White room

Месяц первый Цель: 8ЫжИт1(?) Сначала он был ледяным. Когда темнота накрыла своими длинными пальцами его глаза, он ощутил, будто кожа покрывается мурашками – но это не так, ведь он не чувствовал этого. Он не чувствовал своего тела, он не чувствовал самого себя, он был где-то далеко, в каком-то месте, где царила лишь боль. Лишь холод, проникший во всё его существо, острый, жестокий и неумолимый, почти обжигающий, оставляющий после себя только безмолвную, замёрзшую, безжизненную пустошь. Он казался почти неизбежным: холод усиливался, распространялся и душил все оставшиеся крупицы света, окутывая их своим чёрным плащом, поглощая всё тепло, уничтожая всё на своём пути, только для того, чтобы объявить себя правителем того, что осталось от… Что осталось от чего? ..? Он не мог вспомнить. Потому что везде был только горький, мучительный холод; пустота, которую тот приносил с собой; шепчущая темнота и кружащиеся тени; сотни цокающих ног, огромный силуэт и десятки глаз, наблюдающих за его попытками противостоять этому холоду, сохранить последние остатки тепла, которые у него оставались. Он знал: если не сможет, если даст холоду овладеть всем вокруг, то погибнет. Он не знал, что конкретно, не мог вспомнить: холод охватил те части тела, которые должны были дать ему ответ, но он знал, что это важно. Знал, что это имело значение, и знал, что должен был это защитить. Поэтому он протянул к нему руку. Он сжал его пальцами, крепко прижимая к себе, пока безмолвный и пустой мороз медленно, но неумолимо надвигался на него со всех сторон. Он не насмехался над ним, не пытался играть, просто давал понять, что, как бы он ни пытался защитить, сохранить тепло, это в любом случае не даст результата. Ведь холод был неизбежен. Он всё равно пытался сделать это. Дрожь, холод, туман, окутывающий темноту, тихий треск льда, который надвигался и полз сквозь чёрную пустоту. За всем этим стояла сущая тишина. Но здесь был свет. Это маленькое, пылающее нечто, которое он пытался сохранить живым, с которым не хотел расставаться. Он понимал: если поддастся… если позволит свету погаснуть… Весь страх, отчаянная тоска, мучительная боль исчезнут в утешительных объятиях темноты. Всё закончится. И было это краткое искушение. То моментальное желание наконец сдаться, перестать чувствовать всё это, позволить холоду забрать всё, что ему причиталось. Но… Свет. Он был так дорог ему. Он ещё крепче прижал его к себе. Мороз теперь был так близко, что достаточно было протянуть руку, коснуться его кончиками пальцев – и всё бы закончилось… – Майк… Шёпот, почти неслышный по сравнению с треском льда. Но он был здесь. – Майк… Майк… Он не понимал, что значат эти слова. Но увидел, что свет стал немного ярче, а темнота отступила. И в этом свете… Были лица. Были люди. Люди, которых – он был уверен – он знал. Люди, которых он любил. Он не мог вспомнить их имён, кто они такие, кто он такой, но знал – и это глубоко укоренилось во всём его существе, – что они были важны для него. Что он нуждался в них. И по любви, с которой они произнесли… С которой они произнесли… могло ли это быть его именем?.. По любви, с которой они произнесли его имя, он понял, что они тоже нуждались в нём. В темноте раздался оглушительный удар, за которым последовал ещё один. Мерное биение сердца, чьё тепло и свет начали усиливаться. Ослепительный, сияющий свет, пронзивший тьму и заставивший её бежать. Он растопил лёд, согрел то, что должно было оставаться холодным. Но приятное тепло продержалось недолго, и Майк… Майк – потому что его так звали – в тот момент пожелал, чтобы холод вернулся. Слишком жарко, слишком жарко. Свет превратился в обжигающий огонь, который мчался через тьму, прокладывая себе путь сквозь тени, сжигая тьму и иней на углях, поглощая всё своим бесконечным, безмерным жаром. Пламя росло, нарастало и достигло пика, набирая силу и неистовство, словно оно сорвалось с цепи и теперь не могло насытиться собственной свободой. Это было уже слишком. Он не мог этого вынести: это был просто ошеломляющий жар, боль и свет. За пламенем по-прежнему билось его сердце, становясь громче и увереннее; Майку хотелось вырвать его из груди, лишь бы остановить огонь, который поглощал больше, чем следовало, который стал его врагом, а не союзником, но у него не было сил дотянуться до своего сердца. Где-то в другом месте он кричал. А может, и нет. Может, он так и не пошевелил губами, сгорая заживо. Пламя разгоралось всё дальше и дальше от сердца, поднимаясь по рукам и плечам, прожигая себе путь к горлу, облизывая лицо. И в течение бесконечно долгого времени больше ничего не было. Только яростная пытка, непрекращающийся жар, тихие крики и мольбы о том, чтобы это в конце концов закончилось, чтобы пришла смерть, чтобы вернулась эта успокаивающая, охлаждающая темнота. Он понятия не имел, как долго это продолжалось, так как в то мгновение не было времени: оно превратилось всего лишь в один нескончаемый миг боли. Но постепенно… Постепенно что-то изменилось. Огонь не ослабевал ни на йоту, но он обнаружил, что может сосредоточиться на отдельных язычках пламени, изучать их и осторожно… прикасаться к ним, не обжигаясь. Он смог, хоть и с трудом, отогнать их. Не для того, чтобы заставить их исчезнуть – это было невозможно, – а для того, чтобы подавить их настолько, чтобы их грубая сила перестала мучить его. И он продолжил делать это. Он подчинял одно пламя за другим, и по мере того, как он набирался опыта в управлении ими, это становилось всё легче и легче. Яростный жар и жжение превратились в лишь слегка неприятное тепло, казавшееся ледяным душем по сравнению с тем жаром, что до этого бушевал внутри него. Время снова бежало своим чередом. Он устроился среди языков пламени, перебирая их пальцами, удивляясь их нежной щекотке и восхищаясь их дикой красотой, пока весь мир содрогался. Внезапно у него возник непреодолимый порыв… Он был уверен, что может пошевелить пальцами. Настоящими пальцами. И где-то вдалеке… Было неуютно, холодно и тяжело прижиматься к чему-то сломанному, ноющему и усталому. Он не хотел приближаться к нему. Он хотел остаться здесь, в безопасности, в тепле и без боли, но это нечто тянуло его к себе, даже когда он пытался сопротивляться. Он не смог. Ему пришлось оставить огонь позади и открыть глаза.

