Bleeding Gold.

На следующий день Эмбер Гленн показала результат, который для неё был почти победой. Пятое место. Она не вошла в тройку — объективно, по сумме баллов её прокат уступал и японкам, и другим американкам. Но Эмбер улыбалась, сходя со льда, улыбалась, получая оценки, улыбалась, когда тренер — тот самый мужчина в синей ветровке — тепло хлопнул её по плечу. — Ты всех покорила, — сказал он просто, и в его голосе не было ни капли фальши. Эмбер знала, что это правда. Её тройной аксель вышел чистым, дорожка шагов — эмоциональной, вращения — идеальными. Она не претендовала на золото, никогда не претендовала, но сегодня она сделала лучшее, на что была способна, и этого было достаточно. Она была довольна. Счастлива, если честно. Потому что настоящая причина её счастья сидела сейчас в зоне ожидания, последняя в списке выступающих, и Эмбер ловила каждое её движение, каждый вздох. Аделия. Эмбер наблюдала за ней из-за спин тренеров, пристроившись у выхода в микс-зону, откуда открывался лучший обзор. Русская девушка сидела на скамейке, напряжённая, как струна, и Эмбер видела, как трясутся её коленки даже сквозь плотные колготки. Она нервничала. Впервые Эмбер видела её такой — не собранной, не стальной, а дрожащей, почти испуганной. Это было... завораживающе. Этери Георгиевна подошла к Аделии в зоне, куда камеры не доставали. Правила есть правила — тренер не имел права находиться рядом с фигуристкой непосредственно перед выходом, но кто будет следить за этим, когда речь идёт о главной надежде сборной? Она наклонилась, и Аделия подняла на неё глаза. — Слушай меня, — голос Этери был жёстким, но в нём проскальзывали нотки, которых Аделия раньше не слышала. Что-то похожее на... волнение? — Ты выходишь и делаешь то, что делала тысячу раз. Тулуп — первый, соберись. Каскад — не думай, просто прыгай. Лутц — зубцы в лёд жёстко, поняла? — Да, — выдохнула Аделия. — Ты сильнее всех. Ты лучше всех. Этот лёд — твой. Иди и возьми его. Этери на секунду сжала её плечо — коротко, почти больно — и отошла. Аделия осталась одна. Эмбер смотрела, как она поднимается, как поправляет край красного платья. В голове Гленн всплыли воспоминания их совместного «отдыха», на губах появилась полуулыбка.

***

Аделия выехала на лёд. И в первый же момент, когда она отталкивалась от бортика, чтобы развернуться к центру, её конёк зацепился за край. Она споткнулась. Чуть-чуть, на долю секунды, едва заметно со стороны — но Эмбер увидела. И по тому, как дёрнулись плечи Аделии, поняла: та тоже заметила. Плохой знак. Все фигуристы знают эту примету. Музыка грянула — та самая, что Эмбер слышала краем уха на тренировке. Аделия поехала в центр, и первые движения были безупречными — длинная дуга, твиззлы, дорожка. Потом — заход на четверной тулуп. Эмбер затаила дыхание. Разгон. Дуга. Зубцы в лёд. И сразу — сбой. Аделия ушла в прыжок, но что-то пошло не так ещё в воздухе. Эмбер видела это по микродвижениям — ось сместилась, корпус повело, руки пошли в стороны, пытаясь спасти вращение. Не спасли. Падение вышло жёстким. Аделия грохнулась на лёд с такой силой, что Эмбер услышала этот звук даже через музыку, через трибуны, через собственную глухоту от напряжения. Красное платье распласталось по белому льду, и на секунду Аделия замерла — неподвижная, будто не понимающая, что произошло. Она встала. Эмбер видела, как дрожат её руки, как она сжимает их в кулаки, заставляя прекратить эту дрожь. Видела, как она выдыхает — глубоко, судорожно. Видела, как смотрит в сторону тренерского бортика, где застыла Этери, и как отводит взгляд, потому что там нет спасения. Музыка продолжалась. Аделия поехала дальше. Но Эмбер поняла раньше, чем прозвучали оценки. Поняла по тому, как Аделия прошла мимо второго захода на четверной. Как перестроилась на тройные. Как