Снег тает только весной

Дни тянулись дальше. Я уже не считал их. Смысла не было. Были только ночи — мои ночи, когда я мог быть человеком, чувствовать пальцами, смотреть на свои руки и верить, что я ещё существую. Рыжик привык. Теперь, когда лампы гасли, он не отходил в угол, а ждал рядом. Смотрел, как моё тело выгибается, как кости трещат, как шерсть втягивается в кожу. А когда всё кончалось, забирался на колени и мурчал. Я гладил его и думал. Сколько это может продолжаться? Сколько ночей у меня есть, прежде чем кто-то заметит? Ответа не было. За стенами клетки гудели лампы. Где-то далеко капала вода — кап, кап, кап — размеренно, бесконечно, как само время в этом месте. Жизнь в лаборатории текла по своим законам — равнодушная, механическая, не знающая жалости. Иногда, глядя на свои человеческие руки, я ловил себя на мысли, что всё происходящее — какое-то ненастоящее. Слишком странное, слишком невозможное. Я умер. Я переродился котом. Надо мной ставят опыты. И теперь я ещё и превращаюсь в человека. Это что, фантастика какая-то? — думал я. Я попал в чёртов роман? Но тогда я отгонял эти мысли. Объяснение было проще: эксперименты. Уколы, препараты, регенерация — всё это могло вызвать мутацию. Я же сам учился на медика, знал, на что способна наука, когда не думает о последствиях. Это просто эксперименты, — убеждал я себя. Они добились того, чего хотели. Я — их результат. Вот и всё. Мир за пределами клетки оставался для меня загадкой. Я не видел ничего, кроме лаборатории, и не мог знать, что там, снаружи. Может, там такие же люди, как эти учёные? Может, мир вообще не изменился? Я не знал. И не хотел знать. Пока что мне нужно было выжить. Утро началось с шума. Необычного шума. Не лязга клеток, не шагов лаборантов — другого. Голоса, много голосов, суета, беготня. Лаборатория гудела, как потревоженный улей. Я поднял голову, прижал уши, вслушиваясь. Рыжик рядом тоже проснулся, забеспокоился, заметался по клетке. Тихо, — мяукнул я, прижимаясь к нему. Сначала поймём, что происходит. Голоса становились громче. Кто-то кричал по-японски — взволнованно, почти панически. Кто-то отвечал по-русски — резко, отрывисто. Английская речь тоже мелькала — техническая, сухая. — Приехали, приехали! — донеслось откуда-то. — Где? Уже? — Давно пора. Я переглянулся с Рыжиком. Он ничего не понимал, просто смотрел на меня вопросительно, склонив голову набок. Кто приехал? Кого они так ждут и боятся одновременно? Дверь лаборатории открылась с тяжёлым металлическим стуком. И вошли они. Трое. Первый — высокий, худой, с длинными седыми волосами, собранными в хвост. Одет в дорогой костюм, явно не местный. Но дело было не в одежде. Дело было в глазах. Один глаз — ярко-зелёный, почти светящийся в полумраке лаборатории. Второй — тёмно-красный, как запёкшаяся кровь. Я смотрел на него и не верил. Таких не бывает. Таких глаз не бывает в природе. Вторая — женщина. Молодая, красивая, с кожей цвета тёмного шоколада и волосами, которые струились по спине и переливались всеми цветами радуги. Синий, зелёный, красный, жёлтый, фиолетовый — они менялись, когда она поворачивала голову, перетекали друг в друга, создавая узоры, от которых рябило в глазах. Я зажмурился. Открыл снова. Цвета не исчезли. Третий — мужчина средних лет, самый обычный на первый взгляд. Обычная одежда, обычное лицо, обычная походка. Но когда он повернулся, я увидел его руки. Пальцы были слишком длинными. Неестественно длинными. На каждой руке — по шесть пальцев, и суставы гнулись в другую сторону, под неестественными углами. Я смотрел и не мог отвести взгляд. Рыжик рядом заскулил — тонко, испуганно, прижимаясь ко мне всем телом. Я лизнул его в ухо, успокаивая. — Доктор Танака, — Холод вышел вперёд, пожимая руку первому. Лицо его, всегда невозмутимое, сейчас выражало подобострастие, смешанное со страхом. — Рад видеть. Ваша репутация говорит сама за себя, мы так давно ждали возможности... — Оставьте