Bleeding Gold.

Коридор олимпийской деревни встретил Аделию гулом вентиляции и запахом свежей краски, которым пахло здесь, кажется, отовсюду. Домик сборной России располагался в тихом крыле, подальше от суеты, но тишина эта была тягучей, давящей — как перед стартом. Она шла медленно. Каждый шаг отдавался в коленях ноющей болью, бедро после падения горело огнём, а содранная костяшка пульсировала в такт сердцу. Тренировка сегодня выдалась особенно жестокой. Этери не прощала слабости, а Аделия не позволяла себе жаловаться. В конце коридора, в небольшой нише, обнаружился кулер с водой. Аделия прибавила шаг — в горле пересохло так, что глотать было больно. Она нажала на кнопку, наблюдая, как прозрачная жидкость наполняет пластиковый стаканчик, и сделала жадный глоток. Вода была холодной, почти ледяной — приятно обожгла пересохшее горло, заставила на секунду прикрыть глаза от удовольствия. — Привет. Голос раздался так неожиданно, что Аделия вздрогнула и едва не расплескала остатки воды. Она резко обернулась, инстинктивно делая полшага назад, к стене. В двух метрах от неё стояла Эмбер. Светлые волосы сегодня были распущены — мягкими волнами спадали на плечи, закрывая часть лица. На ней были свободные спортивные штаны и простая белая футболка, на ногах — растоптанные кроссовки. Никакого макияжа, только блеск для губ — тот самый, со сладким запахом мяты, который Аделия запомнила ещё на катке. — Привет, — выдохнула Аделия, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Опаска. Вот что это было. Чистая, выученная годами опаска. Этери сказала — они враги. Этери сказала — не раскисать. Этери сказала — они выйдут на лёд и сделают всё, чтобы ты проиграла. Но Эмбер улыбалась так, будто не слышала этих слов. — Я тебя искала, — сказала она просто, делая шаг ближе. — Думала, может, ты уже в номере. А ты вот здесь. — Воду пила, — Аделия кивнула на стаканчик в своей руке, словно это требовало объяснений. Голос прозвучал глухо, настороженно. Эмбер подошла к кулеру, взяла себе стаканчик, но пить не стала — просто держала в пальцах, глядя на Аделию поверх ободка. Взгляд у неё был странным. Не, не оценивающим. Изучающим. Как будто она пыталась запомнить Аделию такой — уставшей, замотанной, с синяками под глазами и запёкшейся кровью на костяшке. — Ты очень красивая сегодня, — вдруг сказала Эмбер. Аделия поперхнулась воздухом. — Что? — Красивая, — повторила Эмбер, и в её голосе не было ни капли смущения. Только искренность, от которой становилось не по себе. — На льду ты как огонь. А здесь... другая. Уставшая. Настоящая. Тоже красивая. Аделия не знала, что на это отвечать. Комплименты от соперниц? Искренние? Без подтекста? В голове крутились слова Этери: «Они тебе кто? Друзья?» Она сжала стаканчик сильнее, пластик жалобно хрустнул. — Спасибо, — выдавила она наконец, чувствуя, как щёки начинают предательски теплеть. Эмбер шагнула ещё ближе. Теперь между ними было не больше полуметра — расстояние, которое Аделия обычно позволяла только тренеру и массажисту. Но отступать было некуда — за спиной стена. — А это... — Эмбер осторожно протянула руку и кончиками пальцев, едва касаясь, провела по содранной костяшке Аделии. — Больно? Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Тёплые пальцы скользнули по запёкшейся крови, по взбухшей коже вокруг, и Аделия перестала дышать. — Нет, — соврала она. — Врёшь, — улыбнулась Эмбер, но руку убрала. — Ты всё время врёшь, да? Говоришь, что всё хорошо. Что не больно. Что не устала. — Я не... — Устала, — перебила Эмбер мягко. — Я вижу. Ты на тренировке сегодня упала столько раз... Я считала. Двадцать. Двадцать раз, Аделия. Это много. Аделия моргнула. Двадцать. Она не считала. Она вообще перестала считать падения где-то после четвёртого. — Ты меня считала? — спросила она, и в голосе против воли проскользнуло что-то, похожее на удивление. — Конечно, — Эмбер пожала плечами, будто это было само собой разумеющимся. — За тобой невозможно не наблюдать. Ты как... как магнит. Все смотрят. Но я смотрю не как все. — А как? Вопрос вырвался раньше, чем Аделия успела его остановить. Эмбер улыбнулась — той самой тёплой улыбкой, от которой у неё самой глаза становились ещё светлее. — Я смотрю и думаю: ей нужен кто-то, кто скажет остановиться. Хоть на минуту. Ты же сама не остановишься никогда, да? Аделия молчала. Потому что это была правда. Чистая, как тот лёд, на котором она убивала себя каждый день. — Знаешь, — Эмбер сделала глоток воды, и Аделия проследила взглядом за движением её горла, — в Америке у нас есть поговорка. «Даже самые сильные воины должны отдыхать». А то сломаются. — Я не сломаюсь, — глухо