White room

Месяц первый Цель: Выйти из белой комнаты Белый. Абсолютное отсутствие цвета и чего-либо интересного начинало высасывать из Майка жизнь. Он был в шаге от того, чтобы порезать тем куском стекла палец и покрасить стены собственной кровью, лишь бы от этого цвета не болела голова. Когда его схватили проклятые русские, он, конечно, не думал, что ему придётся так долго ждать в тихой, пустой комнате, медленно сводящей его с ума. Первые пару дней он не переставал расхаживать по комнате, осматривая каждую её часть, залезая под кровать, ощупывая подушки и одеяла, пытаясь найти хоть что-нибудь, что могло бы ему как-то помочь – он не знал, в чём, но искать было лучше, чем думать о том, что всё было впереди. Через некоторое время он знал эту комнату – на самом деле он мог бы назвать её тюремной камерой – даже по виду: его ненадолго позабавил тот факт, что даже в полной темноте, если закрыть глаза, он мог безошибочно угадать, где что находится. За это время к нему никто не заходил – он получал еду через маленькое отверстие в двери, сквозь которое мог видеть только чьи-то тяжёлые ботинки. Помимо того, что всё, что он ел, было отвратительным на вкус, Майк не мог угадать частоту подачи. Он знал, что этого было достаточно, чтобы не дать ему умереть с голоду – догадывался, что если они захотят поэкспериментировать над ним или он оказался здесь вообще по какой-то другой причине, то ослаблять его было бы не самым разумным поступком, – но окружение полностью путало его представление о времени. Он то засыпал, то лежал в постели, освещённый неподвижным белым светом в тихой пустой комнате, и понятия не имел, сколько именно прошло времени. Несколько раз он пытался кричать в камеру или прислушиваться к звукам за дверью; впрочем, даже когда до него доносились приглушённые, отдалённые голоса, он не мог понять ни слова из них – даже если они были на английском. Но чем дольше он проводил время в абсолютной тишине, глядя прямо в белый свет, который постепенно обжигал его зрачки, тем больше угасала его энергия что-либо делать. Именно из-за света он не мог выспаться как следует, а отсутствие чего-либо, нам чём можно было бы сосредоточить своё внимание, заставляло его концентрироваться на своей голове и своих мыслях. Что, конечно, не помогало, поскольку его разум продолжал подкидывать образы с острыми иглами, приспособлениями для пыток и учёными в белых халатах, копающимися в его внутренностях. Или, наоборот, он думал о своих друзьях, о том сокрушительном факте, что в тот день в Старкорте он видел их в последний раз и даже не успел попрощаться. О том, что это был последний раз, когда он видел Уилла, а гневные слова по-прежнему висели между ними. Он пытался убедить себя, что на самом деле это была не последняя их встреча. Что ему каким-то образом удастся сбежать или Оди узнает, что он жив, войдёт сюда вместе с остальными и взорвёт это место. Он представил себе испуганные лица солдат, когда Оди будет идти с протянутой рукой, с кровью, льющейся у неё из носа, с гордой яростью. «Где Майк?» – спросила бы она. Просто, лаконично, но отвергая любые оправдания, любую ложь. А потом она войдёт в эту мёртвую белую комнату, осветит её одним своим существованием и заберёт Майка отсюда. Только он знал: этого никогда не произойдёт. Его друзья думали, что он мёртв, и даже если бы они случайно узнали, что это неправда, он, вероятно, всё равно был бы мёртв до их прибытия. Если только русские действительно не собирались торопиться. Было ли это какой-то подготовкой? Пытались ошеломить его настолько, чтобы он даже обрадовался, что покидает комнату? Откровенно говоря, это сработало. Майк никогда не задумывался о том, насколько угнетающим был белый цвет. И что он был бы намного счастливее, если бы комната была полностью чёрной. Белизна обнажала