докатывала программу — идеально, чисто, но без той ультра-си, которая делала её непобедимой. Она сдалась. Нет — она не сдалась. Она сохранила себя. Отказалась от риска, чтобы не позориться окончательно, чтобы не упасть ещё раз, чтобы не превратить провал в катастрофу. Эмбер смотрела на неё и чувствовала, как сжимается сердце. Аделия закончила программу под аплодисменты — вежливые, сочувствующие. Опустила голову, выезжая со льда. Этери встретила её у борта — молча, жёстко, но в этом молчании было что-то, отчего Эмбер захотелось подойти и обнять её. Она не подошла. Она просто смотрела. Смотрела, как Аделия идёт к зоне ожидания, как садится на скамейку, как закрывает лицо руками — всего на секунду, а потом убирает, потому что нельзя, потому что камеры, потому что надо держать лицо. Смотрела на её спину — прямую, напряжённую, готовую сломаться, но не ломающуюся. Смотрела на длинные ноги, на изгиб талии, на то, как красный шёлк облегает бёдра. И думала. Думала о том, как вчера эти ноги дрожали в её руках. Как эти бёдра выгибались ей навстречу. Как эти губы — сейчас сжатые в тонкую линию — раскрывались в стонах, срывающихся на крик. Аделия была прекрасна в своей уязвимости. Эмбер вдруг остро, до боли захотелось подойти к ней, сесть рядом, взять за руку. Сказать, что это ничего не значит. Что одно падение — не конец. Что она всё равно — самая сильная, самая красивая, самая... Она поймала себя на том, что смотрит на её шею. На то место, куда целовала прошлой ночью. Где бился пульс — сумасшедший, быстрый, живой. Там, под кожей, текла кровь, которая сегодня горела от стыда и боли. А вчера горела от желания. Эмбер облизнула губы, вспоминая вкус. Вспоминая, как Аделия выгибалась под ней, как всхлипывала, как впивалась ногтями в плечи. Вспоминая, как пахло от неё — потом, страстью, чем-то глубоким и тёплым, спрятанным глубоко внутри. Сейчас от неё пахло льдом и поражением. Но для Эмбер это пахло так же остро. Потому что это была Аделия. Настоящая. Непобедимая даже в проигрыше. Она смотрела, как Аделия поднимается со скамейки, как идёт к выходу — спина прямая, голова поднята. И только внимательный взгляд заметил бы, как дрожат её пальцы, сжимающие чехлы для коньков. Эмбер заметила. И улыбнулась — светло, тепло, никому не видимо. — Ты всё равно лучшая, — прошептала она одними губами. — Ты просто ещё не знаешь. Коридор встретил её гулкой тишиной. Звуки со льда доносились приглушённо — аплодисменты, объявления, чужие победы. Аделия шла, не разбирая дороги, ноги несли сами, по памяти — налево, потом прямо, потом ещё налево, к раздевалкам. Щёку жгло. Она закусила её так сильно, что во рту появился металлический привкус крови. Хорошо. Больно. Значит, она ещё чувствует хоть что-то. Из динамиков донёсся голос ведущего, объявляющий имена призёров. Чужие имена. Не её. Единственная из россиянок, кто не вошёл даже в пятёрку. Единственная, кто опозорил сборную. Единственная, кто... Она споткнулась о собственную ногу, едва не упав, и вцепилась в стену. Ладонь скользнула по холодному пластику, и Аделия замерла на секунду, прижимаясь лбом к поверхности. Закрыла глаза. В голове было пусто. Совсем пусто. Ни мыслей, ни эмоций, ни привычного внутреннего голоса, который гнал её вперёд. Только вакуум. Только тишина. Только противный привкус крови на языке. Она оттолкнулась от стены и пошла дальше. Дверь раздевалки поддалась с тихим скрипом. Внутри никого — все или на награждении, или в микст-зоне, или уже празднуют. Только ряды шкафчиков, скамейки, зеркала и её отражение. Аделия подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Из стекла на неё смотрела чужая девушка. Красные глаза, опухшие веки, размазанная тушь, которую она даже не заметила, когда вытирала лицо после проката. Губы в крови — нижняя прокушена