Bleeding Gold.

Кровь выступила на костяшках предательски ярко, размазалась по льду, когда Аделия оперлась рукой после падения. Лезвия коньков изрезали поверхность так, что та превратилась в наждачку, и сегодня этот четверной тулуп просто выбил её из равновесия, заставив встречать лёд не ногой, а кулаком. — Почему именно сейчас? — прошептала она, поднимаясь и чувствуя, как противно саднит содранная кожа. Почему именно в этом сезоне? Когда всё должно быть идеально. Когда каждый день приближает её к единственной цели, ради которой она готова убивать себя снова и снова. Аделии не нужны все эти статусы — чемпионки России, победительницы Финалов Гран-при и прочих внутрироссийских стартов. Ей нужна одна медаль. Олимпийская. И плевать, чего это будет стоить. Даже если придется рассыпаться на этом льду на молекулы, она соберет себя заново и пойдет дальше. — Петросян, ну плохо, плохо! — голос тренера раздался откуда-то сбоку, резкий, недовольный. Этери Георгиевна не кричала, она просто констатировала факт, от которого внутри всё сжималось сильнее, чем от любого крика. — Да знаю я, что плохо... — Аделия ненавидела себя за это. За эту слабость. За то, что тело сегодня казалось чужим, тягучим, не желающим подчиняться. Она откатилась к борту, мазнула взглядом по часам. Время ещё есть. Она не собиралась останавливаться. Следующие сорок минут превратились в пытку, которую Аделия выстроила для себя сама. Четверной сальхов — падение, боль прострелила колено. Она зашипела сквозь зубы, встала, отряхнулась. Под колготками наверняка расползается лиловым новый синяк, ложится поверх вчерашнего желто-зеленого. Колени давно превратились в лоскутное одеяло из гематом. Каскад. Лутц — риттбергер. Вылетела из оси, приземлилась на две ноги, едва не зацепив бортик. — Да твою ж... — выдохнула сквозь зубы, вцепившись в борт. Пальцы дрожали. Не от страха. От злости. От бешенства на собственное тело, которое посмело сегодня давать сбой. — Иди на риттбергер, — раздалось снова со стороны тренерского бортика. Коротко. Ясно. Без вариантов. Аделия кивнула. Тройной риттбергер, потом ещё один. Потом заход на четверной тулуп снова. Она чувствовала, как противно хлюпает вода — наверное, лопнула мозоль от конька, и теперь в ботинке было мокро и скользко. Кровь из разбитой костяшки уже запеклась коркой, но при вращении кистью корка лопалась, и пальцы снова липли ко льду при падениях. Она упала ещё дважды. Один раз сильно — приложилась бедром так, что перед глазами вспыхнуло белым. Встала. Поехала дальше. Музыка в наушниках орала так, что закладывало уши, но Аделия её почти не слышала. Внутри бился только один ритм: пульс, отсчитывающий секунды до того момента, когда она либо сделает этот чёртов прокат идеально, либо рухнет замертво. На другом конце катка, в своей вотчине, работала Эмбер. Аделия краем глаза видела её высокую фигуру, длинные руки, плавное скольжение. Эмбер заходила на тройной аксель. Аделия остановилась у борта, поправляя сбившуюся накладку на колене, и машинально проследила за прыжком. Чисто. Легко. Словно это не сложнейший элемент, а просто шаг. Аксель вышел высоким, длинным, с идеальным выездом. Эмбер даже не шатнулась — просто поехала дальше, вплетая прыжок в дорожку. Её тренер, мужчина в синей ветровке, довольно хлопнул её по плечу, когда она проезжала мимо, и что-то сказал. Эмбер улыбнулась — устало, но довольно. Аделия отвернулась. У неё не было злости на Эмбер. Только странное, холодное чувство, похожее на уважение, смешанное с безразличием. Эмбер Глен знает, что не выиграет. И смирилась. Она делает тройной аксель, тренер хлопает её по плечу — и это её потолок. В тройку она не войдёт, но достойный уровень покажет. Ей этого достаточно. Аделии — нет. Она оттолкнулась от борта, чувствуя, как ноет бедро, как саднит рука, как колени гудят от каждого приземления. В наушниках заиграла новая дорожка — произвольная программа, та самая, с которой она пойдёт в этот сезон. Аделия выдохнула, поймала ритм и поехала в центр. Следующий прыжок должен быть чистым. Иначе она не уйдёт со льда. Она не собиралась останавливаться. Ни сегодня. Никогда. До тех пор, пока золото не будет у неё в руках. Или пока она не рухнет где-нибудь на этом льду и просто не сможет подняться. Третьего не дано. Лёд к этому времени превратился в месиво из насечек и борозд — третья смена, народу на катке было под тридцать человек, и каждый оставлял свой след. Аделия привыкла к этому. Она вообще привыкла ко всему, что касалось работы в толпе. Но сегодня толпа смотрела иначе. Она чувствовала спиной эти взгляды. Фигуристки из других сборных — японки, кореянки, американки — косились в её сторону, когда их траектории пересекались. Кто-то откровенно провожал глазами, кто-то делал вид, что рассматривает узоры на льду, но Аделия видела. Она всегда видела. В этих взглядах читалось что-то знакомое. Та самая смесь жалости и любопытства, с которой смотрят на зверя в клетке. «Единственная из России». «Олимпийская надежда». «Давление, под которым никто из нас не выдержал бы». Японка с короткой стрижкой, которую Аделия знала в