его, поглощая с каждой секундой всё больше и больше – ему становилось так плохо, что казалось, будто он тонет в одеялах, – и это только усиливало абсолютную тишину в комнате, нарушаемую только его собственным дыханием. В определённые моменты ему приходилось проверять и это, потому что у него внезапно возникало какое-то ощущение полной нереальности происходящего, ведь всё это не могло происходить на самом деле, не так ли? Это должно было происходить с кем-то другим, с другим человеком, который сидел на белой кровати, глядя прямо перед собой с отсутствующим выражением лица. Иногда ему казалось, что стены давят на него, движутся и рябят. Иногда он смотрел на них так пристально, что мир начинал расплываться, и ему казалось, что он медленно соскальзывает с какой-то границы реальности. Время ушло в себя, словно его никогда не было – словно оно вообще остановилось. Если бы не факт того, что Майк ходил за едой, он, вероятно, навсегда застрял бы в одном моменте, отрезанный от внешнего мира. Он, скорее всего, начал бы сомневаться в том, что в этой комнате есть что-то ещё, кроме белых стен и белого света. Если не считать случайных вспышек энергии, когда он кричал, плакал и швырялся вещами, большую часть этого странного, тянущегося времени он проводил на кровати, уставившись прямо перед собой. Он пытался считать дни в соответствии со своим режимом сна, но вскоре тот настолько сильно сбился из-за постоянного освещения, что он перестал ему доверять. С каждым мигом, проведённым в этой ядовито-белой комнате, он терял связь с реальностью. Он не мог сказать, прошли ли дни, месяцы или даже годы, и единственное, что хоть немного говорило ему о ходе времени, – его волосы: насколько он знал, они были всё те же или, как минимум, примерно той же длины, так что он не мог пробыть здесь так долго. Говоря о волосах, ещё одной вещью, быстро ставшей проблемой, была гигиена. В этой комнате не было ванной, так что с каждым днём – возможно, если это были лишь дни – от его тела пахло всё сильнее и сильнее, а его чёрные кудри слиплись в какой-то унылый сальный комок. Всё это заставляло Майка чувствовать, что он медленно, но верно гниёт как снаружи, так и внутри, а белая комната вот-вот станет его гробом. Единственным плюсом было то, что со временем его мысли нашли более интересные темы для размышлений, чем глупые надежды на спасение или пугающие видения острых игл и белых халатов. Сидя на этой кровати, он придумывал в своём воображении всё новые и новые истории, одну страннее другой, изобретая свои собственные миры, полные красок и жизни, так непохожие на холодную, неподвижную, чистую белизну. Когда-то он втайне мечтал стать писателем и воображал, что Уилл сможет делать иллюстрации к его книгам. Он был опьянён идеей того, что они могли бы создавать подобные истории и воплощать их в жизнь, создавать их… Вместе. Даже это теперь казалось наивной мечтой из прошлого. В любом случае, ему больше нечего было делать, если только он не хотел сойти с ума. И вот в один день дверь наконец открылась вновь. Майк делал то, что обычно,: так пристально уставился на белый свет у себя над головой, что его очертания врезались ему в глаза; даже когда он закрыл веки, его воображение лениво рисовало неконкретных героев, персонажей, которым предстояло встретиться лицом к лицу со своим злейшим врагом, так что поначалу он даже не заметил, что кто-то вошёл. Только когда кто-то помахал рукой у него перед носом, он понял, что наконец-то не один в комнате. Он резко дёрнулся, принимая сидячее положение так быстро, что закружилась голова и весь мир на мгновение затуманился, а затем быстро заморгал, растерянно глядя на человека, стоящего перед ним. Как его звали? Морозов? Вроде так. Мужчина ласково улыбнулся ему и отступил в сторону, будто не хотел его пугать, что было