сказала Аделия. — Ты уже ломаешься, — Эмбер посмотрела ей прямо в глаза. — Просто собираешь себя заново так быстро, что никто не замечает. Кроме меня. Повисла пауза. Тягучая, странная, наполненная чем-то, чему Аделия не могла подобрать названия. Где-то в конце коридора хлопнула дверь, послышались голоса — русская речь, кто-то из своих. Аделия должна была развернуться и уйти. Сейчас. Немедленно. Она не двинулась с места. — Ты зачем пришла? — спросила она тихо. Эмбер склонила голову набок, и светлые волосы упали на плечо, открывая длинную шею. — Помочь. — Помочь? — Аделия недоверчиво прищурилась. — Чем? Сделать четверной тулуп чище? — Нет, — Эмбер рассмеялась — легко, звонко, будто Аделия сказала что-то смешное. — Сделать так, чтобы ты забыла про четверной тулуп. Хоть на час. Аделия уставилась на неё, не веря своим ушам. — Забыть про... Ты серьёзно? — Абсолютно, — Эмбер поставила недопитый стаканчик на кулер и протянула руку. — Ты устала. Ты разбита. Ты сейчас упадёшь не на льду, а прямо здесь, в коридоре, и не встанешь. Тебе нужен отдых. А я... — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то озорное, почти детское, — я могу помочь с этим. Аделия смотрела на протянутую ладонь. Тёплую. Живую. Не имеющую ничего общего со льдом, болью и бесконечными прыжками. — Как? — спросила она, и голос сел до шёпота. Эмбер сделала ещё один шаг. Теперь они стояли так близко, что Аделия чувствовала запах мяты — свежий, сладкий, чуть терпкий. Американка была выше всего на пару сантиметров, но сейчас, когда Аделия вжималась в стену, разница казалась огромной. — Пойдём, — сказала Эмбер тихо. — Узнаешь. Её пальцы сомкнулись вокруг запястья Аделии — осторожно, будто она держала что-то очень хрупкое. И в этом прикосновении не было ничего от спорта. Ни от борьбы. Ни от соперничества. Только тепло. Только обещание. Аделия перевела взгляд с их рук на лицо Эмбер. Серо-голубые глаза смотрели спокойно, уверенно, но без тени давления. Она не тянула, не уговаривала. Просто ждала. Где-то в конце коридора снова раздались голоса. Русские голоса. Кто-то из своих шёл в эту сторону. Аделия должна была отдёрнуть руку. Развернуться. Уйти. Вместо этого она сделала шаг вперёд — от стены, от безопасного расстояния, от всего, чему её учили. — Куда? — спросила она. Эмбер улыбнулась — ярко, как солнце после долгой полярной ночи. И потянула за собой. Они шли по бесконечным коридорам олимпийской деревни, и Аделия чувствовала себя так, будто ступает по минному полю. Запястье горело там, где его касались пальцы Эмбер — даже когда американка разжала хватку, тепло осталось, въелось под кожу. — Мы не должны... — начала Аделия, когда они свернули в очередной коридор, более тихий, чем предыдущие. — Мои тренеры... — Я знаю, — Эмбер обернулась через плечо и улыбнулась — мягко, успокаивающе. — Твои тренеры не узнают. Это наш секрет. Наш секрет. Слова прозвучали как что-то запретное. Что-то, отчего в груди разлилось странное тепло, совсем не похожее на тот холод, к которому Аделия привыкла. Эмбер остановилась у одной из дверей — ничем не примечательной, такой же серой, как все остальные, — приложила карточку-ключ и толкнула внутрь. — Заходи. Аделия шагнула через порог и замерла. Комната Эмбер была совсем не похожа на её собственный номер. Там, в крыле сборной России, всё было стерильно-белым, функциональным, без единой лишней детали. Как больничная палата. Как каток. Как вся её жизнь. Здесь же... Здесь горел приглушённый свет. Не верхний, безжалостный, а мягкий — от маленькой лампы на тумбочке, прикрытой каким-то платком, и от гирлянды, развешанной над кроватью. Окна были зашторены, и в полумраке комната казалась уютным коконом, отрезанным от остального мира. Из невидимой колонки лилась тихая музыка — тягучая, плавная, с женским вокалом на английском. Аделия не понимала слов, но мелодия обволакивала, заставляла плечи расслабиться, хотя она этого не хотела. И запах. Сладкий, тёплый, с нотками ванили и чего-то цветочного. Пахло не духами — скорее свечами или аромамаслами. В углу комнаты действительно стояла небольшая свеча в стеклянном стакане, и её огонёк тихо подрагивал. — Садись, — Эмбер кивнула на кровать и сама опустилась на пол, скрестив ноги. Аделия помедлила. Садиться на чужую кровать? В чужой комнате? Всё внутри кричало об опасности. Но ноги гудели так, что стоять было почти невыносимо, и она осторожно присела на самый край — прямо, напряжённо, готовая вскочить в любую секунду. Эмбер проследила за этим движением и улыбнулась — понимающе, без тени насмешки. — Расслабься. Тут безопасно. Аделия не ответила. Она оглядывала комнату цепким