Превращение

Пётр ушел, оставив Илью в гулкой, влажной тишине медицинского блока наедине с его собственными мыслями и стынущей водой.  Шагая по коридору, парень методично восстанавливал сбитый пульс, загоняя его обратно в рамки нормы. Он, как никто другой, знал анатомию чужой уязвимости. Он знал, что для Ильи - человека, сотканного из чистого адреналина, питающегося энергией толпы и ответными реакциями, - не было ничего хуже, чем абсолютный, глухой игнор. Хуже этой сенсорной депривации могла быть разве что принудительная командная прогулка по промозглому, выдуваемому февральскими ветрами Милану в сопровождении своих американских коллег - неугомонных фигуристок Алисы и Эмбер. Спустя два дня, в свой практически единственный свободный от тренировок день, Пётр оказался на Соборной площади. Милан встретил его серым, как его собственная душа, небом и пронизывающим холодом, от которого стыли кости. Пётр был одет в длинное темное пальто, его густые каштановые волосы, обычно стянутые на льду в тугой узел, сейчас были спрятаны под черной шапкой. Он стоял у подножия Дуомо, изучая готические шпили собора с холодным интересом архитектора. Спортсмен смотрел на мраморный фасад, но бездна, зияющая внутри него самого, смотрела исключительно на другой конец площади. Там, среди стаек туристов и голубей, ярким нелепым пятном выделялась троица в синих куртках сборной США.  Алиса, невероятно звонкая, что-то быстро щебетала, активно жестикулируя. Высокая блондинка Эмбер со смехом пыталась поймать удачный ракурс для селфи на фоне собора. А между ними, сунув руки глубоко в карманы и ссутулившись, шел Илья. Даже с расстояния в пятьдесят метров россиянин видел, как напряжена линия его плеч. Светло-русые пряди трепал холодный ветер, а лицо выражало ту высшую степень раздражения, когда хочется крушить всё вокруг. Пётр наблюдал за ним, чувствуя, как под ребрами снова начинают шевелиться шипы тех самых ядовитых цветов.  Илья вертел головой, его взгляд, острый и ищущий, сканировал толпу. Он искал Петра. Пётр знал это с той же математической точностью, с которой рассчитывал дугу выезда с четверного лутца. И когда их взгляды наконец встретились сквозь серое миланское марево, Пётр не отвел глаз. Реакция Ильи была мгновенной. Заметив Петра, американец тут же выпрямился, словно по его венам пустили ток. Он театрально громко рассмеялся какой-то шутке Алисы, запрокинув голову так, чтобы Пётр точно увидел его «искреннее» веселье. Он начал активно позировать Эмбер, приобнимая девушек за плечи, демонстрируя миру, как ему охуенно весело в этой итальянской зиме. Это был спектакль. Дешевая, кричащая провокация, направленная на одного-единственного зрителя. Глядя на эту отчаянную попытку привлечь его внимание, Петя вдруг вспомнил их.  Четыре года назад, в тесном гостиничном номере, когда их секрет еще был их общей, горячей тайной, они лежали на смятых простынях. Илья тогда притащил старый ноутбук и заставил парня смотреть аниме Хаяо Миядзаки - легенду о «Навсикае из Долины ветров». Пётр, привыкший к Тарковскому и Кубрику, сначала сопротивлялся, но потом погрузился в метафоричный мир японского гения.  Миядзаки нарисовал постапокалиптический мир, поглощенный Лесом Разложения - огромной чащей, излучающей в воздух ядовитые споры. Лес защищали гигантские, закованные в непробиваемый панцирь насекомые - Ому, сметающие всё на своем пути в приступах слепой ярости.  Стоя на холодной площади, Пётр внезапно понял пугающую вещь. Он и был этим Лесом Разложения. После их разрыва он вырастил внутри себя ядовитую экосистему из холода, логики и отчуждения, чтобы никто не мог подобраться к его ранам. Он заковал себя в панцирь идеального механизма, превратился в слепого, бесчувственного Ому, готового растоптать любые эмоции. А Илья...  Илья был его глупой, отчаянной Навсикаей. Он упрямо пер в самую гущу этого ядовитого леса без защитной маски. Он вставал на пути у закованного в броню Петра, провоцировал его, махал перед его лицом руками, готовый быть растоптанным в кровавое месиво, лишь бы доказать, что под этим панцирем все еще есть живое сердце.  