нелепо, учитывая, насколько быстро колотилось сердце Майка, когда он смотрел на него. Что его напугало, так это то, что на миг он засомневался, реален ли этот человек, и то глубокое облегчение, охватившее его, когда спустя столько времени услышал чужой голос: – Как ты наслаждался пребыванием здесь до сих пор? Майк не ответил; вместо этого он бросил взгляд на Акулу, стоящую позади него, и на двух солдат в зелёной форме, ни один из которых не обращал на него ни малейшего внимания. Он потратил немного времени, пытаясь осознать тот факт, что он наконец-то увидел других людей. И тот факт, что ему это явно не снилось, ведь иногда, в его худшие моменты, когда он хотел спать, но яркий свет не позволял ему этого, он задумывался: что, если его сознание просто придумало русских солдат и Морозова, чтобы дать ему хотя бы один спасательный круг, который не даст ему уснуть. Что, если он не выдумал всю свою предыдущую жизнь, родителей, друзей, Оди… Что, если мир на самом деле никогда не состоял из четырёх стен и белой краски, а всё остальное было иллюзиями и заблуждениями в его безумии. Когда его преследовали такие мысли, ему всегда приходилось заставлять себя освободиться от них, будучи убеждённым: не сделает этого – сойдёт с ума. – Прошу прощения за небольшую задержку, – продолжил Морозов, его акцент действовал Майку на нервы. – Были некоторые осложнения… С субстанциями, которые мы использовали в экспериментах. Нам нужно было были придумать альтернативу, так что… Ты официально будешь вторым, кто опробует её! Ладно. Было забавно, каким дружелюбным и спокойным казался этот мужчина, когда говорил о том, что Майк стал его подопытным. – Как долго? – через секунду спросил он, удивлённый тем, как хрипло звучал его голос. По правде говоря, кроме редких криков и просьб, он почти ничего не говорил. Морозов выглядел озадаченным. – Как долго что? – не понял он. – Сколько прошло времени? – уточнил он, потому что ему просто нужно было знать. И на миг он был поражён нерешительностью на лице мужчины, будто тот раздумывал, стоит ли говорить ему, но в конце концов сжалился над ним и ответил: – Всего две недели. На сердце у Майка стало тяжело, и в то же время что-то в нём расслабилось. Он не знал, как на это реагировать. С одной стороны, он был шокирован тем, что прошло уже две недели. Две недели он сидел на белой кровати в белой комнате, залитой белым светом. Две недели прошло с тех пор, как состоялись чёртовы похороны. С другой стороны, у него было такое чувство, что прошло не так уж и много. Что всё это время, которое он провёл здесь, казалось бесконечно долгим; он уже ощущал, как сходит с ума, и чувствовал себя слабаком и дураком: Оди, Дастин или Нэнси к этому моменту бы придумали какой-нибудь способ выбраться отсюда, а даже если нет, то не стали бы просто сидеть на одном месте две недели, погружаясь в бесполезные мысли. Весьма типично для него. Он задавался вопросом, неужели его друзьям, сестре, родителям тоже потребовалось всего несколько дней, чтобы смириться с его предполагаемой смертью. Хотелось бы думать, что нет, но иногда ему было по-настоящему трудно в это поверить. Только через мгновение он понял, что Морозов снова машет рукой у него перед лицом, и быстро восстановил внимание. – Нам нужно идти, – сообщил ему Морозов, вставая с кровати и кивая в сторону двери, которую тотчас же открыл один из солдат. Майк недоверчиво сузил глаза, уверенный, что это какая-то уловка, попытка дать ему ложную надежду на долгожданную возможность покинуть эту отвратительную комнату только для того, чтобы дверь захлопнулась у него перед носом; но он, даже не задумываясь об этом, уже свесил ноги с края кровати и быстрым шагом направился к двери. Он даже не спросил, куда они идут, и, если честно, ему было всё равно, лишь бы он смог выйти. Его сердце на