─┉─ • ─┉─

Когда Майк Уилер очнулся, первое, что он осознал, – мучительная боль. Как будто его переехал грузовик или разорвало на куски: малейшее движение пальца вызывало боль во всём теле. Какое-то мгновение он просто лежал – на холодном твёрдом полу, как он обнаружил, – пытаясь сосредоточиться на чём-то другом, вывести мысли из оцепенения, в котором они находились. Он слышал своё слабое, прерывистое и медленное дыхание. Через миг он осмелился пошевелить рукой, но тут же пожалел об этом: боль, охватившая его, немедленно прервала всё остальное. Поэтому, на всякий случай, он остановился и попытался переосмыслить свою тактику. Дышать было безопасно. Он мог это делать. Так что он просто вдыхал и выдыхал, концентрируясь на звуке, на том, как он становился громче. Он не слышал ничего, кроме него – где бы он ни был, он был один. Где он вообще? Он не мог точно вспомнить… Он дал своему разуму время прийти в себя, прежде чем смог довериться ему. Его последнее воспоминание… Русские. Эта отвратительная белая комната, Морозов, Акула, кровать, к которой его приковали… А потом – шприц. Теперь, когда он подумал об этом, его глаз заболел, что не было чем-то необычным, так как боль распространилась по всему телу. После всего этого была только тьма. И невероятные пытки, когда мороз и тепло боролись друг с другом. Он почти ничего из этого не помнил, только отголоски той ужасной, почти нескончаемой боли. Но сейчас он был здесь, ведь так? Только где было это «здесь»? Ты сможешь это сделать, мысленно убедил он себя, приготовился к очередному приступу боли и открыл глаза. Он резко зажмурился от яркого света и поморгал, пока его зрение не приспособилось к свечению. Лишь тогда он смог хорошенько разглядеть своё окружение, хотя здесь было не так уж много интересного. Он сразу же понял, что лежит лицом вниз на холодном сером полу, уставившись прямо в серую стену. Это было всё, что он мог видеть из своего ограниченного пространства. На мгновение он задумался, взвешивая все «за» и «против», перед тем как сделать глубокий вдох, а затем, не успев вздрогнуть от страха, поднял руку и упёрся ею в землю, чтобы принять сидячее положение. Первая попытка закончилась неудачей: волна боли была такой сильной, что с его губ сорвался слабый крик, а рука опять оказалась на земле. Однако вторая попытка прошла намного лучше: он действительно опёрся рукой о пол и подтянулся, и, несмотря на безумно кружащийся перед глазами мир и раскалывающуюся от пульсирующей тупой боли голову, он смог сесть. На миг в глазах потемнело, и он застыл на месте, давая утихнуть остаточной боли и успокаивая учащённое дыхание, прежде чем, наконец, осмелился осторожно и медленно поднять голову и осмотреться. Не то чтобы это чего-то стоило, так как комната, в которой он оказался, была просто тюремной камерой. Даже хуже, чем белая комната: там хотя бы у него была кровать. Здесь не было абсолютно ничего, кроме серых стен, серого пола, серого потолка и… серой металлической двери. Он ненадолго уставился на неё, собираясь с духом, а после снова опёрся на руки, на этот раз чтобы подтащить своё ноющее тело к двери. Это была трудная, неприятная задача, в какой-то момент почти невыполнимая: всё так чертовски сильно болело, но в итоге он справился с ней. Он положил руку на холодный металл и несколько раз ударил по нему, не будучи достаточно уверенным, чтобы закричать или сделать что-нибудь более эффективное. Но с той стороны никто не ответил; его единственным откликом была тишина. Так что он прислонился к стене рядом с дверью, закрыл глаза и вновь погрузился в сон.