Троица американцев неотвратимо приближалась. Эмбер, заметив высокую фигуру русского фигуриста, приветливо замахала рукой. Пётр не стал менять траекторию или делать вид, что не заметил их. — Хей, Питер! - крикнула Эмбер, когда они поравнялись. Алиса дружелюбно кивнула, кутаясь в шарф, - Ты тоже решил приобщиться к культуре? Дубак просто нереальный! — Привет, Эмбер, Алиса, - голос Петра звучал ровно, как виолончель, идеально настроенная на низкую ноту. Он вежливо кивнул девушкам. Затем его непроницаемые глаза медленно сфокусировались на Илье, - Илья. Американец стоял в шаге от него. Его грудь тяжело вздымалась, щеки раскраснелись от мороза, а ярко-голубые глаза пылали таким открытым, неприкрытым вызовом, что воздух между ними можно было поджигать спичкой. Запах малинового геля пробился даже сквозь влажный миланский смог, ударив Петра по обонятельным рецепторам с силой кувалды. — Ого, мистер Нейтралитет снизошел до прогулок с простыми смертными? - Илья криво, зло усмехнулся. Его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения, - Я думал, ты заряжешься от розетки в номере, пока мы тут мерзнем. Или ты пришел измерять углы наклона этого собора?  Алиса удивленно моргнула, почувствовав внезапный градус враждебности. Эмбер нервно переступила с ноги на ногу.  Пётр смотрел на Илью сверху вниз. Он видел, как дрожат от холода пальцы американца, сжимающие край куртки. Малинин ждал реакции. Ждал вспышки, грубости, хоть малейшего изменения в лице. Он стоял перед несущимся на него бронированным чудовищем и ждал, когда оно откроет свои красные глаза. Но парень лишь плавно моргнул. Его лицо осталось маской идеального, убийственного спокойствия.  — Готическая архитектура требует визуального восприятия в контексте пространства, а не только математического анализа, - ответил Пётр с тоном университетского профессора, отчитывающего нерадивого первокурсника. Ни тени раздражения. Только ледяная пустота, - А низкие температуры способствуют улучшению кровообращения. Советую вам не стоять на месте, чтобы избежать переохлаждения мышц перед короткой программой.  Он перевел вежливый взгляд на девушек.  — Приятной прогулки.  Петя развернулся и зашагал прочь, полы его темного пальто взметнулись от порыва ветра.  Он уходил, чеканя шаг по брусчатке, и оставлял Илью задыхаться в ядовитых спорах своего идеального равнодушия. Пётр не оборачивался, но знал - прямо сейчас Илья смотрит ему вслед с такой ненавистью и отчаянием, что они способны прожечь дыру в мраморе.  И только Гуменник знал, что под его строгим пальто, под мышечным корсетом и бронебойной логикой, его собственная разорванная фотография снова кровоточит, а ядовитые цветы разрывают легкие в клочья, превращая каждый вдох в изощренную пытку. Панцирь дал трещину, но он скорее умрет, чем позволит Илье это увидеть. Гул микст-зоны напоминал звук работающей турбины. Вспышки фотокамер слепили глаза, журналисты тянули диктофоны через ограждения, а в воздухе пахло потом, адреналином и плавящимся льдом.  Илья стоял перед камерой американского телеканала. Он должен был чувствовать себя королем мира. Мальчиком на вершине Олимпа. Только что он разорвал миланский лед в клочья, выдав прокат жизни - идеальный, звенящий четверной лутц, пролетный тройной аксель и каскад во второй половине, вбитый в лед намертво. На табло горела цифра «1», и золотая медаль уже почти обжигала ему грудь. Американские коллеги, стоявшие неподалеку, визжали от восторга, размахивая звездно-полосатыми флажками.  Но Илья не чувствовал триумфа. Он отвечал на вопросы репортера на автопилоте, выдавая дежурные фразы про «сфокусированность» и «отличную работу команды», а сам безотрывно смотрел на плазменный экран над головами журналистов. Там, в прямом эфире, давал интервью Пётр. Он был вроде совсем рядом, но одновременно так далеко. По итогам короткой программы русский фигурист рухнул на унизительное, катастрофическое двенадцатое место.  Илья до сих пор чувствовал тошноту, вспоминая, как это произошло. Американец стоял неподалеку, когда Пётр вышел на лед под свою минималистичную, пробирающую до костей музыку. Пиздец случился на заходе на элемент. Блондин явственно услышал сухой, резкий щелчок.  Лопнул шнурок на ботинке. Толстый, усиленный шнурок разлетелся в клочья.  Прыгать четверные с незафиксированным голеностопом - это чистый, неразбавленный суицид. Но этот киборг даже не сбился с ритма. Илья смотрел, как побелели костяшки пальцев Пети, как охнула на трибуне Аделия, вцепившись в куртку.  А он пошел на четверной лутц. И выехал его.  А затем вбил в лед тройной аксель, пусть и с небольшим недокрутом.  Он докатал программу до конца с развязанным ботинком, игнорируя законы биомеханики и инстинкт самосохранения. Американец смотрел на это, и внутри него боролись два желания - упасть перед ним на колени в немом восхищении или самолично придушить его в раздевалке за эту безмозглую, жертвенную браваду. Судьи не простили аксель и смазанные из-за шнурка вращения. Двенадцатое место. Пропасть. И вот теперь Илья смотрел на экран. Петя стоял перед камерами. Он должен был быть раздавлен. Малинин знал его как никто другой - знал, как он ненавидит проигрывать, как его перфекционизм сжирает его изнутри, превращая каждую ошибку в личный апокалипсис. Длинноволосый сейчас должен был чувствовать себя ничтожеством, пылью под коньками тех, кто обошел его в таблице.  