Снег тает только весной

Время здесь текло иначе. Я перестал считать дни, когда понял, что это бессмысленно. Солнца не было. Смены дня и ночи не было — только лампы, которые гасли на несколько часов, погружая лабораторию в густую, давящую темноту, а потом зажигались снова, будто ничего не случилось. Сколько прошло? Месяц? Два? Полгода? Я не знал. В первые недели я ещё пытался вести счёт. Царапал когтями угол клетки — одна царапина на каждый день. Но потом лаборанты меняли подстилку, мыли клетку, и мои метки исчезали. Я начинал заново. Снова царапал. Снова терял счёт. А потом просто перестал. К чему считать дни, если каждый из них похож на предыдущий? Если утро всегда начинается с лязга открывающихся клеток, если день — это уколы и осмотры, если ночь — это темнота и тишина, в которой слышно, как умирают другие? Я перестал считать. Я просто жил. Тело росло. Я чувствовал это по тому, как теснее становилась клетка. Сначала я мог свободно растянуться во весь рост, касаясь лапами только одного края. Потом пришлось сворачиваться клубком, чтобы не упираться головой в прутья. Ещё через несколько недель я уже не мог вытянуться полностью — лапы упирались в противоположные стены, и приходилось лежать, согнувшись, как пружина. Я чувствовал это по тому, как по-другому располагались мышцы под шкурой. Они становились плотнее, сильнее. Когда я напрягал лапы, под белой шерстью проступали рельефы, которых раньше не было. Я мог прыгать выше, бегать быстрее, царапать глубже. Я чувствовал это по тому, как иначе звучал собственный голос. Первые дни из горла вырывался только тонкий, жалобный писк, от которого у самого сердце разрывалось. Теперь, если я позволял себе мяукнуть — а я позволял редко, только когда оставался один или с Рыжиком — звук был глубже, ниже, уверенней. В нём появилась сила, которой не было раньше. Рыжик вырос тоже. Он уже не был тем крошечным комком, что тыкался мне в бок в первые дни, требуя тепла и защиты. Теперь это был крепкий молодой кот с яркой рыжей шерстью, которая горела в свете ламп, как настоящее пламя. Белое пятно на груди так и осталось — аккуратное, ровное, похожее на галстук-бабочку, которую надевают на праздники. Я смотрел на него иногда и думал: красивый. Если бы мы родились в другом месте, в другом мире, он мог бы быть чьим-то любимцем. Спать на диванах, есть из красивых мисок, ловить лучи солнца на подоконнике, гоняться за бабочками в саду. А здесь он просто сидел в клетке и смотрел на меня жёлтыми глазами, в которых не было ни злости, ни страха. Только доверие. Только любовь. Я назвал его Рыжиком в первые же дни. Просто потому, что он был рыжим. Другого имени я не мог придумать, да и не нужно было — он откликался на интонацию, на взгляд, на прикосновение. Он был глупым. Таким глупым, что иногда это бесило до скрежета зубов. Он не понимал, что мы в аду. Не понимал, что люди в белых халатах — враги. Когда они просовывали руки в клетку, чтобы забрать кого-то из нас на осмотр, он тёрся об эти руки. Мурчал. Смотрел на них с такой доверчивостью, с такой глупой, наивной любовью, что у меня внутри всё переворачивалось. Я шипел на него, прижимая уши: не подходи к ним, дурак. Они убьют тебя. Он склонял голову набок, не понимая. В его глазах читалось: но они же гладят. Они дают еду. Почему ты злишься? И снова лез ко мне, требуя внимания, тыкаясь носом, вылизывая мою шерсть, будто хотел сказать: не злись, всё хорошо, мы же вместе. Я злился. Но отталкивать не мог. Потому что, если честно, он был единственным, что держало меня на плаву. Когда ночью я просыпался от кошмаров — мне снилась прошлая жизнь, мама, Колян, техникум, а потом всё обрывалось и я падал в чёрную пустоту — я чувствовал его тёплый бок, прижатый к моему. Слышал его ровное дыхание. И понимал: я не один. Это спасало. Лаборатория жила своей жизнью. Я научился многому за это время. Научился различать голоса. Их было много — людей, которые приходили в лабораторию. Но я научился выделять главных, запоминать их по походке, по интонациям, по запаху. Холод. Главный