─┉─ • ─┉─

Когда он очнулся во второй раз, он осознал: что-то не так. Что-то не так с его телом. Это уже была не просто острая боль, это было нечто растущее и особо опасное – нечто, что поднималось к его голове и жгло. Всё жгло разом: его телу было слишком жарко, одежда, казалось, душила его. Что-то совсем, совсем не так. Он поспешно открыл глаза и, с большим приливом энергии, чем ожидал, отчаянно ринулся к двери, прислонившись головой к металлу, надеясь, что приятная прохлада хоть немного снимет ужасное жжение. Но он едва ли почувствовал какую-либо разницу: на самом деле ему казалось, что жара лишь усилилась. Это нечто росло внутри него, набирало силу, и он мог только дрожать, сжимая челюсти и всхлипывая, пока неумолимый огонь разъедал его вены. – Больно… – простонал он хриплым, полным боли голосом, опустил голову на колени и запустил руки в волосы. Это нисколько не улучшило его положения – скорее наоборот, – но он не знал, что ещё можно сделать, не знал, как остановить пламя, распространявшееся по его телу подобно лесному пожару. Его кожа была горячей; каждая слеза на щеках высыхала быстрее, чем успевала упасть на землю. Должно быть, он горел изнутри. Он резко дёрнул себя за волосы, пытаясь сохранить присутствие духа, не дать боли овладеть собой, отогнать её и не обращать на неё внимания, но чем больше он старался, тем больше она набухала, росла, требовала воли. Майк больше не мог этого вынести – не мог. Поэтому он закричал и высвободил это наружу.

─┉─ • ─┉─

После третьего пробуждения он понял, что комната изменилась. Когда ему удалось сесть там, где он лежал, свернувшись калачиком, его взгляд тотчас же упал на ранее серые стены, которые сейчас во многих местах были покрыты густой, искажённой чернотой. На какой-то момент он уставился на них, пытаясь понять их возможное происхождение, но затем опустил глаза и увидел прямо под собой несколько капель крови. Его охватило глубокое беспокойство: он не мог вспомнить, что произошло, и не имел ни малейшего представления о том, что привело к такому повреждению стен и этим каплям крови. Третье, что он заметил, – пластиковая миска с супом и сухой кусок хлеба, лежавшие рядом с ним. Его желудок, как по команде, издал очень громкий, требовательный звук, и он не стал сопротивляться – просто потянулся за миской. Ложки у него не было, а суп был еле тёплым, но это всё же было лучше, чем ничего. Когда он начал отхлёбывать суп, ему показалось, что он почувствовал что-то металлическое, но этот привкус был быстро заглушён не очень вкусным супом. Он был по-прежнему таким крайне… Уставшим, несмотря на то, сколько времени провёл без сознания. Всё тело болело, в голове стучало, и теперь, когда ужасное жжение исчезло – хоть и не полностью, он всё ещё ощущал его где-то на грани, – он чувствовал странную пустоту. Он не смог как следует сосредоточиться или даже подумать о том, что на самом деле произошло. Его это на данный момент не волновало. Так продолжалось довольно долго, и, опять же, поскольку Майк не знал, сколько времени прошло, он не мог сказать, как долго всё это происходило в действительности. Он то засыпал, то бодрствовал, иногда без боли, иногда не в состоянии нормально двигаться. Он получал еду ещё несколько раз – впрочем, он никогда не просыпался в тот самый момент, когда кто-то должен был открыть дверь, чтобы принести еду, – и поэтому он решил, что прошло больше времени, чем ему хотелось бы. Вся эта мучительная ситуация с горением повторилась всего один раз, и она была далеко не такой ужасной, как предыдущая, пусть в конечном итоге всё равно привела к тому, что Майк потерял сознание, а стены после этого стали ещё чернее, чем раньше. С тех пор, хоть жар и неестественная тяжесть приходили к нему спустя разные промежутки времени, ничего подобного больше не случалось. Во снах его преследовали оранжевые отблески пламени, голос, который он не понимал, а затем – лица его друзей. Он никогда не запоминал, о чём были те сны, но, просыпаясь, всегда испытывал горькое послевкусие потери, когда осознавал, что вернулся в ту пустую комнату, а не в Хоукинс, где ему полагалось быть. Иногда, когда один из внезапных приступов боли становился сильнее, он представлял, как открывается дверь и входит Одиннадцать, а рядом с ней – Уилл. Он безнадёжно грезил, чтобы это было по-настоящему, чтобы он смог почувствовать их нежные прикосновения, услышать их голоса, просто взглянуть на него и убедить себя, что он не одинок. В худшие моменты своей жизни, в которых он отказывался признаться самому себе, он плакал и умолял их прийти и спасти его. Позже он намеренно решил забыть об этом. В конце концов, никто не пришёл его спасти. И никто никогда не придёт.