лицо, но не по имени, отвернулась, когда их взгляды встретились. Слишком быстро. Слишком виновато. Аделия усмехнулась про себя. Жалость? Серьёзно? Она не была зверем в клетке. Она была хищником, который вышел на охоту. Просто они этого не понимали. Она уже собиралась разогнаться на очередной заход, когда поймала ещё один взгляд. Этот был другим. Эмбер. Американка стояла у борта, поправляя накладку на коньке, но смотрела не на ногу. Она смотрела на Аделию. И в её глазах не было ни капли жалости. Там было восхищение. Чистое, незамутнённое, почти детское. Эмбер смотрела так, будто видела перед собой не соперницу, а произведение искусства. Её взгляд скользил по линиям тела Аделии — по тому, как она держит спину даже в момент отдыха, по идеальной осанке, по напряжённым мышцам ног, которые сейчас гудели от десятков приземлений. Эмбер смотрела на её руки — тонкие, но жилистые, с выступающими венами, руки человека, который работает на пределе каждый день. Она оборвала мысль на полуслове. Не до этого. Аделия оттолкнулась и пошла в центр. Четверной тулуп. Снова. Она чувствовала, как мышцы спины сводит от усталости, как колени подрагивают после каждого приземления, но останавливаться нельзя. Не сегодня. Не сейчас. Разгон. Дуга. Зубцы в лёд. Прыжок. И сразу — сбой. Что-то пошло не так ещё в воздухе, ось сместилась, и Аделия поняла, что не выйдет из этого вращения. Она попыталась сгруппироваться, но было поздно. Падение вышло жёстким. Она упала назад, на спину, и лёд встретил её с привычной жестокостью — удар отдался в позвоночнике, в затылке, в сжатых челюстях. На секунду перед глазами потемнело. Аделия замерла, пытаясь понять, цела ли. Но вместо льда под спиной вдруг оказалось что-то тёплое. Живое. Руки. Кто-то подхватил её, не давая голове удариться повторно, помог приподняться. Аделия моргнула, прогоняя темноту, и увидела перед собой светлые волосы, выбившиеся из пучка, и серо-голубые глаза, смотрящие с неприкрытым беспокойством. Эмбер. — Oh my god, are you okay? — голос американки звучал взволнованно, почти испуганно. — That was such a hard fall... Аделия попыталась встать сама, но Эмбер не отпускала, поддерживая под локоть. Её пальцы были тёплыми — контраст с ледяным воздухом катка ощущался почти болезненно. — I'm fine, — выдохнула Аделия, когда смогла сфокусировать взгляд. — I'm... спасибо. Эмбер улыбнулась. Не той дежурной улыбкой, которой соперницы обмениваются на пьедестале. А тёплой, искренней, от которой у неё самой глаза становились ещё светлее. — You're incredible, you know that? — сказала она тихо, будто по секрету. — I've been watching you. The way you jump, the way you fight... It's beautiful. And your dress — it's stunning on you. Really. Аделия моргнула, не сразу находясь с ответом. Комплимент от соперницы? Искренний? Без подтекста? Она привыкла к другому. К колкостям за спиной. К тому, что каждое слово на пресс-конференциях взвешивают на аптекарских весах. А тут... — Спасибо, — повторила она, чувствуя, как краснеет вопреки собственной воле. Или это просто кровь прилила к голове после падения? — Твой аксель... он был очень чистым. Я видела. Эмбер просияла так, будто Аделия вручила ей олимпийское золото прямо здесь и сейчас. — Thank you! That means a lot coming from you. На секунду повисла странная, тёплая пауза. Эмбер всё ещё держала её за локоть, и Аделия вдруг поняла, что не хочет, чтобы её отпускали. От неё пахло мятой и чем-то сладким — может, бальзамом для губ. Совсем не так, как пахнет каток. — Мне надо... — Аделия кивнула в сторону тренерского бортика, где уже маячила знакомая фигура в чёрном пуховике. — Of course, — Эмбер отпустила руку, но взгляд не отвела. — Good luck. I hope... I hope you land it. You deserve to. Аделия кивнула и отъехала, чувствуя, как горит кожа на том месте, которого касались пальцы Эмбер. Тренерский бортик встретил её ледяным молчанием. Этери Георгиевна стояла, скрестив руки на груди, и смотрела так, что хотелось провалиться сквозь лёд прямо в хлорированную воду под ним. — Ты что там делала? — голос был тихим, но от этого ещё более опасным. — Упала. Она помогла встать, — Аделия отвела взгляд, делая вид, что поправляет конёк. — Я видела, что она делала. А ты что делала? — Этери шагнула ближе. — Ты стоишь, лыбишься, комплименты принимаешь. Тренировка закончена? — Нет. — Вот именно. У тебя соревнования. Ты должна тренироваться, а не строить глазки конкуренткам. Аделия сжала челюсть. — Я не строила... — Общаться с ними — последнее дело, — перебила Этери жёстко. — Они тебе кто? Друзья? Подружки? Они выйдут на лёд и будут делать всё, чтобы ты проиграла. Запомни это. А ты вместо того, чтобы работать, раскисаешь от пары ласковых слов. Аделия молчала. Она знала этот тон. Спорить бесполезно. — Иди работай. Четверной тулуп. Пока не сделаешь чисто три раза — не уйдёшь. Этери развернулась и отошла к планшету, что-то помечая в программе. Аделия выдохнула и оттолкнулась от борта. Она чувствовала на себе взгляд — не тренера, нет. С другой стороны катка, у дальнего бортика, Эмбер снова смотрела на неё. Аделия отвернулась первой.