановления стоял запах эвкалипта и хлорки. Парень, оставшись в одних темных плавках, подошел к глубокому резервуару с водой, температура которой поддерживалась на уровне ровно восьми градусов по Цельсию. Его длинное, бледное тело с рельефной, сухой мускулатурой напряглось, когда он начал медленно, контролируя каждый вдох, погружаться в ледяную воду. Сначала по пояс. Затем по грудь. Он положил руки на бортик, закрыл глаза и откинул голову назад. Волосы рассыпались по влажному кафелю. Десять минут абсолютного, очищающего холода. Дверь в помещение с тихим шипением открылась.  Спортсмен не открыл глаз, но его слух уловил тяжелые шаги босых ног. И сбивчивое, горячее дыхание. А затем - глухой звук падающего на скамейку полотенца. — Бля, как же у меня горят икры, - раздался до боли знакомый голос, отражаясь от кафельных стен.  Он медленно, словно нехотя, поднял веки.  Илья стоял на краю бассейна. На нем тоже были только короткие спортивные плавки. Светло-русые волосы, влажные от пота, липли к вискам и мочкам ушей. При росте метр семьдесят четыре Илья был сложен плотнее - мышцы ног и пресса были прорисованы так резко, словно он только что сошел с античной фрески.  Илья перевел взгляд на резервуар и замер. Голубые глаза расширились, наткнувшись на непроницаемый взгляд Петра, смотрящего на него из ледяной воды. Тишина в комнате абсолютно точно стала осязаемой.  Илья мог бы развернуться. Мог бы пойти в соседнюю ванну. Но вместо этого на его губах медленно расцвела хищная ухмылка, от которой у Петра когда-то сносило крышу.  — Ну-ну, Гуменник в своей естественной среде обитания, - протянул Илья.  Не отрывая взгляда от Петра, он подошел к краю их общего, квадратного резервуара. И, даже не поморщившись, резко спустился в воду, усаживаясь прямо напротив русского фигуриста. Расстояние между их коленями под водой составляло не больше полуметра. Малинин шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, когда холод ударил по разгоряченным мышцам.  — Ну и дубак, - выдохнул он, запрокидывая голову. Капля воды сорвалась с его светлой челки и скатилась по шее, скользнув по ключице.  Длинноволосый заставил себя смотреть исключительно на переносицу американца.  — Рекомендуемая температура для криотерапии составляет от восьми до пятнадцати градусов, - ровно произнес Пётр, и его голос в этой кафельной акустике прозвучал особенно глубоко, - Если тебе некомфортно, ты можешь воспользоваться теплым душем. Илья резко опустил голову и уставился на Петра. Вода между ними едва заметно колыхалась. — Мне комфортно, Петя, - прошептал Илья с вызовом. Он чуть подался вперед, нарушая все законы самосохранения в ледяной воде, - А вот тебе, кажется, не очень. Ты же так старательно меня избегаешь. И тут - такая неудача. Заперты в одной ванне.  Пётр не шелохнулся.  — Я никого не избегаю, Илья. Мой график зависит от тренировочного процесса. Твое присутствие здесь - не более чем случайность. — Случайность? - Илья тихо рассмеялся, и этот смех резанул Петра по натянутым нервам. Под водой Илья намеренно вытянул ногу, так что его горячая ступня едва ощутимо задела голень Петра.  От этого легчайшего касания Пётр почувствовал, как вдоль позвоночника ударил электрический разряд. Холодная вода вдруг показалась кипятком.  — Ты можешь врать мне, можешь врать своим тренерам и всему миру со своим философским словарем наперевес, - Илья смотрел на него горящими, сумасшедшими глазами, в которых плескалась и обида, и какая-то отчаянная, болезненная жажда, - Но своему телу ты не соврешь. Илья опустил взгляд на шею Петра.  — У тебя пульс на сонной артерии бьется так, словно ты только что откатал произвольную. А ты просто сидишь в воде.  Пётр чувствовал, как бешено колотится сердце, грозя проломить ребра. Цветы зла внутри него распустились буйным, ядовитым цветом, пуская шипы прямо в кровоток. Ему хотелось переплыть этот жалкий метр, схватить Илью за мокрые волосы, притянуть к себе и стереть с его губ эту всезнающую ухмылку, заставив замолчать.  Вместо этого он медленно, с королевским достоинством поднялся, возвышаясь над сидящим американцем. Вода ручьями стекала по его мускулистому торсу.  — Мое время процедуры вышло, - произнес Пётр тоном, способным заморозить азот. Он перешагнул через бортик и потянулся за полотенцем, - Рекомендую следить за таймером. Переохлаждение ведет к спазмам.  Он обернул полотенце вокруг бедер и направился к выходу, чувствуя спиной, как Илья сверлит его взглядом. Парень вышел из комнаты, и только оказавшись в пустом коридоре, привалился лопатками к холодной стене и закрыл глаза, судорожно втягивая воздух. Его руки мелко тряслись.  Машина дала сбой. И Илья прекрасно это знал.