русский. Высокий, с седыми висками и глазами, в которых никогда не было ни одной эмоции. Он говорил тихо, но его слушались все. Когда он появлялся в лаборатории, даже лампы, казалось, гудели тише. Я ненавидел его больше всех. Не за то, что он делал — за то, что ему было всё равно. Он мог смотреть на умирающее животное и обсуждать планы на ужин. Для него мы были просто цифрами в отчётах. Экспериментальный материал. Расходники. Усталость. Женщина-лаборант, которая всегда выглядела так, будто не спала неделю. Тёмные круги под глазами, осунувшееся лицо, дрожащие руки. Иногда мне казалось, что она тоже пленница этого места. Иногда — что она просто сломалась давно и теперь работает на автомате, как робот. Она никогда не гладила нас, никогда не говорила ласково. Но и лишнего не делала. Просто делала свою работу — быстро, механически, без эмоций. Тихий. Молодой парень, который иногда позволял себе лишнее. Он мог задержаться у моей клетки дольше, чем у других. Мог просунуть руку и погладить — легко, осторожно, будто извиняясь за то, что происходит. Мог прошептать что-то — я не всегда разбирал слова, но интонация была... тёплой. Почти человеческой. Он не должен был здесь работать. Я чувствовал это. И боялся за него — потому что такие, как он, долго не живут в таких местах. Их либо ломают, либо убирают. Были и другие. Японские лаборанты, которые говорили быстро и тихо, склоняясь над клетками с вежливыми, ничего не значащими улыбками. Английские проверяющие, которые приезжали раз в неделю и ходили с планшетами, записывая данные бесстрастными голосами. Но их я не запоминал. Они были просто тени. Я научился понимать, когда будет укол. Запах спирта. Он появлялся за несколько минут до того, как открывалась клетка. Сначала слабый, едва уловимый, потом сильнее, настойчивее, заполняющий всё пространство вокруг. Шаги. У каждого лаборанта была своя походка. Тихий ступал мягко, почти неслышно, будто старался не потревожить. Усталость — тяжело, волоча ноги, будто каждый шаг давался ей с трудом. Холод — ровно, размеренно, как метроном, как сама смерть. Лязг инструментов. Металл о металл. Этот звук я ненавидел больше всего. Он означал, что сейчас будет больно. Что сейчас в меня воткнут иглу. Что сейчас по венам разольётся жар или холод, или тошнота, или всё сразу. За минуту до того, как дверца открывалась, я уже знал. И готовился. Сжимался внутри, уходил в себя, в ту тёмную комнату в голове, где не было боли, не было страха, не было ничего. Это помогало. Не всегда. Но чаще всего. Ещё я научился притворяться. Это было самым важным. Самым трудным. Самым необходимым. Когда брали на руки — обмякать. Не дёргаться, не вырываться, не показывать, что понимаешь. Расслабить мышцы, позволить делать с собой что угодно. Стать тряпичной куклой, безвольной и бездумной. Когда кололи — терпеть. Не рычать, не кусаться, не царапаться. Смотреть в одну точку и ждать, когда закончится. Считать про себя: раз, два, три, четыре... пока боль не отступит. Когда заглядывали в глаза — смотреть пусто. Тупо. Так, как смотрят животные, у которых нет мыслей, нет памяти, нет души. Пустой взгляд, в котором ничего не отражается. — Спокойный, — говорили про меня. — Уравновешенный. Хороший материал. Хороший материал. Ненавижу это слово. Каждый раз, когда я его слышал, внутри поднималась такая волна злости, что хотелось разорвать клетку, вцепиться в горло, закричать — но я не мог кричать по-человечески, только шипеть, только рычать по-кошачьи, и это бесило ещё больше. Я человек, сволочи. Я человек. У меня была жизнь, у меня была мама, у меня был друг, я учился на врача, я хотел помогать людям. Но я молчал. Вернее, не молчал — я шипел в углу, прижимал уши, царапал подстилку, но они не понимали. Для них это было просто поведение животного. Испуг, агрессия, защита. Если бы они узнали — если бы поняли, что в голове этого белого кота живёт человек — меня не просто убили бы. Меня стали бы изучать. Резать. Пытать. Снова и снова, пока не останется ничего. Я видел, что они делают с теми, кто "интересен". Кто