насквозь, и алая полоска тянется к подбородку. — Дура, — прошептала она вслух. Голос прозвучал хрипло, чужо. — Какая же ты дура. Она смотрела на себя и не понимала, зачем всё это. Зачем эти годы тренировок. Зачем эти падения. Зачем эта боль. Зачем эта кровь на губах. Зачем этот лёд, который сегодня предал её. Или это она предала лёд? Мысли ворочались тяжело, как валуны. Аделия пыталась заставить себя думать о будущем — о том, как она вернётся в Россию, как будет смотреть в глаза другим фигуристам, как выйдет на лёд в следующем сезоне, как... Она не могла. Перед глазами вставали лица. Этери — с каменным выражением, в котором читалось разочарование сильнее любых криков. Девочки из сборной — с их сочувственными взглядами, за которыми прячется злорадство. Журналисты — с их вопросами, на которые нет ответов. Страна — с её ожиданиями, которые она не оправдала. Она опозорила всех. Сборную. Тренеров. Страну. Себя. Аделия провела пальцами по стеклу, обводя контур своего отражения. Холодное. Мёртвое. Как она сама. Где-то внутри, глубоко, где ещё теплилась жизнь, заскреблась мысль: «Эмбер». Тёплые руки. Мятный запах. Глаза, которые смотрели на неё так, будто она — сокровище. Аделия глухо усмехнулась. Эмбер теперь тоже увидела. Увидела, какая она на самом деле. Не чемпионка. Не надежда. Не воин. А просто девчонка, которая не справилась. Которая упала. Которая струсила и не пошла на второй четверной. Эмбер теперь знает правду. И эта правда отвратительна. Аделия опустилась на скамейку. Села, глядя в одну точку, и позволила себе наконец провалиться в ту пустоту, которая ждала её всё это время. В голове всплыл вопрос. Простой. Чёткий. Как удар ножа. А зачем, собственно, жить? Она не вздрогнула от этого вопроса. Не отшатнулась. Просто приняла его, как принимают диагноз. Дальше — что? Ещё годы тренировок? Ещё боль? Ещё падения? Чтобы снова оказаться здесь — в пустой раздевалке, с прокушенной губой и разбитой надеждой? Ради чего? Ради медали, которой может никогда не быть? Ради страны, которая любит только победителей? Ради себя — той, которая больше не знает, кто она без фигурного катания? Аделия закрыла глаза. Тишина давила на уши. Где-то далеко, за стенами, играл гимн — чужая страна чествовала чужих чемпионов. Она открыла глаза и посмотрела на свои руки. На содранные костяшки, которые так и не зажили после той тренировки. На синяки, расползшиеся по пальцам. На вены, выступающие под тонкой кожей. Всё это можно остановить. Просто перестать. Мысль пришла неожиданно, но легла в голову удивительно ровно. Будто всегда там была, просто ждала своего часа. Аделия медленно поднялась и подошла к своему шкафчику. Набрала код. Дверца открылась. Внутри лежали вещи — тренировочный костюм, кроссовки, запасные шнурки, бутылка с водой. И в углу, на полке — рюкзак. Она потянулась к нему, сама не зная зачем. Просто руки захотели что-то делать. Просто тело требовало движения. Пальцы нащупали что-то твёрдое во внутреннем кармане. Аделия замерла. Она знала, что там. Знала с того самого дня, как положила это туда, полгода назад, в момент самой чёрной депрессии, когда казалось, что дальше некуда. Тогда она не воспользовалась. Тогда нашла в себе силы выбросить это из головы. Но не выбросила из рюкзака. Оставила. На всякий случай. На чёрный день. Похоже, чёрный день настал. Она вытащила маленький пузырёк. Белый, без опознавательных знаков, с закручивающейся крышкой. Внутри — таблетки. Много. Достаточно, чтобы... Аделия смотрела на пузырёк и не чувствовала ничего. Ни страха. Ни сомнений. Ни надежды. Только пустоту. Она села обратно на скамейку, поставила пузырёк рядом с собой и уставилась в стену. В голове крутилась одна и та же мысль: «Как ты могла?» Но к кому она обращалась — к себе или к тем, кто привёл её сюда, — Аделия не знала.