репутацию, — перебил тот. Голос у него был низкий, с хрипотцой, с акцентом, который я не мог определить — не японский, не русский, не английский, что-то среднее. — Показывайте, с чем работаете. Времени мало. — Конечно-конечно, — Холод засуетился, что было на него совсем не похоже. — Прошу сюда, у нас есть несколько интересных экземпляров, особенно в седьмой секции... Они пошли по рядам. Останавливались у клеток, смотрели, переговаривались вполголоса. Я провожал их взглядом, чувствуя, как внутри нарастает странное, липкое чувство. Страх? Любопытство? И то, и другое, смешанное в равных пропорциях. Я смотрел на их спины и пытался понять. Это не обычные люди. Это не может быть обычными людьми. Таких не бывает. Но если я могу превращаться в человека после экспериментов, может, и они — результат каких-то опытов? Может, здесь весь мир такой? Мысль была дикой, но цеплялась за логику. Я же сам был живым доказательством того, что наука может творить невозможное. Почему бы не быть другим? Или... или это не мой мир? Я отогнал эту мысль. Слишком страшно было даже думать об этом. Они остановились у нашей клетки. — Этот, — сказал Холод, останавливаясь прямо напротив решётки. — Белый. Обратите внимание, доктор Танака. Очень интересный экземпляр. Разноцветные глаза уставились на меня. Я смотрел в пол, делал вид, что сплю. Прижал уши, расслабил мышцы, постарался стать максимально незаметным. Но краем глаза видел, как длинные пальцы с шестью суставами постукивают по решётке. Медленно. Ритмично. Изучающе. — Окрас интересный, — сказал Танака. — Мейн-кун, судя по размерам и форме морды? — Да. Чистокровный. Лучший в помёте. Но не в окрасе дело, доктор. Смотрите. Холод открыл дверцу. Я замер, прижав уши к голове так сильно, что они почти исчезли в шерсти. Его руки схватили меня, вытащили наружу. Холодный воздух ударил по шкуре. Свет ламп ослепил, заставил зажмуриться. — Посмотрите на глаза, — сказал Холод. Меня перевернули, поднесли к свету. Чьи-то пальцы раздвинули веки, заставляя смотреть прямо в лампу. — Голубые, — сказала женщина с радужными волосами. Она наклонилась ближе, и я почувствовал запах её духов — странный, цветочный, но с химической ноткой, какой-то нездешний. — Яркие. Очень яркие. Необычно. Почти светятся. — Открой глаза, — приказал Холод. — Шире. Не жмурься. Я подчинился. Посмотрел прямо на них. И увидел, как женщина вздрогнула. Отшатнулась на шаг, прижала руку к груди. — В них есть... — она запнулась, подбирая слово. — В них есть что-то. Он смотрит... он смотрит как человек. Понимаете? Не как животное. Как человек. Осмысленно. — Глупости, — отрезал Танака, но в его голосе появилась заинтересованность. — Животное есть животное. Инстинкты, рефлексы, не более. Им просто кажется. Но окрас действительно интересный. Забираем. — Что значит «забираем»? — Холод напрягся. В его голосе впервые появилось что-то похожее на страх. — То и значит, — Танака посмотрел на него сверху вниз, и даже будучи котом, я почувствовал исходящую от него власть. Холод, который здесь был главным, вдруг стал маленьким и жалким. — У нас есть проекты, для которых нужен такой материал. Оформляйте передачу. Все документы я пришлю. — Но доктор, этот экземпляр... — Этот экземпляр, — перебил Танака, — теперь мой. Если у вас есть возражения, можете обсудить их с моим руководством. Думаю, они будут рады услышать, что вы ставите свои мелкие интересы выше общего дела. Холод замолчал. Опустил голову. Я видел, как дрожат его руки. — Я понял, — тихо сказал он. — Всё будет оформлено. К завтрашнему дню. — Вот и хорошо. Они ушли. Меня бросили обратно в клетку. Я рухнул на подстилку, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. Рыжик подполз, лизнул в ухо, заботливо, тревожно. Они другие, — думал я. Совсем другие. Таких людей не бывает. Но если я такой... если я могу превращаться... может, я тоже стал другим? Может, это норма для этого места? Я не