─┉─ • ─┉─

– Неделя, – объявила женщина с акульими глазами мужчине, стоявшему перед ней. Её холёная внешность и ледяной взгляд не выдавали никаких эмоций, но светло-карий мужчина в зелёной униформе знал, что это не так. Она была воодушевлена собственным успехом. Мужчина слышал праздничные голоса за дверью, восторженные крики, царившую вокруг него атмосферу торжества и ликования, вопреки тому, что его самого в комнате не было. – Он продержался дольше, чем кто-либо ещё, – продолжила женщина. – И его состояние улучшается. Все предыдущие испытуемые постепенно увеличивали активность своих всплесков энергии, которые рано или поздно должны были их уничтожить; активность Поджигателя, напротив, снижалась. Он проявил первые признаки каких-либо способностей на второй день после пробуждения, а позже повторил это вечером третьего дня. С тех пор – ничего, даже искры. Кроме того, у него есть аппетит, и он проводит много времени в состоянии сна, что опять же отличается от предыдущих испытуемых, которые большую часть времени ничего не ели и проводили дни в бодрствовании, пока не падали в обморок от истощения. – Поджигателя? – мужчина приподнял бровь. Женщина не выказала ни малейшего смущения, даже если и чувствовала его. – Так его стали называть несколько человек в лаборатории, – объяснила она. – Насколько нам известно, он не проявил никаких способностей, кроме пирокинеза, хотя, возможно, говорить об этом ещё слишком рано. Но это впечатляющая демонстрация силы. Нам просто повезло, что наша камера была так хорошо спрятана: сильный жар мог легко повредить её. Мужчина никак на это не отреагировал, лишь спросил: – Значит, вы думаете, что это сработало? Женщина кивнула в знак согласия. – Вероятнее всего, сэр. Понятно, что пока мы не можем быть уверены на сто процентов, и, поскольку это всего лишь вторая попытка такого рода, у нас не так много записей и информации, но Поджигатель уже настолько отличается от своего предшественника, что мы уверены: успех – нечто большее, чем реальная возможность. Мужчина выпрямился и энергично закивал. – Руководство, безусловно, будет радо услышать об этом, – сообщил он ей. – Поздравляю вас и всю вашу команду. Больше ничего не добавив, он повернулся и умчался прочь, стараясь не показывать своего волнения. Если это в самом деле произойдёт… Если ребёнок выживет… То на их стороне будет самое мощное оружие. Однако это было только начало. Тот факт, что он до сих пор жив и не убил себя своими новыми кишащими способностями, доказывал, что он сильнее и выносливее, чем казался. Но он всё ещё не был оружием. По крайней мере, не сейчас. Нет, на данный момент у него больше шансов навредить себе, чем кому-либо другому. Но если бы они были терпеливы… Они могут превратить его в оружие. Заточить эту жалкую американскую сталь в острый, опасный, смертоносный кинжал в руках Советской власти. И это было именно то, что они собирались сделать.