***

— Поздравляю! Эмбер распахнула объятия, едва не сбив Алису с ног. Золотая медаль на груди новой чемпионки сверкнула под софитами, отражая свет улыбок, вспышек камер и слёз счастья. Алиса рассмеялась, обнимая её в ответ — крепко, по-дружески, с той лёгкостью, с какой обнимаются люди, которым нечего делить. — Спасибо, Эмби. Правда, спасибо. Они отстранились, и Алиса выдохнула — шумно, облегчённо, будто только сейчас поверила, что всё случилось на самом деле. Эмбер смотрела на неё и видела то, что не видели камеры: тяжесть. Алиса была тяжёлой. Не в смысле веса — хотя параметры её тела действительно выбивались из стандартов фигурного катания, и Эмбер знала, сколько критики та вынесла за это. Тяжёлой в другом. В характере. В манере держаться. В том, как она проживала каждый прыжок — будто тащила на себе груз. Они были разными. Совсем. — Это ты меня настроила перед короткой, — Алиса коснулась её плеча, привлекая внимание. — Помнишь? Я тогда чуть не сломалась, а ты сказала... Ты сказала что-то такое простое, но я это запомнила. — Я рада, что помогло, — улыбнулась Эмбер. — Жаль, перед произвольной тебя не было, — Алиса вздохнула, но тут же тряхнула головой, отгоняя сожаления. — Хотя, наверное, я сама справилась. Справилась же? — Ещё как. Они обменялись ещё одной улыбкой, и Эмбер поймала себя на том, что её мысли уже не здесь. Перед глазами стояла другая. Красное платье. Падение. Прямая спина, уходящая со льда. Дрожащие пальцы, сжимающие чехлы для коньков. Алиса что-то говорила про завтрашнюю вечеринку, про то, что надо отметить, про то, что Эмбер обязательно должна прийти. Эмбер кивала, не слыша слов, и внутри разрасталось странное, тянущее чувство. С Алисой всё было иначе. С Алисой она просто помогала. Как профессионал — профессионалу. Как товарищ по сборной — товарищу. Подсказала пару нюансов перед короткой, поддержала парой фраз — и забыла. С Аделией... С Аделией не было ничего «просто». Эмбер вспомнила прошлую ночь. Вкус её кожи. Её стоны, срывающиеся в крик. Её пальцы, вцепившиеся в плечи. Её слёзы на висках, которые она слизывала языком. И сегодняшний провал. Взгляд Аделии, когда она выходила со льда. Пустой. Мёртвый. Такой, от которого у самой Эмбер внутри всё оборвалось. — Эмби? Ты слушаешь? Она моргнула, возвращаясь в реальность. Алиса смотрела на неё с лёгким беспокойством. — Да, прости. Просто... Она не договорила. Внутри кольнуло — остро, болезненно. То самое чувство, которое она научилась доверять за годы спорта. Чувство опасности. Чувство, что что-то идёт не так. — Мне надо идти, — выпалила она, уже делая шаг назад. — Прямо сейчас? Но... — Прости, правда. Я потом всё объясню. Она не дослушала ответ. Развернулась и пошла — сначала быстрым шагом, потом почти бегом, лавируя между людьми, спонсорами, журналистами, которые пытались поймать её для комментария. — Эмбер, можно вопрос? — Эмбер, как вам прокат? — Эмбер, фото! Она отмахивалась, не глядя. Сердце колотилось где-то в горле. В голове билась одна мысль: «Надо успеть. Надо успеть. Надо успеть». Она не знала, что именно случилось. Не знала, почему так спешит. Но тело вело её само — к выходу со льда, к коридорам, к раздевалкам. Туда, где полчаса назад скрылась Аделия. С прямой спиной. И пустыми глазами. — Пожалуйста, — выдохнула Эмбер, влетая в коридор. — Только не делай глупостей. Дверь раздевалки поддалась с резким толчком, и Эмбер влетела внутрь, тяжело дыша после спринта по коридорам. — Аделия! Она замерла на пороге. Аделия сидела на скамейке, свесив босые ноги. Коньки валялись на полу рядом — брошенные, будто в них больше не было нужды. Красное платье всё ещё было на ней, чуть сбившееся, с разошедшейся молнией на спине. Волосы растрепались, выбившись из когда-то идеального пучка. В одной руке она держала огромную шоколадку. С клубничной начинкой, судя по яркой упаковке с розовыми разводами. Аделия откусила большой кусок, жуя с каким-то отстранённым, отсутствующим видом, и покачивалась в такт мелодии, которую напевала себе под нос. — ...