взглядом — выход, окно, расстояние до двери. Привычка, въевшаяся в кровь. Эмбер тем временем поднялась и подошла к небольшому столику у стены. Когда она повернулась обратно, в руках у неё была прозрачная коробочка с конфетами — разноцветными, блестящими, в ярких обёртках. — Конфеты? — предложила она, протягивая коробку Аделии. — У нас в Штатах такие называют "трюфели". Очень вкусные. С разными начинками. Аделия посмотрела на конфеты. Потом на Эмбер. Потом снова на конфеты. — Нет, — ответила она коротко. — Почему? — Мало ли что. Эмбер моргнула, не понимая. — В смысле? Аделия отвела взгляд. Говорить об этом вслух было странно, но Эмбер спросила прямо, и врать не хотелось. — Этери... мой тренер... она учит не есть от чужих. Пауза. Эмбер всё ещё держала коробку в руках, и на её лице медленно проступало понимание, смешанное с чем-то похожим на грусть. — Ты думаешь, я могу тебя отравить? — спросила она тихо. — Я не думаю. Просто... — Аделия запнулась, подбирая слова. — Это правило. — Понятно, — Эмбер поставила коробку обратно на столик. Голос её звучал ровно, но в глазах мелькнула тень. — А от себя самой ты ешь? — Я... что? — Ты сама себе разрешаешь есть? Или это правило тоже нарушать нельзя? Аделия промолчала. Потому что ответ был слишком сложным. Слишком стыдным. Слишком личным. Эмбер, кажется, поняла и без слов. — Она учит вообще не есть, да? — спросила она вдруг, и вопрос прозвучал не как обвинение, а как констатация факта. Аделия дёрнулась, будто её ударили. — Откуда ты... — Я вижу, — Эмбер села на пол напротив кровати, поджав под себя ноги. — Твои ключицы. Твои руки. То, как ты смотришь на еду. У нас в сборной тоже есть такие девочки. Тренеры говорят — вес, вес, вес. А потом девочки ломаются. — Я не ломаюсь, — отрезала Аделия жёстко. — Конечно, нет, — легко согласилась Эмбер. — Ты же воин. Я помню. Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни жалости, ни осуждения. Только принятие. От этого становилось легче и тяжелее одновременно. Несколько минут они сидели в тишине, под мягкую американскую музыку. Эмбер закрыла глаза, слегка покачивая головой в такт, и Аделия позволила себе смотреть на неё — на светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, на длинные ресницы, на губы, тронутые блеском. А потом Эмбер открыла глаза, потянулась к прикроватной тумбочке и выдвинула ящик. — Я хочу тебе кое-что показать, — сказала она просто. — Только не пугайся сразу, ладно? Аделия напряглась, но кивнула. Эмбер достала предмет — продолговатый, из силикона, с округлым концом и несколькими кнопками у основания. Она держала его в ладони открыто, без тени смущения, и смотрела на Аделию спокойно, выжидающе. Аделия смотрела на предмет и не понимала. Какая-то техника? Массажёр? Зачем Эмбер показывает ей это? А потом до неё дошло. Кровь бросилась в лицо мгновенно — жаркая волна, от которой запылали щёки, уши, шея. Она отдёрнула взгляд, уставилась в пол, но было поздно — Эмбер уже всё видела. — Ты знаешь, что это? — спросила американка мягко. — Я... — голос Аделии сел до хрипоты. — Да... То есть... Я видела... В интернете... — Но никогда не пользовалась? Аделия не ответила. Она вообще не понимала, как оказалась в этой ситуации. В чужой комнате, на чужой кровати, а соперница держит в руках вибратор и смотрит на неё с абсолютным спокойствием. — Это нормально, — сказала Эмбер, и в её голосе не было ни капли смущения. Только теплота и забота. — Совсем нормально. Ты не должна стесняться. — Зачем ты... — Аделия сглотнула, пытаясь справиться с голосом. — Зачем ты мне это показываешь? Эмбер положила вибратор на кровать рядом с собой — подальше от Аделии, чтобы не пугать, — и вздохнула. — Потому что ты вся зажата. Потому что ты не отдыхаешь. Потому что твоё тело кричит от стресса, а ты его не слышишь. — Я слышу, — возразила Аделия глухо. — Ты слышишь боль. А я говорю про другое. Эмбер подалась вперёд, оказавшись ближе — теперь между ними было не больше метра. — Гормоны, Аделия. Стресс. Адреналин. Кортизол. Всё это копится в теле, и если не выпускать — оно ломается. Ты падаешь на льду не потому, что плохо прыгаешь. Ты падаешь, потому что внутри тебя всё зажато до предела. И тебе нужен выход. — Выход? — Да. — Эмбер кивнула на вибратор. — Это один из способов. Самый простой. Самый безопасный. Аделия смотрела на предмет на кровати и не могла собрать мысли в кучу. Эмбер говорила об этом так легко, будто обсуждала погоду или расписание тренировок. — Ты... ты пользуешься этим? — вырвалось у Аделии раньше, чем она успела подумать. — Конечно, — Эмбер улыбнулась. — Регулярно. Особенно перед стартами. Это помогает снять