─┉─ • ─┉─

Майк перестал считать, сколько раз он просыпался, прислонившись к серой стене в этой серой комнате. Он неизменно просто лениво обводил взглядом почерневшие стены, которые уже знал наизусть, время от времени осмеливаясь подняться на ноги и немного пройтись, пусть обычно после этого у него тут же так кружилась голова, что ему приходилось снова садиться, а потом он сразу закрывал глаза и пытался опять заснуть. Это продолжалось долгое время, и он ненавидел это. Он ненавидел то, что оказался здесь запертым, захваченным русскими, которые теперь занимались не пойми чем: очевидно, они опять где-то оставили его и не собирались ему ничего объяснять, просто забавлялись его болью и желанием вырвать глаза из орбит, когда он просыпался на том же самом месте снова и снова. Он хотел вернуться в Хоукинс. Он отдал бы всё, что у него было; он отдал бы свою душу дьяволу, лишь бы пойти в эту чёртову школу, где, как он знал, будут ждать его друзья; где, как он знал, он сможет обнять свою маму и сестёр, когда вернётся домой; где он просто смог бы заняться чем-нибудь получше, чем сидеть здесь, обуреваемый болью и страхом перед тем, что будет дальше. Вот только он не мог предложить свою душу дьяволу. Потому что дьявол пришёл, не задал ему ни единого вопроса и забрал её, не желая давать ничего взамен – кроме, возможно, его ужасающей силы. Ведь так и должно было быть, верно? Если это не какая-то версия чистилища – что, по мнению Майка, было вполне возможно, – то тот факт, что он остался жив, означал, что он пережил ту жуткую инъекцию и всё, что было с ней связано. Он смутно помнил, как Морозов рассказывал ему, что все остальные, кому не повезло так же, как и ему, оказаться здесь, в конечном счёте умирали через несколько дней: их новая сила разрушала их. Конечно, Майк не мог судить о том, о чём почти ничего не знал, но он не ощущал, что он… Его новая сила, чем бы она ни была, стремилась уничтожить его. За исключением тех двух раз, когда ему казалось, что он сгорает заживо, ничего подобного не происходило; на деле он чувствовал себя довольно хорошо. Может, он не получил никаких сил? Может, это не сработало, и он просто выжил, не пробудив в себе никаких способностей? Он бы испытал огромное облегчение, если бы это случилось. Разумеется, с тех пор, как он познакомился с Одиннадцать, он втайне мечтал обладать такими же способностями, как у неё, и уметь защищать всех их так же, как это делала она. И он никогда не противился этой мысли. Только последнее, чего он хотел, – получить их от проклятых Советов где-нибудь в России, через то, чего определённо не должно было быть в его теле, и где они планировали сделать его своим оружием или чем-то ещё. Однако если бы у него не было никаких способностей… Их попытка провалилась бы. У них не было бы оружия. Но он не был настолько наивен, чтобы думать, что его отправят обратно в Америку. С таким же успехом он мог забыть об этом. Его, скорее всего, где-нибудь запрут, а потом забудут о нём как об очередной неудавшейся попытке. Кроме того… Его взгляд вновь упал на чёрные стены. Майк мог надеяться, пытаться притворяться, но всё же он не был глупцом. Он чувствовал внутри себя что-то новое, что-то горячее и мощное, что-то, что только и ждало удобного случая для нанесения удара, и именно это было причиной нынешнего состояния комнаты, в которой он оказался. Что бы это ни было, он знал, что не хочет этого, потому что это неправильно, потому что это противоестественно и потому что это пугало его. Он чувствовал себя так, словно его заставили стоять с чашей, до краёв наполненной водой, на палубе корабля в разгар шторма, и перед ним стояла задача не пролить ни капли из чаши на землю. Огненное нечто рвалось наружу, и у него было не так уж много способов остановить его. С другой стороны… Он понимал, насколько полезными были эти способности. Если бы он мог научиться контролировать их… И использовать в своих интересах… он мог бы стать достаточно сильным, чтобы сбежать. Ему не пришлось бы надеяться, что, возможно, каким-то чудом Оди узнает о его нахождении здесь и спасёт его; не тогда, когда это было скорее отчаянным желанием, чем реальной возможностью. Он мог бы подождать… Притвориться, что сотрудничает… И как только он сможет, как только он станет достаточно способным, он – с надеждой на наименьшие потери для российской стороны, ведь он действительно не хотел никого убивать, – наконец сбежит. Но ему по-прежнему предстояло много работы, и для этого ему придётся подождать, а значит – провести гораздо больше времени здесь, чем он предполагал. Так как он думал, что умрёт, то, что он до сих пор жив, изменило его планы. Но он сделает всё возможное, чтобы вернуться к Оди и Уиллу, своим друзьям и семье. Чтобы он смог вернуться домой.