показывает отклонения от нормы. Их уносили и не возвращали. Я не хотел быть "интересным". Дни. Недели. Месяцы. Я перестал различать их. Были только уколы. Осмотры. Кормёжки. Темнота. Свет. Снова уколы. Иногда, когда становилось совсем невыносимо, я вспоминал прошлую жизнь. Маму. Её руки, мягкие и тёплые, когда она гладила меня по голове. Её голос, когда она звала ужинать. Её улыбку, когда я приносил хорошие оценки. Коляна. Его дурацкие шутки, его вечно разряженный телефон, который он просил у всех подзарядить. Как мы сидели в общаге, пили пиво и смотрели тупые видео на Ютубе. Как он тащил меня смотреть очередное аниме, а я ленился, но всё равно шёл, потому что с ним было хорошо. Техникум. Запах коридоров — смесь хлорки, молодости и дешёвого кофе из автомата. Лекции по анатомии, на которых я залипал, потому что это было правда интересно. Мечты о том, как я стану врачом, буду спасать людей, носить белый халат и чувствовать, что моя жизнь не зря. Теперь я сам был подопытным. Ирония, достойная пера классика. Рыжик же был рядом. Всегда рядом. Он стал моим календарём, моими часами, моей единственной точкой опоры. Я знал, когда он голоден — по тому, как начинал кружить по клетке, как поглядывал на пустую миску. Знал, когда хочет играть — по тому, как подбрасывал лапой кусочек подстилки, как припадал на передние лапы, виляя задом. Знал, когда боится — по тому, как прижимался ко мне и зарывался мордой в мою шерсть, ища защиты. Я стал для него всем. Он стал для меня — единственным, ради чего стоило просыпаться по утрам. Ты даже не представляешь, кто я на самом деле, — думал я, глядя на него в темноте. И, наверное, это к лучшему. Он мурчал в ответ, тёрся носом о мою шею и засыпал. А я смотрел в потолок и думал о том, сколько ещё протяну. Первые странности начались незаметно. Сначала я просто чувствовал что-то необычное. Лёгкое покалывание в кончиках лап, которое появлялось, когда лаборатория затихала, и исчезало к утру. Я не придавал этому значения — мало ли, может, от уколов, может, от неудобной позы, может, просто нервы. Потом покалывание стало сильнее. Оно поднималось выше, к груди, к голове, разливалось по телу тёплой волной. Иногда мне казалось, что кожа зудит изнутри, будто под ней что-то шевелится, будто там, под шерстью, прячется кто-то ещё. Что со мной? — думал я, глядя на Рыжика. Что происходит? Он смотрел на меня своими жёлтыми глазами и не понимал. Тыкался носом, будто спрашивал: ты чего? Что случилось? Я не знал, что ответить. А потом это случилось. Лампы погасли, как всегда. Лаборатория погрузилась в темноту — не полную, глаза быстро привыкли, и я снова видел очертания клетки, спящего Рыжика, пустую миску в углу. Я лежал, свернувшись клубком, прижавшись к тёплому боку Рыжика, и почти спал. Почти — потому что сон в этом месте никогда не был глубоким. Всегда краем сознания я слушал, ждал, боялся. И вдруг — толчок. Внутри. Будто что-то лопнуло, разжалось, высвободилось. Я открыл глаза. В темноте клетки ничего не было видно, но я чувствовал. Кожу покалывало — тысячами иголок, бегущих от кончиков лап к груди, к голове, к самому позвоночнику. Ощущение было такое, будто меня выворачивают наизнанку, но медленно, очень медленно, давая прочувствовать каждую секунду. Я попытался встать — и не смог. Тело не слушалось. Оно горело, выгибалось, кости трещали, мышцы рвались и срастались заново. Я хотел закричать, но из горла вырвался только хрип — придушенный, страшный, не похожий ни на что. Рыжик проснулся. Отскочил в угол клетки, зашипел, глядя на меня. Шерсть на нём встала дыбом, глаза горели в темноте жёлтым огнём, он не понимал, что происходит, и боялся. Я хотел сказать ему: тихо, всё хорошо, не бойся, это я, это всё ещё я — но из горла вырвался только очередной хрип. А потом всё кончилось. Так же резко, как началось. Я лежал на полу клетки, тяжело дыша, и смотрел перед собой. Всё тело ломило. Каждая мышца, каждая кость, каждая клетка — всё болело. Но это была другая боль. Не та, что от уколов. Не та, что от голода или холода. Эта боль