напряжение, расслабиться, выспаться. И никаких последствий. — Но... — Аделия запнулась. — А мужчины? У тебя же есть... ну... — Мужчины? — Эмбер покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то мягкое, почти нежное. — Нет, Аделия. Мужчины меня не притягивают. Совсем. Пауза. Тишина заполнила комнату, смешиваясь со сладким запахом свечи и тягучей музыкой. — Ты хочешь сказать... — начала Аделия и осеклась. — Я хочу сказать, что мне нравятся девушки, — закончила за неё Эмбер просто. — Только девушки. И я давно это приняла. Это часть меня. Как прыжки. Как лёд. Как всё остальное. Аделия молчала. Мысли путались, разбегались, не желая собираться в связное. — Я не поэтому тебя сюда привела, — добавила Эмбер тихо. — Ты должна знать. Я не хочу, чтобы ты думала, будто я что-то скрываю. Но и не хочу, чтобы ты боялась. Я ничего не сделаю без твоего согласия. Никогда. Она говорила это так серьёзно, так искренне, что у Аделии защипало в глазах. Отчего — она и сама не понимала. То ли от страха. То ли от облегчения. То ли от того, что кто-то впервые за долгое время разговаривал с ней как с человеком, а не как с машиной для прыжков. — Я не знаю, — выдохнула Аделия наконец. Голос прозвучал глухо, устало, по-детски беспомощно. — Я ничего об этом не знаю. — Я знаю, — кивнула Эмбер. — Поэтому я здесь. Она не двигалась, не приближалась, просто сидела на полу и смотрела снизу вверх — открыто, честно, без давления. — Просто знай, что это есть. Что это не стыдно. Что твоё тело — оно твоё. И ты имеешь право получать от него удовольствие, а не только боль. Хотя бы иногда. Аделия сглотнула. Сладкий запах сводил с ума, музыка обволакивала, а в груди разрасталось что-то тёплое, запретное, пугающее. И она не знала, хочет ли сбежать. Или остаться. Аделия сидела на краю кровати, вцепившись пальцами в собственные колени так, что костяшки побелели. Внутри всё дрожало — мелко, противно, как накрученный до предела мотор, который вот-вот заглохнет. Она не знала, куда смотреть. На Эмбер — страшно. На вибратор — ещё страшнее. На свои руки — глупо. Эмбер поднялась с пола легко, без единого лишнего движения, и присела рядом на край кровати. Совсем близко. Тепло её тела Аделия чувствовала даже сквозь воздух — или это ей казалось от напряжения? — Трясёшься, — тихо заметила Эмбер. Не вопрос — констатация. — Холодно, — соврала Аделия. — Не холодно. Страшно. Аделия промолчала. Спорить было бессмысленно. Эмбер не двигалась. Просто сидела рядом, позволяя привыкнуть к своему присутствию. Музыка лилась мягко, тягуче, и спустя минуту Аделия поймала себя на том, что дыхание начинает выравниваться в такт мелодии. — Ты очень красивая, — сказала Эмбер негромко. — Когда напряжена — особенно. В тебе есть такая... собранность. Как у стрелы перед выстрелом. Аделия покосилась на неё. — Ты уже говорила. — Мало. Про это нельзя говорить мало. Эмбер улыбнулась уголком губ и чуть наклонилась ближе. Теперь между ними было сантиметров двадцать — расстояние, на котором Аделия отчётливо видела свои отражения в её зрачках. — У тебя кожа светится, — продолжила Эмбер, и голос её звучал как музыка — низко, обволакивающе. — Даже когда ты уставшая. Даже когда не высыпаешься. А ресницы такие длинные... Ты красишь их? — Нет. — Вот видишь. Настоящая красота не требует краски. Аделия почувствовала, как щёки снова теплеют. Она не умела принимать комплименты. Совсем. Этери учила другому: «Твоя работа — прыгать. Твоя работа — побеждать. Комплименты — это пыль, не задерживай на них внимание». Но эти комплименты не были пылью. Они оседали где-то глубоко внутри, согревая то, что давно замёрзло. Эмбер приблизилась ещё чуть-чуть. Теперь их разделяли сантиметры. Аделия чувствовала её дыхание — тёплое, ровное, пахнущее мятой. — Можно? — спросила Эмбер шёпотом. Аделия не знала, на что соглашается. Но кивнула. Эмбер коснулась губами её шеи. Прикосновение было невесомым — едва ощутимым, будто перо. Аделия замерла, боясь дышать. Тёплые губы скользнули по коже у самого края челюсти, медленно, изучающе, и там, где они проходили, оставался горячий след. Эмбер вдохнула — глубоко, с закрытыми глазами, будто пробуя запах на вкус. — Ты пахнешь льдом, — прошептала она, не отрываясь от шеи. — И чем-то сладким. Сама знаешь? — Нет, — выдохнула Аделия. — Значит, это просто ты. Твой настоящий запах. Он... — Эмбер на мгновение замерла, подбирая слово. — Пьянит. Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть Аделии в глаза. Серо-голубые — в карие. И в этих карих плескалось что-то, чему Аделия не могла дать названия. — Ляг, — попросила Эмбер тихо. Аделия послушалась. Тело двигалось само, без участия мозга — усталость взяла своё. Она опустилась на спину, и чужая подушка пахнула тем же сладким, ванильным, что витало в воздухе. Эмбер склонилась над ней. Светлые волосы упали вниз, касаясь щёк Аделии — мягко, щекотно. — Закрой глаза, — шепнула Эмбер. — Просто чувствуй. Аделия закрыла. Кончики пальцев — прохладные, но такие нежные — коснулись её лица. Эмбер водила ими по лбу, разглаживая морщинку между бровями, по вискам, по скулам. Невесомо. Будто рисовала. — У тебя кожа как шёлк, — донеслось откуда-то сверху. — Я представляла, какая она на ощупь. На катке смотрела и представляла. Пальцы спустились к подбородку, очертили линию челюсти, задержались на шее — там, где бился пульс. — Сердце колотится, — отметила Эмбер. — Боишься? Аделия кивнула, не открывая глаз. — Хорошо. Значит, живая. Рука Эмбер скользнула ниже. По ключице, по груди, останавливаясь на мгновение там, где под тонкой тканью тренировочной кофты угадывалось тело. А потом — ещё ниже. К животу. Аделия втянула его инстинктивно, но Эмбер не обратила внимания, просто положила ладонь поверх одежды, согревая. — Можно дальше? — спросила она. Аделия снова кивнула. И тогда пальцы Эмбер сместились к самому интимному месту. Легко, невесомо, едва касаясь через ткань штанов. Аделия перестала дышать. Ощущение было таким острым, таким неожиданным, что она подавила вдох, который должен был вырваться наружу. И инстинктивно свела ноги — плотно, до боли в бёдрах. — Тихо-тихо, — Эмбер убрала руку мгновенно. — Всё хорошо. Ты в порядке. Аделия открыла глаза. В них стояли слёзы — непрошенные, глупые, которых она не позволяла себе даже после самых жёстких падений. — Я не умею, — выдохнула она. — Я вообще... У меня никогда... — Я знаю, — Эмбер улыбнулась мягко, без капли насмешки. — Поэтому я здесь. Чтобы научить. Она провела ладонью по бедру Аделии — медленно, успокаивающе. — Расслабь ноги. Просто попробуй. Ничего страшного не случится, обещаю. Аделия сделала усилие над собой. Мышцы не слушались, сводило от напряжения, но она заставила их разжаться, позволила коленям упасть в стороны. — Умница, — прошептала Эмбер. — Видишь? Получается. Её рука снова легла на живот Аделии, поглаживая через ткань. Потом скользнула к поясу штанов. Пальцы зацепились за резинку — легко, будто случайно. — Я хочу снять их, — сказала Эмбер, глядя в глаза. — Но только если ты разрешишь. Ты можешь сказать нет. В любой момент. Прямо сейчас. Аделия смотрела на неё снизу вверх. Светлые волосы обрамляли лицо, делая Эмбер похожей на что-то нереальное — ангела или видение. Свеча мерцала в углу, музыка лилась, и впервые за долгое время Аделия не думала о прыжках. — Можно, — выдохнула она. Эмбер улыбнулась — светло, благодарно. И медленно, глядя Аделии в глаза, потянула резинку вниз. Штаны сползли с бёдер, открывая ноги — длинные, стройные, в мелких синяках от падений. Эмбер замерла на мгновение, глядя на них, и в её взгляде не было жалости. Только восхищение. — Ты каждую отметину заслужила, — тихо сказала она. — Каждая — это победа. Она не сняла штаны полностью, оставила где-то на середине бёдер — чтобы Аделия чувствовала себя защищённой. Чтобы знала: в любой момент можно натянуть обратно, можно остановиться, можно уйти. Выбор оставался за ней. — Ты как? — спросила Эмбер. Аделия сглотнула. — Нормально. — Врёшь. Но за попытку — пять. Эмбер усмехнулась и потянулась к прикроватной тумбочке, где оставила вибратор. Взяла его в руку — уверенно, привычно, как берут знакомый инструмент. Нажала кнопку. Игрушка загудела — тихо, но отчётливо. Первый режим, самый мягкий. Эмбер поднесла её к своей щеке, проверяя вибрацию, и удовлетворённо кивнула. — Смотри, — сказала она, показывая Аделии. — Вот эта кнопка делает сильнее. Вот эта — меняет режим. Пульсация, волна, нарастание. Тут всё просто. Она перевела взгляд на Аделию. — Можно прикоснуться? Аделия кивнула, не доверяя голосу. Эмбер опустила вибратор к её телу. Сначала — через ткань нижнего белья. Просто приложила, давая привыкнуть к ощущению. Аделия выдохнула — длинно, прерывисто. Вибрация отдавалась где-то глубоко внутри, будто трогала струны, о существовании которых она не подозревала. — Хорошо? — спросила Эмбер. Вместо ответа Аделия чуть шире развела ноги. Тело просило продолжения само, без разрешения мозга. Эмбер улыбнулась — довольно, но мягко — и начала медленно водить вибратором, меняя траекторию. Круговые движения, лёгкое давление, паузы. Аделия кусала губы, пытаясь сдержать звуки, которые поднимались из груди. — Не надо терпеть, — шепнула Эмбер. — Здесь никто не услышит. Только я. Но Аделия всё равно сдерживалась — привычка, въевшаяся в