спят усталые игрушки, книжки спят... Голос у неё был тихий, детский почти. Не тот стальной голос, которым она отвечала на пресс-конференциях, и не тот хриплый, сорванный стон, которым она кричала прошлой ночью. — Аделия, — выдохнула Эмбер снова, но уже тише. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но картина, открывшаяся ей, была настолько неожиданной, что паника начала отпускать, сменяясь чем-то средним между облегчением и новым беспокойством. Аделия подняла на неё глаза. Красные, опухшие, с разводами туши. Но в них больше не было той пустоты, которую Эмбер видела со льда. Теперь там плескалось что-то другое — отстранённое, немного пьяное, будто она смотрела на мир сквозь толстое стекло. — Эмбер, — сказала она просто. И отломила кусок шоколадки. — На. Протянула руку с розовой начинкой, глядя совершенно спокойно. Эмбер шагнула к ней. Села рядом на скамейку, взяла шоколад — пальцы коснулись пальцев, тёплых, липких от сладости. — Ты в порядке? — спросила она тихо. Аделия пожала плечами и откусила ещё. — Шоколад вкусный. Давно не ела. Этери говорит, нельзя. Фигура. Она хмыкнула — глухо, без веселья. — Теперь можно. Эмбер смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё сжимается. Это была не та Аделия, которую она знала. Не та стальная воительница, не та страстная любовница, даже не та раздавленная девушка с пустыми глазами. Эта Аделия была где-то далеко. В безопасном месте, куда не доставала боль. — Ты лучшая, — сказала Эмбер твёрдо. — Ты самая лучшая из всех, кого я видела на льду. Аделия покосилась на неё. — Я упала. — Все падают. — Я не пошла на второй четверной. — И что? Аделия замерла с шоколадкой у рта. Посмотрела на Эмбер долгим, изучающим взглядом. — Ты серьёзно? — Вполне. — Эмбер положила руку ей на колено — осторожно, давая выбор отстраниться. — Ты вышла на лёд после того, как зацепилась за бортик. Ты упала — и встала. Ты докатала программу, хотя могла уйти. Ты не сломалась. — Я проиграла. — Ты проиграла здесь. — Эмбер повела рукой, указывая на стены, на арену за ними, на весь этот мир соревнований и оценок. — Не там. — Она коснулась пальцем груди Аделии, туда, где под рёбрами билось сердце. — Там ты не проиграла. Ты просто устала. Аделия молчала долго. Смотрела на шоколадку в своей руке, на розовую начинку, вытекающую из надкушенного края. — Я думала... — начала она и запнулась. Сглотнула. — Я думала о том, зачем жить. Эмбер замерла. — Аделия... — Не надо. — Аделия подняла руку, останавливая её. — Я не... Это уже прошло. — Она кивнула на шоколадку. — Я нашла это в рюкзаке. И подумала: если я сейчас это сделаю, я никогда не узнаю, какая начинка у этой шоколадки. Глупо, да? Она улыбнулась — криво, слабо, но это была улыбка. — Не глупо, — выдохнула Эмбер. Она вдруг поняла, что у неё самой дрожат руки. От адреналина, который только начинал спадать. От страха за то, что могло случиться. От облегчения, что не случилось. — Можно тебя обнять? — спросила она. Аделия кивнула. Эмбер обняла её крепко, прижимая к себе, чувствуя, какая она маленькая и хрупкая без коньков, без льда, без своей стальной брони. Пахло от неё шоколадом, клубникой и всё тем же — глубоким, тёплым, её собственным запахом, который Эмбер запомнила прошлой ночью. — Ты лучшая, — повторила она в макушку. — Не потому, что прыгаешь четверные. А потому что ты есть. Ты просто есть — и этого достаточно. Аделия молчала в её плече. Не плакала — просто дышала, ровно и глубоко. Потом отстранилась, посмотрела на неё красными глазами и протянула надкушенную шоколадку. — Попробуй. Правда вкусно. Эмбер улыбнулась — светло, тепло, с облегчением — и откусила. Клубника таяла на языке, смешиваясь с горечью шоколада и сладостью момента. — Вкусно, — сказала она. Аделия кивнула и снова откусила. Они сидели в тишине пустой раздевалки, жевали шоколад и слушали, как где-то далеко играет чужая музыка для чужих победителей. Им обеим было достаточно друг друга. — У тебя волосы как шёлк, — тихо сказала Эмбер, когда