была... творческой. Боль созидания. Боль рождения. Я попытался пошевелиться — и вдруг понял, что что-то не так. Я смотрел перед собой. Я смотрел на человеческие руки. Они были тонкими. Белыми. Длинные пальцы с розоватыми ногтями, которые никогда не знали работы. Руки, которые не могли быть моими — но были. Я медленно перевёл взгляд ниже. Человеческое тело. Худое, маленькое, голое. Кожа белая, почти прозрачная, с голубоватыми прожилками вен под ней. Грудная клетка вздымалась от дыхания. Рёбра можно было пересчитать — так худо оно было. Я провёл рукой по животу. Кожа была тёплой. Живой. Настоящей. И хвост. Мой кошачий хвост — пушистый, белый, длинный — всё ещё болтался сзади, живой и пушистый, как ни в чём не бывало. Я дёрнул им — и он дёрнулся. Послушный. Мой. Я поднёс руку к лицу. Пальцы дрожали. Я сжимал и разжимал их, смотрел, как двигаются суставы, как кожа натягивается на костяшках. Живые. Настоящие. Человеческие. Что... — мысль билась в голове, не складываясь в слова. — Что это... Голос. Я попробовал издать звук — и из горла вырвался слабый, хриплый выдох. Почти неслышный. Но это был человеческий звук. Мой звук. А потом я увидел своё отражение. В металлической миске, стоящей в углу клетки, тускло блеснул свет — откуда-то издалека, через щели в стенах. Я подполз — не встал, а подполз, потому что ноги не держали — и заглянул в эту мутную поверхность. Оттуда на меня смотрел человек. Белые волосы. Не седые, не русые, не светлые — именно белые, как моя шерсть. Чисто-белые, без единого тёмного волоска. Растрёпанные, падающие на лоб, на глаза, на щёки. Бледная кожа. Почти фарфоровая, с синеватым отливом — такой не бывает у живых людей. Под глазами тёмные круги — следы месяцев в клетке, месяцев страха и недосыпа. И глаза. Голубые. Яркие, светлые, ледяные. Те же самые, что у кота. Они светились в темноте — я видел это своими глазами. Светились слабым, призрачным светом, как у ночных животных. Я смотрел на это лицо и не узнавал. — Это... я? Ответа не было. Рыжик сидел в углу клетки и смотрел на меня. Шерсть на нём всё ещё стояла дыбом, но шипеть он перестал. Он просто смотрел своими жёлтыми глазами и ждал. В них читался страх, но и что-то ещё. Узнавание? Я протянул к нему руку. Медленно, осторожно, боясь спугнуть. Он моргнул. Осторожно, очень осторожно подполз ближе. Ткнулся носом в мою человеческую руку. Понюхал. Долго, внимательно, втягивая запах. И замурчал. — Дурачок, совсем никого не боишься? — Я хотел рассмеяться, и всхлипнул вместо смеха. Звук вышел странным, полукашель, полурыдание, но это было что-то человеческое. Что-то живое. Я гладил его по рыжей голове человеческими пальцами. Чувствовал, как вибрирует его маленькое тело под рукой. Как он жмурится от удовольствия, будто ничего не изменилось, будто я всё тот же, просто теперь у меня другие руки. Он мурчал громче. Забрался ко мне на колени, свернулся клубком и закрыл глаза, давая понять, что ему всё равно, как я выгляжу. Главное — что я есть. В коридоре послышались шаги. Я замер. Сердце заколотилось так, что, казалось, его слышно за километр. Шаги приближались. Ночной обход. Кто-то из охраны — тяжёлая походка, уверенная, неспешная. Я слышал, как скрипят подошвы о бетонный пол, как позвякивает связка ключей. Назад. Надо стать котом. Надо срочно... Я закрыл глаза. Сжался. Представил себя маленьким, пушистым, с лапами и хвостом, с шерстью, с ушами, с вибриссами. Ничего. Давай же, — заорал я мысленно. Давай, твою мать! Шаги ближе. Свет фонарика заметался по коридору, пробиваясь сквозь щели между клетками. Ещё минута — и он заглянет сюда. Я представил шерсть. Каждую шерстинку, каждую ворсинку. Представил, как она покрывает тело, как уши встают торчком, как хвост обвивает лапы. Уши. Хвост. Вибриссы. Вспомнил, каково это — чувствовать воздух каждой клеткой, слышать каждую мелочь, видеть в темноте. Покалывание вернулось. Резко, больно, как удар током. Я открыл глаза — и мир снова стал большим. Огромным. Неподвластным. Лапы. Хвост. Шерсть. Я снова кот. Шаги прошли мимо. Луч фонарика скользнул по