миг замерло, когда один из солдат схватил его за плечо и заставил остановиться – но только для того, чтобы Морозов и Акула вышли первыми. Когда солдат отпустил его, и он, и его напарник выстроились позади, заставляя его чувствовать себя словно окружённым русскими. И вот наконец, после тех изнурительных двух недель, он вышел из высасывающей жизнь комнаты. Тут же он почувствовал, как к нему возвращается энергия, и лихорадочно огляделся по сторонам, чтобы понять, где находится. К тому же он просто наслаждался видом любого цвета, кроме белого. Они были в тёмно-сером коридоре, с тусклым, почти зеленоватым светом над их головами, придающим проходу ощущение каких-то таинственных, секретных подземных туннелей. Пространства между стенами едва хватало, чтобы три человека могли идти бок о бок, минуя закрытые двери с каждой стороны. Помимо этого, только сейчас Майк осознал, насколько в действительности было в этом месте холодно, а поскольку у него даже не было обуви, каждый шаг по ледяному каменному полу причинял боль и дискомфорт, заставляя его передвигаться на цыпочках. – Вам следует обзавестись обогревателем. – пробормотал он, заметив, как изо рта у него вырывается облачко пара, и обхватил себя руками, чтобы согреться. В ту минуту он радовался, что в белой комнате было хотя бы тепло. К его удивлению, Морозов усмехнулся. – Ты ещё ничего не испытал, – ответил ему он. В этот момент коридор свернул в сторону, и Майк с надеждой заглянул за угол, но не увидел ничего интересного: проход просто продолжался вперёд. Он не мог не гадать, что же на самом деле находится за всеми этими дверями. – Вы, американцы, не имеете ни малейшего понятия, что такое настоящая зима. Майк криво усмехнулся. Кто-то, одетый в красивую, безусловно, очень тёплую форму и высокие ботинки, мог легко об этом говорить. – Куда мы идём? – мигом спросил он, решив воспользоваться разговорчивостью Морозова, зная, что если останется наедине с Акулой или солдатами, то не добьётся от них ни слова. Морозов обернулся к нему и приподнял бровь. – Я не говорил тебе? Всё готово. Пришло время решать твою судьбу здесь. При этих словах у Майка скрутило живот, по коже побежали мурашки – совсем по другой причине, а не от холода, – но он заставил себя выглядеть спокойным. – Дайте угадаю. Либо умру, либо стану вашей новой игрушкой для экспериментов? Морозов одарил его укоризненным взглядом, но ничего не ответил, несомненно, потому что это правда. Однако Майк оценил его учтивость, как минимум, за это. Он был совершенно в ужасе от Акулы и этих молчаливых солдат. Он был рад поговорить с кем-то, кто, по крайней мере, пытался делать вид, что его похитили не с намерением провести над ним какой-нибудь бесчеловечный эксперимент. – Вы же знаете, что я ребёнок, так ведь? – спросил Майк. – Уверен, что люди пришли бы в ужас, если бы они узнали. – У детей больше всего шансов адаптироваться, – объяснил Морозов, и к этому моменту они оказались в конце коридора, как раз перед лестницами, ведущими наверх. Акула поднялась по ним первой, за ней последовали Морозов, Майк и двое солдат. – Их тела с большей вероятностью принимают изменения. – Что здесь происходит? – поинтересовался Майк, поднимаясь по лестнице и стараясь не шипеть: ему показалось, что на лестнице ещё холоднее, чем на полу в коридоре. – Какие изменения? Что именно вы хотите сделать? Один из солдат неловко ткнул его сзади в бок, будто пытаясь заставить замолчать. Майк мог только демонстративно смотреть вперёд, в спину Морозова, потому что не осмеливался отреагировать, а мужчина, о котором шла речь, не потрудился обернуться и что-то сказать. Поэтому он попытался восстановить в памяти, что Морозов сказал ему при их первой встрече. Что он был включён в секретный проект по созданию «солдат», похожих на Одиннадцать. Майк не мог себе