кровь. Тогда Эмбер потянулась свободной рукой к телефону, лежащему на тумбочке. Пара нажатий — и музыка в колонке грянула громче, заполняя комнату плотным звуком, сквозь который уже ничего нельзя было разобрать. — Так лучше? — спросила Эмбер, возвращая внимание к вибратору. Аделия благодарно кивнула и позволила себе выдохнуть — громче, свободнее. Эмбер вела игрушкой по белью, меняла режимы: пульсация сменялась волной, волна — нарастающей вибрацией. Аделия выгибалась на кровати, вцепившись руками в простыню, и мир сужался до одной точки — там, где вибратор касался её тела. — Можно снять? — спросила Эмбер, касаясь пальцами края трусиков. — Можно. Эмбер приспустила их медленно — миллиметр за миллиметром, давая привыкнуть, давая возможность передумать. Ткань скользнула вниз, открывая тело. Аделия зажмурилась. Стало страшно — по-новому, остро. Но Эмбер не спешила. Она просто положила тёплую ладонь ей на живот, успокаивая. — Ты такая красивая, — прошептала она. — Вся. Каждая клеточка. Пальцы скользнули ниже, раздвигая ноги чуть шире, открывая доступ. И вибратор снова коснулся тела — теперь уже напрямую. Аделия выгнулась дугой. Ощущение было слишком острым, почти невыносимым — но она хотела ещё. Хотела, чтобы это не прекращалось. Эмбер водила игрушкой, не вводя, просто дразня, разогревая. Аделия зажимала рот ладонями, чтобы не закричать, и слёзы текли по вискам в волосы — от напряжения, от наслаждения, от всего сразу. — Тихо, тихо, — шептала Эмбер. — Я здесь. Я рядом. Она наклонилась и поцеловала солёную дорожку на виске. И медленно, очень медленно, начала вводить вибратор. Аделия вцепилась в её плечо, не контролируя силу. Тело сопротивлялось — слишком узко, слишком тесно, слишком... Эмбер замерла. Она поняла раньше, чем Аделия успела что-то сказать. Поняла по тому, как туго идёт игрушка, как сжимаются мышцы, не пуская, как дрожит всё тело. Она посмотрела на Аделию — широко распахнутые глаза, мокрые ресницы, прикушенная губа. — Ты совсем? — выдохнула Эмбер, и в голосе её было благоговение. — Ни разу? Вообще? Я думала, что ты пошутила.. Аделия мотнула головой. Говорить она не могла. Эмбер замерла, не двигаясь, боясь сделать больно. Вибратор замер на месте — наполовину введённый, зажатый напряжёнными мышцами. — Боже, — прошептала Эмбер. — Ты нетронутая. Совсем. Она смотрела на Аделию так, будто видела впервые. Будто перед ней открылось что-то невероятное, драгоценное, что она не ожидала найти. — Не останавливайся, — выдохнула Аделия. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Но будет больно. Сначала всегда больно. — Плевать. Эмбер смотрела на неё долгую секунду. А потом кивнула — медленно, согласно. — Тогда дыши, — сказала она. — Обещаю, я буду очень аккуратной. И поцеловала её — впервые в губы. Эмбер коснулась сначала уголка рта Аделии — осторожно, будто пробуя на вкус. Потом провела губами по верхней губе, задержалась, чуть прикусила. Аделия выдохнула ей в рот — горячо, прерывисто — и в этот выдох Эмбер скользнула языком. Она целовала медленно. Тягуче. Так, как текла музыка из колонок — плавно, без спешки, смакуя каждый миллиметр. Язык касался нёба, внутренней стороны щёк, дразнил, отступал и возвращался снова. Аделия таяла. Она не знала, что поцелуи могут быть такими — не торопливыми, не жадными, а глубокими, будто Эмбер пила из неё, а она из Эмбер, и никак не могли напиться. Руки Эмбер легли по обе стороны от её головы, удерживая вес тела, не давя, не прижимая. Светлые волосы щекотали шею, падали на лицо, и сквозь них Аделия видела мерцание свечи и своё отражение в серо-голубых глазах, когда Эмбер на мгновение отрывалась, чтобы посмотреть на неё. — Ты как? — шептала она в губы. Вместо ответа Аделия тянулась за новым поцелуем. Эмбер улыбалась и снова целовала. Когда они оторвались друг от друга — обе тяжело дышащие, с влажными губами, — Эмбер провела большим пальцем по нижней губе Аделии, стирая блеск, который сама же и размазала. — Лежи, — сказала она тихо. — Я сейчас. Она потянулась к тумбочке, выдвинула ящик глубже и достала небольшой металлический тюбик. Аделия скосила глаза — серебристый, без опознавательных знаков, прохладно блестящий в полумраке. Эмбер открутила крышку и выдавила на пальцы содержимое. Прозрачная густая жидкость собралась каплей на подушечках, и комнату наполнил лёгкий, едва уловимый запах — что-то аптечное, стерильное, но с примесью сладости. — Расслабься, — шепнула Эмбер, опуская руку к телу Аделии. — Сначала будет холодно. Холодная смесь коснулась самого чувствительного места. Аделия издала тихий вздох — скорее удивлённый, чем испуганный. Контраст был резким: горячее, напряжённое тело и эта прохладная, скользкая жидкость, растекающаяся по коже. Эмбер начала медленно растирать её. Круговыми движениями, мягко, нежно, покрывая смазкой каждый миллиметр. Палец скользил легко, почти неощутимо, и Аделия непроизвольно приподнимала бёдра навстречу, прося большего. — Терпение, — улыбнулась Эмбер. — Мы не спешим. Она продолжала растирать, пока смазка не согрелась от тепла тела, пока не перестала ощущаться холодом. А потом — медленно, глядя Аделии в глаза — ввела один палец. Аделия закусила губу. Ощущение было странным — чужеродным, но не болезненным. Палец двигался внутри, исследуя, поворачиваясь, находя какие-то точки, о существовании которых она не подозревала. — Хорошо? — спросила Эмбер. Аделия кивнула, боясь разжать зубы. Эмбер начала двигаться. Медленные, круговые движения — палец входил и выходил, растягивая, подготавливая. Иногда она сгибала его, касаясь чего-то внутри, и тогда Аделия вздрагивала всем телом, а по позвоночнику пробегали искры. — Здесь? — спрашивала Эмбер, нажимая на ту самую точку. — Я не... я не знаю... — выдыхала Аделия. — Скоро узнаешь. Эмбер ввела второй палец. Стало теснее. Аделия ощутила растяжение — отчётливое, но не болезненное. Два пальца двигались внутри неё, расходясь и сходясь, проникая глубже, и где-то на грани восприятия она чувствовала, как коротко остриженные ноготки слегка царапают стенки — не больно, а скорее щекотно, добавляя новых, незнакомых ощущений. — Дыши, — напомнила Эмбер. — Ты замерла. Аделия выдохнула — и правда, всё это время почти не дышала. Эмбер ускорилась чуть-чуть. Пальцы работали ритмично, растягивая, подготавливая, и когда Аделия уже начала привыкать к этому ритму, к этому наполнению, Эмбер ввела третий. Аделия прикусила костяшку пальца, чтобы не закричать. Три пальца — это было много. Это было почти слишком. Она чувствовала каждый, чувствовала, как они заполняют её целиком, растягивают до предела, и внизу живота разгорался жар, требовательный, настойчивый. — Терпишь? — спросила Эмбер, замедляясь. — Да, — выдохнула Аделия сквозь зубы. — Умница. Самая лучшая. Эмбер двигалась внутри неё ещё несколько минут — растягивая, исследуя, находя самые чувствительные места и нажимая на них, пока Аделия не начинала выгибаться и всхлипывать. Потом, убедившись, что тело готово принято большее, она медленно вывела пальцы. Аделия почувствовала пустоту. Она была такой острой, такой внезапной — будто из неё вынули что-то важное. Аделия непроизвольно дёрнулась, сжимаясь вокруг ничего, и из груди вырвался тихий, обиженный стон. — Ну тихо-тихо, — Эмбер наклонилась, поцеловала её в висок, в мокрый от слёз висок. — Я здесь. Я никуда не ухожу. Смотри. Она взяла вибратор, включила первый режим — самый мягкий, с едва заметной пульсацией — и поднесла к входу. — Готова? Аделия смотрела, как вибрирующий силикон касается её кожи, и кивала, не в силах говорить. Эмбер вводила медленно. Медленнее, чем пальцы. Медленнее, чем можно представить. Силикон скользил внутрь миллиметр за миллиметром, растягивая, заполняя, и Аделия чувствовала каждую вибрацию, каждую пульсацию — они расходились по телу волнами, заставляя мышцы дрожать. — Смотри на меня, — попросила Эмбер. Аделия подняла глаза. В них стояли слёзы — не от боли, от переполненности ощущениями. — Ты такая красивая, — прошептала Эмбер, продолжая вводить. — Смотри, как ты меня принимаешь. Как тело открывается. Она ввела до конца. Вибратор скрылся полностью, и Аделия чувствовала его глубоко внутри — чужеродного, но уже желанного. Эмбер нажала кнопку. Режим сменился — вибрация стала сильнее, ритмичнее. Аделия выгнулась, вцепившись в простыню. Эмбер начала двигать игрушкой — медленные, глубокие толчки, в такт музыке, в такт дыханию. — Нравится? — спросила она. Вместо ответа Аделия застонала — громко, не сдерживаясь. Эмбер улыбнулась и нажала кнопку снова. Третий режим — волна, нарастающая и спадающая. Четвёртый — быстрая пульсация. Пятый — ровный гул, от которого у Аделии подкашивались локти и колени. Она металась на кровати. Тело не слушалось, выгибалось, дрожало, требовало. Она хватала ртом воздух, всхлипывала, выстанывала что-то бессвязное — русское, английское, просто звуки. Волосы разметались по подушке, слёзы текли по вискам, и она была прекрасна в этом — живая, настоящая, беззащитная. — Пожалуйста, — выдохнула она, не зная, о чём просит. — Пожалуйста, я... — Я знаю, — шепнула Эмбер. — Я здесь. Я с тобой. Она не останавливалась. Вела вибратор, меняла углы, глубину, ритм, и Аделия плыла, растворялась, исчезала в этом океане ощущений. И в какой-то момент Эмбер, не прекращая движений, свободной