клетке, выхватил на секунду Рыжика, меня — белый комок в углу — пустую миску, и ушёл дальше. Я рухнул на подстилку и долго лежал, тяжело дыша. Рыжик, успокоившись, подполз и лёг рядом, прижавшись тёплым боком. Я закрыл глаза. Что я такое? Следующие ночи превратились в пытку и откровение одновременно. Я ждал темноты. Ждал, когда погаснут лампы, когда лаборатория затихнет, когда Рыжик уснёт — и пробовал снова. Учился. Каждую ночь я превращался. Сначала это было больно — кости ломило, мышцы выкручивало, каждый раз казалось, что ещё немного, и я умру прямо здесь, в этой вонючей клетке, в этом чужом теле. Потом боль стала слабее. Потом — просто неприятной. Потом — привычной. Я изучал своё человеческое тело. Оно было маленьким. Я выглядел лет на пять, не больше. Худым, слабым, с длинными пальцами и неестественно белой кожей. Волосы — белые, как шерсть. Глаза — голубые, яркие, светящиеся в темноте. Я проверял — если забиться в самый тёмный угол, они всё равно видны. Два ледяных огонька. Свечусь, — думал я. Как ёлочная игрушка. Рыжик привык. Первые несколько ночей он смотрел на меня с ужасом, шипел, забивался в угол. Потом понял, что это всё ещё я. Что пахну я так же — по-своему, по-особенному, и руки, которые его гладят, хоть и странные, но делают это так же нежно, как кошачьи лапы. Теперь он просто ждал. Когда лампы гаснут, когда я начинаю задыхаться и выгибаться — он отходил в угол и ждал. А когда всё кончалось, подходил и тыкался носом в мою человеческую руку. Рыжик, — думал я, глядя на него. — Если бы не ты... Я не додумывал эту мысль до конца. Я учился ходить. Это было смешно и страшно одновременно. Ноги не держали. Они были тонкими, слабыми, будто из ваты. Я падал, поднимался, снова падал, царапал локти о решётку, сдирал кожу на коленях. Рыжик сидел в углу и следил за этими попытками с выражением, которое я научился читать как «ты вообще дурак?». Дурак, — соглашался я мысленно. — Но я научусь. Я научился. Через несколько ночей я мог стоять, держась за решётку. Ещё через несколько — делать шаг, два, три, не падая. Потом — ходить по клетке, не касаясь стен, чувствуя равновесие, которое давалось с таким трудом. Потом я научился говорить. Почти беззвучно, одними губами, чтобы не привлечь внимания. — Глеб, — шептал я. — Меня зовут Глеб. Я человек. Я жив. Рыжик слушал и мурчал. Я сидел, прислонившись спиной к решётке, и смотрел на свои руки. Человеческие руки, тонкие, белые, с длинными пальцами. В слабом свете, проникающем откуда-то издалека, они казались почти прозрачными. — Знаешь, Рыжик, — шептал я. В прошлой жизни я учился на врача. Должен был лечить людей. Спасать жизни. А теперь... Я посмотрел на ладонь. Провёл пальцем по линиям — линии жизни, линии судьбы, вся эта ерунда, в которую я никогда не верил. —А теперь я сам подопытный. Ирония, да? Рыжик зевнул и лизнул мою руку. Я улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему улыбнулся. Ладно. Будем жить дальше. Я закрыл глаза и представил, как однажды открою эту клетку. Как выйду наружу. Как увижу небо. Рыжик свернулся клубком у меня на коленях и замурчал. Где-то в коридоре капала вода — кап, кап, кап. Лаборатория спала. А я — я просыпался. Лязг открывающейся клетки выдернул из сна. Я дёрнулся, вскочил, прижал уши — и замер. Надо мной стоял Тихий. Молодой русский лаборант с глазами, в которых иногда мелькало что-то живое. Он смотрел на меня. Долго. Внимательно. С таким выражением, будто видел впервые. — Странный ты, — тихо сказал он. — Смотрю на тебя и не пойму. Слишком умный взгляд. Слишком... человеческий. Я замер. Сердце заколотилось. Он протянул руку. Медленно, осторожно. Я не дёргался. Коснулся моей головы. Погладил. Легко, почти невесомо. — Мерещится, наверное, — вздохнул он. — Работа тут такая... крыша едет. Он убрал руку и ушёл. Я долго смотрел ему вслед. Он видит. Он чувствует. Надо быть ещё осторожнее. Рыжик ткнулся носом мне в бок, отвлекая. Я лизнул его в ухо. Всё будет хорошо, — подумал я. Главное — мы вместе. Он замурчал. И в этом мурчании было всё, что мне нужно.