представить, как они собирались это сделать. Оди была такой с самого рождения. Они не могли просто попытаться каким-то образом навязать ему способности, с которыми он не родился. Возможно, именно поэтому все их предыдущие попытки провалились. И он будет просто ещё одним проверенным объектом в их списке, прежде чем они перейдут к кому-то другому. За эти две недели у него было достаточно времени, чтобы свыкнуться с мыслью: если по какой-то счастливой случайности Одиннадцать не придёт и не освободит его – а он очень быстро отказался от этой идеи, – он просто умрёт в российской тюрьме. Возможно, в конце концов, это даже не имело значения. Возможно, так было даже лучше. Его друзья в любом случае думали, что он мёртв: если бы он действительно умер, ничего бы не изменилось. А если бы выжил? Кто знает, через что ему пришлось бы пройти здесь. Кем бы он мог стать. Нет, на данный момент было явно лучше смириться с тем фактом, что сегодня или в ближайшие несколько дней он умрёт. Но это было тяжелее, чем могло бы быть. – Что случилось с первым? – спросил через мгновение Майк. Наконец они поднялись по лестнице и неожиданно наткнулись на другую дверь. Однако, открыв её, они оказались в гораздо более интересном помещении, чем до этого. Майк удивлённо моргнул и присел на корточки, когда неистовый гул голосов, грубый, громкий русский, взрывы смеха и беготня всевозможных тел обрушились на него. Это был большой, просторный холл, разделённый на секции всего несколькими стенами, так что Майк мог видеть каждую из них. Он увидел кафетерий, что-то вроде места отдыха и что-то похожее на тренажёрный зал. Вокруг них ходили люди, солдаты в форме, учёные в белых халатах, множество людей, о работе которых он не мог догадаться, потому что на них были только тёплые куртки и шапки. Внезапно Майк почувствовал себя слишком заметным, когда все, мимо кого они проходили, поворачивали головы в их сторону, не сводя с него глаз. Он не выдержал и опустил глаза на свои по-прежнему босые ноги, чтобы не видеть всех этих незнакомых лиц. Жизнь в холле, несмотря на неотлучное отсутствие красок, казалась ему разительным контрастом с белой комнатой, в которой он провёл так много времени. Как будто кто-то вытащил его из ледяной воды только для того, чтобы бросить в огонь. Он задался вопросом, что это за место, почему здесь находится этот холл. Что здесь делают эти люди, что они знают, каковы их взгляды на это. Но, в конце концов, они русские, верно? Им, вероятно, было не до этого. – Каким первым? – спросил Морозов, которому все отдавали честь и аплодировали, когда он проходил мимо. Майк быстро переключил своё внимание на него, пытаясь заглушить весь этот неожиданный шум и оживление, к которому он не сразу смог привыкнуть. – Вы говорили, что я второй человек, который пробует… Вашу штуку. Потому что у вас возникли сложности с тем, что вы действительно хотели сделать, по крайней мере, я так понял. Что случилось с первым? Морозов повернулся к нему, но не дал ответа. В этом не было необходимости. Майк легко догадался. Наконец они добрались до конца коридора и прошли через огромную двустворчатую дверь, открывающуюся, как с большим интересом заметил Майк, с помощью какой-то карточки. Как только дверь за ними закрылась, весь шум и голоса прекратились, и они оказались в другом проходе, но намного шире и короче предыдущего. Майка в первую очередь заинтересовала большая, на вид тяжёлая металлическая дверь в конце коридора, но было очевидно, что они направлялись не туда: Морозов остановился перед белой дверью – у Майка была аллергия на этот цвет – и кивнул Акуле. – Далее она сама разберётся… – Вы верите, что я выживу? – серьёзно перебил его Майк, впервые с момента их первой встречи посмотрев мужчине прямо в его светло-карие глаза. – Интересно, могу ли я хотя бы