знал. И это незнание было хуже всего. Лампы погасли. Лаборатория затихла. Только где-то далеко капала вода — кап, кап, кап — и изредка вздыхали во сне другие животные. Я лежал и смотрел в потолок. Рыжик спал рядом, доверчиво прижавшись. Мысли не давали покоя. Разноцветные глаза. Радужные волосы. Шесть пальцев. Это не люди. То есть люди, но... другие. Изменённые. Как я. Я вспомнил свои ночные превращения. Свои руки, свои глаза, светящиеся в темноте. Я сам был таким же «другим». Может, это просто новый вид людей? Может, мир всегда был таким, просто я не знал? Но откуда тогда эти учёные? Они же говорили на русском, на японском... Значит, связь с моим миром есть? Или это просто языки сохранились? Вопросы множились, ответов не было. Рыжик во сне ткнулся носом мне в шею. Тёплый. Живой. Настоящий. Ладно. Будем жить дальше. Выясним, разберёмся. Главное — выжить. Три ночи спустя. Я сидел в человеческой форме, прислонившись спиной к решётке. Рыжик дремал на коленях. В коридоре послышались шаги. Я замер. Прислушался. Шаги приближались. Лёгкие, быстрые, почти бесшумные. Я посмотрел на Рыжика. Он спал. Надо превратиться обратно. Срочно. Я закрыл глаза. Представил шерсть, лапы, хвост. Ничего. Давай же! Шаги совсем близко. Покалывание началось, но слишком медленно. Шаги остановились у клетки. Я открыл глаза. В темноте, по ту сторону решётки, стоял он. Доктор Танака. Тот самый, с разноцветными глазами — зелёным и красным. Они слабо светились в темноте, придавая его лицу что-то нечеловеческое, потустороннее. Он смотрел прямо на меня. На человека в клетке. Я замер. Сердце перестало биться. Воздух застыл в лёгких. Он смотрел долго. Очень долго. Изучающе, как смотрят на новый, интересный экспонат. В его разноцветных глазах не было удивления — только холодное, спокойное любопытство. А потом он улыбнулся. — Интересно, — сказал он тихо. Голос был спокойным, почти ласковым. — Очень интересно. Он постоял ещё секунду, разглядывая меня, будто запоминая каждую деталь. Потом повернулся и ушёл. Так же бесшумно, как появился. Шаги удалились, растворились в тишине коридора. Я сидел, не в силах пошевелиться. Рыжик проснулся, забеспокоился, ткнулся носом в мою руку. Он видел. Он видел меня. Главный видел меня. И вдруг мысль, от которой внутри всё похолодело: Если он такой же «другой», как те, что приходили днём... значит, это норма для этого мира. Значит, я не один такой. Но... значит, и мир этот — не мой. И он теперь знает. Утро снова началось с шума. Лязг открываемых дверей, топот многих ног, голоса — резкие, взволнованные, панические. — Где? В какой клетке? — Седьмая секция, третья с левой стороны. Белый. — Быстрее, остальные скоро приедут. Я прижался к Рыжику, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Рыжик дрожал, прижимался ко мне, ища защиты. Клетка открылась. Руки в перчатках схватили меня, выдернули наружу. — Не сопротивляйся, — сказал кто-то. — Не дёргайся. Если будешь тихим, может, останешься жив. Я не дёргался. Меня несли по коридору. Я видел мелькающие лампы, клетки с другими животными, лица лаборантов. Все смотрели на меня. Кто-то с ужасом, кто-то с любопытством, кто-то с жалостью. Потом — дверь. Комната. Белые стены, белый свет, белые халаты. Холодный металлический стол. Вокруг стояли люди. Холод — бледный, с капельками пота на лбу. Усталость — она кусала губы и отводила глаза. Тихий — он смотрел в пол и не поднимал головы. И трое вчерашних. С разноцветными глазами, радужными волосами, шестью пальцами. Танака стоял в центре. Смотрел на меня. В его разноцветных глазах горел интерес — холодный, изучающий, опасный. — Смотрите, — сказал он. Он подошёл ближе. Наклонился надо мной. Посмотрел мне в глаза — прямо, не отводя взгляда. — Я знаю, что ты понимаешь, — сказал он тихо. На русском, чистом, без акцента. — Не притворяйся животным. Это бесполезно. Я видел тебя прошлой ночью. Я смотрел в сторону. На стену, на белую