Но на лице Петра была спокойная, расслабленная полуулыбка.  — Да, инцидент с экипировкой внес коррективы в прокат, - говорил он, мягко глядя в камеру. Ни тени отчаяния. Ни капли боли, - Но это спорт. Форс-мажоры случаются. Я доволен тем, что смог удержать концентрацию и выполнить оставшиеся элементы. Скоро произвольная программа, начнем с чистого листа. — Сука, - процедил Илья сквозь зубы так тихо, что репортер не услышал.  Эта улыбка была ложью. Идеально сконструированным фасадом. Пётр надел свою броню, превратился в того самого Ому из японской сказки, непробиваемого и слепого. Стоик хренов. Сенека и Марк Аврелий аплодировали бы стоя этому шоу абсурда.  Илья резко прервал свое интервью, бросив журналисту извинения, и стал проталкиваться сквозь толпу. Ему было плевать на камеры, на казахстанского коллегу Михаила, который хлопал его по плечу, поздравляя с промежуточным первым местом, на окрики собственного тренера. Ему нужен был Гуменник.  Он нашел его в темном, техническом коридоре, ведущем к раздевалкам нейтральных атлетов. Петя был один. Он шел медленно, чуть прихрамывая на правую ногу - последствия безумного приземления на незашнурованном ботинке. — Эй, железный дровосек! - голос Ильи эхом отскочил от бетонных стен. Пётр остановился, но не обернулся. Его плечи под бело-голубой форменной курткой едва заметно напряглись.  Илья сократил расстояние между ними в три широких шага, обошел Петра и преградил ему путь. Грудь американца тяжело вздымалась. Он только что откатал сложнейшую короткую программу, но адреналин в его крови и не думал утихать. — Отличная актерская игра там, на камеру, - Илья ткнул пальцем в сторону микст-зоны. Его глаза горели темным, злым огнем, - «Я удержал концентрацию», «я доволен». Кому ты пиздишь? Себе? Мне? Журналистам? Парень посмотрел на него своим фирменным, нечитаемым взглядом.  — Илья, поздравляю с промежуточным первым местом. Твой контент был технически безупречен. А теперь, пожалуйста, освободи дорогу. Мне нужно к физиотерапевту. — Никуда ты не пойдешь, - Илья сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Петра. От русского пахло льдом, потом и чем-то острым, горьким - запахом запертой внутри катастрофы, - Ты мог сломать ногу. Почему ты не остановился?! — Математически было выгоднее рискнуть, - голос парня был ровным, но блондин, стоявший так близко, уловил микроскопическую, едва заметную дрожь в его интонации. — Математически?! - Илья вскинул руки, едва не ударив по стенам коридора, - Ты человек, а не калькулятор! Ты сейчас занимаешь двенадцатое место! Двенадцатое! Сизиф ебаный, твой камень скатился на самое дно. Я же знаю, что ты сейчас чувствуешь. Тебя рвет на части. Ты ненавидишь себя за это, ты проклинаешь этот шнурок, и тебе больно! Так почему ты продолжаешь строить из себя кусок пластика? Илья сам не понял, как это произошло. Его руки рванулись вперед и с силой вцепились в плечи Петра. Он встряхнул его - не сильно, но достаточно резко, чтобы голова запрокинулась, а из пучка выбилась каштановая прядь. — Сними эту маску! - почти отчаянно выдохнул Илья, глядя прямо в темные омуты глаз напротив, - Пожалуйста. Просто... перестань притворяться хотя бы со мной.  В коридоре повисла оглушительная тишина. Малинин тяжело дышал, его пальцы намертво впились в ткань куртки спортсмена.  Петя не оттолкнул его. Он опустил взгляд на побелевшие костяшки Ильи, а затем снова посмотрел ему в глаза. И на какую-то долю секунды - на одно крошечное мгновение - идеальный фасад дал трещину. В глазах промелькнула такая бездонная, черная мука, такая концентрированная боль, что Илье показалось, будто ему в грудь всадили нож. Машина истекала кровью. Под броней бушевал ядовитый лес, сжигая своего создателя заживо. Но прежде чем американец успел что-то сказать, Пётр медленно, с пугающей силой оторвал его руки от своих плеч.  — Я не знаю, как любят покойники. Между нами разница во много баллов, Илья, - голос прозвучал хрипло, словно из-под толщи льда. Маска вернулась на место с тихим, безжалостным щелчком, - Ты на первом месте. Я на двенадцатом. Нам больше не о чем говорить. Готовься к произвольной.  Он обогнул замершего Илью и скрылся за дверью раздевалки, оставив американца одного в холодном коридоре.