порадоваться тому, что разочаровал вас. Морозов помолчал и слегка расправил плечи. – Мы верим, что у тебя больше шансов, чем у кого-либо до тебя, – коротко ответил он. – Пока достаточно вопросов. Если всё пройдёт хорошо… Для них ещё будет достаточно времени. Майк мысленно перевёл это достаточно просто: Морозов не хотел тратить на него больше времени, чем необходимо, пока он не докажет, что действительно может стать их первой успешной попыткой. Несмотря на то, какое у него было милое и располагающее лицо… В конце концов, он всё ещё был одним из тех, кто заточил его здесь, не так ли? Он даже не успел ответить, так как Акула – может, ему стоит узнать её имя? – открыла дверь, и один из солдат быстро втолкнул его внутрь. Акула немедленно сделала несколько шагов и заговорила со всеми присутствующими на беглом, холодном русском, так что Майк неожиданно не смог понять ни слова из того, что она сказала. По этой причине он даже не попытался, вместо этого сосредоточив внимание на комнате, в которой находился. Его губы недовольно скривились, когда он обвёл взглядом белые стены и чистый белый пол. Несомненно, это была какая-то операционная, заполненная людьми в белых халатах, с несколькими койками и множеством столов, уставленных предметами, которые Майк не мог разглядеть и, скорее, не хотел знать их назначения, ведь некоторые из них – например, огромная блестящая пила – наводили ужас. Хотя здесь, по крайней мере, было немного теплее, если не больше. Акула продолжала разговаривать с мужчиной, выглядевшим в лучшем случае неодобрительно, который поочерёдно указывал то на Майка, то на лист бумаги в её руках. Остальные люди – учёные, врачи? – стояли вокруг и без стеснения смотрели на него, что заставило его снова опустить глаза. Ему показалось, что он заметил несколько тёмных пятен, пока осматривал пол. В конечном итоге Акула выиграла свой спор, или что бы это ни было, потому что мужчина, с которым она разговаривала, глубоко вздохнул и что-то сказал. В этот момент один из солдат схватил Майка за руку, тот дёрнулся от неожиданности и позволил подтащить себя к одной из кроватей. Несколько женщин пытались что-то сказать ему, но он лишь беспомощно смотрел на них, ни слова не понимая по-русски. – Ложись, – холодно приказала Акула, когда она подошла ближе и устремила на него взгляд своих тёмных проницательных глаз. Майк бегло взглянул на неё, затем на солдата, стоявшего рядом с ним, а затем на нескольких русских в белых халатах. Странное, неприятное чувство скрутилось у него в животе – предчувствие, и мышцы напряглись. Это было почти как пощёчина: в этот миг он осознал. По-настоящему, полностью осознал, что сегодня умрёт. Бывали дни, самые худшие дни, когда Майк чувствовал себя обузой, ужасным сыном, ужасным братом, никудышным другом, неподходящим бойфрендом, когда ему хотелось просто… Исчезнуть, чтобы больше никого не беспокоить. Когда он думал о голубоватой воде у неся под ногами, об этом единственном шаге, о силе ветра, который подхватил его. Но теперь, когда он действительно столкнулся с простым фактом смерти… Он боялся. И он не хотел умирать. Он не хотел умирать в грёбаной русской тюрьме, без возможности в последний раз увидеть Дастина и Лукаса, без возможности обнять Нэнси, без возможности попрощаться с Оди, без возможности… Без… Это до боли знакомое лицо промелькнуло в его сознании в тот самый момент, когда солдат неистово схватил его за волосы и запрокинул голову назад с такой силой, что боль пронзила всё тело. Он не удержался от крика и чуть не упал на пол, но каким-то образом сумел сохранить равновесие. – Делай, что тебе говорят, – строго велела Акула. Ни один из так называемых врачей ничего не сказал, никак не отреагировал. Майк прикусил язык, чтобы сдержать слёзы, и кивнул – солдат отпустил его, и он, не говоря ни