плитку, на трещину в углу. Он вздохнул. Повернулся к остальным. — Этой ночью я видел его в человеческой форме. Сидел в клетке. С хвостом. Говорить не пробовал, но смотрел осмысленно. Очень осмысленно. Как человек. — Человек? — переспросил Холод. Голос его дрожал. — Это животное. Мы проверяли. Это просто кот. — Это не просто кот. Это то, над чем мы работали последние семь лет. Трансформация. Полная, контролируемая трансформация. Интеллект, сохранённый при смене формы. Регенерация, ускоренное заживление. Всё в одном. И он у вас просто сидел в клетке. Холод побледнел ещё сильнее. — Мы не знали... мы думали... — Вы не думали, — отрезал Танака. — Но это уже не важно. Важно то, что теперь он у нас. Он снова повернулся ко мне. — Покажи нам. Я молчал. Смотрел в стену. — Покажи, — повторил он. — Или мы начнём изучать тебя другими методами. Твоего рыжего друга, например. Он, кажется, важен для тебя? Я дёрнулся. Впервые посмотрел на него прямо. Он улыбнулся. Увидел реакцию. — Вот так. Значит, он важен для тебя. Хорошо. Покажешь нам свою человеческую форму — он останется жив. Получит отдельную клетку, хорошее питание, уход. Не покажешь — и его судьба будет... неприятной. Я смотрел на него и понимал: выбора нет. Закрыл глаза. Представил своё человеческое тело. Руки. Ноги. Белую кожу. Белые волосы. Пальцы, которыми можно гладить Рыжика. Покалывание началось сразу. Больно, резко, как удар током. Кости трещали, мышцы рвались и срастались заново. Я слышал, как вокруг ахают, как кто-то вскрикнул, как заскрипели ботинки по полу — кто-то отшатнулся, кто-то, наоборот, подошёл ближе. Открыл глаза. Я сидел на металлическом столе, голый, с белыми волосами до плеч, с хвостом, который нервно дёргался сзади. Белая кожа, голубые глаза, худое тело ребёнка лет пяти. И смотрел на них. — Невероятно, — выдохнула женщина с радужными волосами. — Невероятно. Это же настоящая трансформация. — Фантастика, — прошептал кто-то сзади. Фантастика, — повторил я про себя. Значит, не мне одному так кажется. Танака подошёл ближе. Коснулся моего лица — пальцы были холодными, сухими. Я дёрнулся, но он схватил за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Как тебя зовут? — спросил он. Я молчал. — Имя. У тебя есть имя. Я знаю. Говори. Я сглотнул. Голос не слушался. В горле пересохло так, что слова царапали, как наждак. — Глеб, — выдохнул я. — Меня зовут Глеб. Танака улыбнулся. — Глеб. Русское имя. Значит, память сохранена. Ты помнишь свою прошлую жизнь? Я молчал. — Не хочешь говорить? Понимаю. Стресс. Мы дадим тебе время. Он отпустил меня и повернулся к остальным. — Это наш главный успех. Трансформация, интеллект, регенерация. Работаем с ним дальше. Но теперь — по-другому. — Что значит «по-другому»? — спросил Холод. — Значит, он больше не животное. Он — наш главный проект. Обеспечьте отдельную клетку, усиленное питание, чистую воду. И следите, чтобы не сбежал. Он снова посмотрел на меня. — И ещё. Глеб — не подходит. У него будет новое имя. Японское. Юки. Снег. За цвет шерсти. Отныне ты — Юки. — Юки, — повторила женщина с радужными волосами. — Красиво. Танака кивнул и пошёл к выходу. — Принесите ему одежду, — бросил на прощание. Дверь закрылась. Я остался сидеть на столе, голый, с хвостом, с новым именем. Юки. Снег. У меня теперь есть имя. Чужое имя. Имя, которое дали мне чужие люди. Глеб умер. Теперь я Юки. Меня вернули в другую клетку. Большую, чистую, с мягкой лежанкой. С чистой водой, с игрушками. Рыжика принесли следом. Он заметался, увидев меня в человеческой форме, зашипел, прижался к стене. Но потом узнал. Подошёл, обнюхал, ткнулся носом в руку. Я обнял его и закрыл глаза. Всё хорошо. Мы живы. Мы вместе. Рыжик замурчал. Забрался на колени, свернулся клубком. Я гладил его и смотрел на решётку. Они знали. Они видели. И теперь я был их собственностью. Юки. Главный проект. Но внутри, там, где никто не мог достать, я всё ещё был Глебом. И я не сдавался.