рукой потянулась к своим джинсам. Она расстегнула пуговицу, спустила молнию и запустила пальцы под ткань — туда, где уже было мокро и горячо. Аделия видела это краем глаза, сквозь пелену, и от этого зрелища внутри всё сжималось ещё сильнее. Эмбер двигала рукой резко, быстро — совсем не так, как касалась Аделии. Она брала своё грубо, жадно, ритмично, пальцы входили и выходили без нежности, без подготовки, и на лице её застыло выражение сосредоточенного наслаждения. Она не отводила взгляда от Аделии. Смотрела, как та корчится на вибраторе, и двигала рукой в такт — быстрее, глубже, жёстче. Потом она наклонилась. Забралась головой под кофту Аделии, отодвинула ткань губами и припала ртом к соску. Аделия закричала. Горячий рот, влажный язык, и одновременно вибратор на шестом режиме, и пальцы Эмбер в себе, и музыка, заглушающая всё — мир схлопнулся в одну точку, в одно ощущение. Эмбер сосала сосок. Нежно, но настойчиво. Водила языком по кругу, пощипывала губами, прикусывала — легонько, едва касаясь зубами, от чего по телу Аделии пробегала дрожь. Она не забывала и про второй — тянула, пока оба не стали твёрдыми, чувствительными, набухшими. И вибратор — вибратор всё это время работал внутри. Эмбер переключила на самый быстрый режим. Игрушка задрожала с такой силой, что Аделии показалось — сейчас рассыплется на атомы. Эмбер вводила и выводила её быстро, глубоко, безжалостно, попадая точно в ту точку, от которой темнело в глазах. Аделия тряслась. Всё тело ходило ходуном — ноги, живот, руки, грудь. Она кричала в подушку, в простыню, в грохот музыки, не контролируя себя. Слёзы текли градом, слюна текла по подбородку, но ей было всё равно. — Эмбер... Эмбер, я... я сейчас... — хрипела она. — Да, — выдохнула Эмбер ей в грудь, не отрываясь от соска. — Давай. Со мной. И Аделия кончила. Это не было похоже ни на что. Мир взорвался — белой вспышкой, разрядом молнии, ударом тока. Тело выгнулось дугой, в глазах потемнело, и несколько секунд она просто не существовала — только волны, волны, волны удовольствия, расходящиеся от низа живота к кончикам пальцев. Она кричала — длинно, на одной ноте, и этот крик тонул в музыке. Когда спазмы стихли, она безвольно обмякла на кровати, тяжело дыша. Тело стало чужим — ватным, невесомым, будто принадлежащим не ей. Эмбер вынырнула из-под кофты. Влажные волосы прилипли ко лбу, глаза блестели. Она улыбнулась — светло, довольно, нежно — и наклонилась поцеловать Аделию в губы — быстро, мимолётно. А потом медленно опустилась вниз. Аделия почувствовала горячее дыхание между ног — и замерла. А потом — губы. Эмбер целовала её там же, где только что был вибратор. Нежно, почти благоговейно. Язык скользнул внутрь, собирая выделившуюся жидкость, втягивая, пробуя на вкус. Губы издавали влажные звуки, от которых Аделию накрывало новой волной жара, хотя казалось, что сил уже нет. Эмбер лизала медленно, смакуя, проглатывая всё, что давало тело Аделии. Иногда она поднимала глаза — серо-голубые, тёмные от желания — смотрела на реакцию и снова опускалась. Аделия стонала — тихо, обессиленно, но эти стоны были слаще любых криков. Наконец Эмбер поднялась. Губы её блестели — влажные, припухшие. Она наклонилась и поцеловала Аделию в губы, давая попробовать себя. Аделия почувствовала собственный вкус. Терпкий, солоноватый, странный — но отчего-то пьянящий. Она целовала Эмбер и чувствовала себя, и это было так интимно, так запретно, так правильно. Эмбер, не разрывая поцелуя, снова запустила руку в свои джинсы. Пальцы двигались быстро — быстрее, чем раньше. Она тёрла, вводила, выводила, и её стоны смешивались со стонами Аделии в их общем поцелуе. — Смотри, — выдохнула она в губы, и Аделия послушно опустила глаза. Она видела, как двигается рука Эмбер под тканью, видела ритм, видела, как напрягается её тело. Это заводило — неожиданно, остро. — Ещё немного, — прошептала Эмбер. — Ещё... Она кончила с тихим, сорванным стоном, который выдохнула прямо в рот Аделии. Тело её на мгновение замерло, выгнулось, а потом обмякло рядом. Они лежали, тяжело дыша, переплетённые, мокрые, обессиленные. Через минуту Эмбер подняла руку — ту, что была в джинсах — и поднесла пальцы к губам Аделии. — Попробуй, — попросила она шёпотом. Аделия посмотрела на неё. Потом на пальцы — влажные, блестящие. И медленно, глядя Эмбер в глаза, облизала кончики. Вкус был другим. Острее. Чужой. Но от этого желание не исчезало — наоборот, разгоралось с новой силой. — Хорошая девочка, — выдохнула Эмбер, целуя её в лоб. Музыка всё играла. Свеча догорала. А за стенами комнаты был каток, были соперницы, была Этери, был лёд. Но здесь, сейчас — была только она.