слова, забрался на кровать, невзирая на дрожь в конечностях. Его зрение начало затуманиваться, и он, должно быть, часто моргал, ведь ему точно не хотелось плакать – не перед незнакомцами, у которых он не понимал ничего из того, что они говорили. Однако в этот миг одна из женщин потянулась к его руке, и Майк заметил металлические – металлические! – наручники, прикреплённые к кровати. – Погодите. Что вы делаете? – спросил он, не в силах сдержать панику, прозвучавшую в его голосе, когда женщина схватила его за руку и, не глядя на него, застегнула на неё холодный металл. – Нет, стойте. Зачем вы делаете это? Он попытался дёрнуться, как другой ногой, так и ногами, но у него не было ни сил, ни энергии что-либо предпринять. Его грудь бешено вздымалась, паника и глубокий страх охватили всё его тело; он отчаянно искал в Акуле хоть какой-то намёк на объяснение. Темноглазая женщина, однако, выглядела такой же холодной и невозмутимой, как и обычно. Майк мимолётно понял, что на него что-то навалилось, услышал множество голосов, разговоры на русском и звуки электричества, каких-то устройств, которые, вероятно, следили за его физическим состоянием, но он не обращал на это внимания, потому что всё оно было полностью сосредоточено на мужчине – с кем Акула ранее спорила, – который стоял к нему спиной и манипулировал чем-то, похожим на шприц. Когда он наконец повернулся к Майку и поднял эту штуку в воздух, Майк начал яростно трясти головой. – Нет, нет, нет, нет, нет… – он что-то отчаянно бормотал, не сводя глаз с какой-то чёрной субстанции, бурлящей в шприце. В то мгновение он был почти уверен: если бы Уилл был рядом, он бы поднял руку и коснулся своего затылка. Он хотел, чтобы Уилл был здесь. Хотел, чтобы Оди была здесь, или Нэнси, или Дастин, или Лукас, кто угодно, лишь бы он не был так одинок, лишь бы последнее, что он увидел в своей жизни, не было лицами людей, которые в одиночку навлекли на него эту участь. Мужчина что-то сказал ему по-русски, а затем наклонился к нему с очень длинной, острой, но тонкой иглой; Майк начал сильно дёргаться, так как мужик направлял эту чёртову штуку прямо ему в лицо. – Нет, нет! Остановите! Остановите это! Я не хочу! – кричал он. Он дико замотал головой, пытаясь высвободить руки из металлических оков, пытаясь пошевелиться любым возможным способом и убежать, ведь он не хотел этого, это было неправильно, и чёрное нечто гарантированно убило бы его, а он этого не хотел – не здесь, не сейчас. Слёзы теперь неудержимо текли по щекам, размывая зрение, резкий белый свет раздражающе бил прямо в глаза, а дыхание превратилось в уродливое, искажённое паникой месиво. – Прошу, прошу, прошу, остановите это! Одна из женщин держала его за голову, чтобы он не дёргался, и страх Майка, явный ужас и оторопь возросли до неизмеримых высот, когда другая пальцами заставила его открыть один глаз. – Так будет быстрее, – объяснила Акула, хотя он едва мог расслышать её из-за отчаянных просьб и рыданий. – Постарайся не дёргаться, если не хочешь потерять глаз. Человек с иглой очень осторожно приближал её к его лицу, и в это мгновение ему просто захотелось быть далеко-далеко отсюда; он хотел быть кем-то другим, он не хотел лежать здесь, не хотел смотреть прямо на кончик этой тонкой иглы с крутящейся тьмой, он хотел вернуться домой к своим друзьям, он хотел поцеловать Одиннадцать и хотел извиниться перед Уиллом, он хотел… – Прошу, прошу, прошу, прошу, остановите это, прошу, я не хочу… Он не хотел умирать, не хотел, не мог, не сейчас, не здесь, прошу… Внутренняя сторона нижнего века. Решительно раздвинутая их пальцами, чтобы освободить место для тонкого кончика иглы. Крошечный укол. Даже не пришлось так сильно нажимать на поршень. Казалось, что сама тьма вырывается из стеклянного цилиндра шприца. Затем наступил лишь мрак.