шоколадка закончилась и остались только пустая обёртка и липкие пальцы. Аделия хмыкнула, не открывая глаз. — Кондиционер. Дорогой. Этери говорит, имидж — часть спорта. — Этери много чего говорит, — Эмбер улыбнулась, но в голосе не было осуждения. Только усталое принятие того, как устроен этот мир. Они сидели в тишине ещё несколько минут. Аделия молчала, глядя в одну точку, и Эмбер не мешала. Просто была рядом — тёплая, живая, дышащая. Потом Аделия вдруг пошевелилась, сбросила ноги со скамейки и, не говоря ни слова, опустилась головой Эмбер на колени. Эмбер замерла на секунду — от неожиданности, от близости, от того, как естественно это движение выглядело. Будто так и должно быть. Будто они делали это тысячу раз. Аделия лежала, глядя куда-то в стену, и молчала. Эмбер смотрела на неё сверху вниз — на размазанную тушь, на прокушенную губу, на тонкие вены на виске, где пульс бился уже ровно, без паники. — Можно? — спросила Эмбер, касаясь пальцами её затылка. Аделия кивнула. Распускать пучок оказалось делом нелёгким — столько шпилек, невидимок, резинок было в него заколото, что Эмбер тихо чертыхнулась по-английски. Аделия слабо улыбнулась, услышав знакомые слова. — У фигуристок так, — сказала она. — Чем сложнее причёска, тем выше баллы за компоненты. — Глупость, — отрезала Эмбер, вытаскивая очередную шпильку. — Ты и без всего этого красивая. Одна за другой шпильки падали на скамейку, звякая о дерево. Резинка наконец поддалась, и волосы Аделии рассыпались — тёмной, тяжёлой волной, упавшей на колени Эмбер, на её руки, на плечи самой Аделии. — Ох, — выдохнула Эмбер. — Вот теперь — да. Она запустила пальцы в волосы — от корней до самых кончиков, медленно, смакуя ощущение. Волосы были мягкими, несмотря на весь лак и укладку, тёплыми от долгого дня, пахли чем-то цветочным и чуть-чуть — льдом. Аделия закрыла глаза. Эмбер продолжала перебирать пряди — пропускала их между пальцами, распутывала, гладила, иногда касаясь подушечками висков, лба, затылка. Движения были ритмичными, успокаивающими, будто она баюкала самого дорогого человека. — Расскажи что-нибудь, — попросила Аделия шёпотом. — О чём? — Всё равно. Что-нибудь простое. Эмбер задумалась на секунду, продолжая гладить её волосы. — У меня дома есть собака, — начала она. — Золотистый ретривер. Глупая до ужаса. Однажды она погналась за своим хвостом, кружилась, кружилась, а потом упала и лежала, смотрела на меня, будто спрашивала: «Что это было?» Аделия улыбнулась — уголками губ, едва заметно. — И что ты ей сказала? — Сказала, что она дурочка, но моя. И дала вкусняшку. — Хорошая хозяйка. — Стараюсь. Эмбер помолчала, поглаживая её висок. — А у тебя? — Никого. — Аделия вздохнула. — Тренировки, соревнования, сборы. Некогда. Этери говорит, животные отвлекают. — Этери много чего говорит, — повторила Эмбер, и в этот раз в голосе проскользнула лёгкая горечь. Аделия не ответила. Только прикрыла глаза плотнее, позволяя рукам Эмбер делать своё дело — успокаивать, убаюкивать, лечить. — Знаешь, — продолжила Эмбер тихо, — я смотрела на тебя сегодня. На то, как ты держишь спину. Как идёшь. Думала: она даже в проигрыше королева. — Не надо, — перебила Аделия. — Надо. Ты не понимаешь. Для меня ты... — Эмбер запнулась, подбирая слова. — Ты как огонь. Который не гаснет, даже когда кажется, что всё потухло. Это не про победы. Это про тебя. Аделия молчала. Дыхание её стало глубже, ровнее. Эмбер продолжала перебирать волосы. С каждой минутой тело Аделии расслаблялось всё больше — уходило напряжение из плеч, из шеи, из стиснутых челюстей. Она больше не пыталась держать лицо, не пыталась быть сильной. Она просто была. Здесь. В безопасности. С той, кто не требовал от неё побед. — Я так устала, — выдохнула Аделия в тишину. — Я знаю. — По-настоящему устала. Не мышцы. Всё внутри. — Знаю. Эмбер наклонилась и поцеловала её в макушку — легко, почти невесомо. — Ты можешь отдохнуть сейчас. Я здесь. Аделия вздохнула — длинно, с каким-то детским всхлипом на выдохе, будто отпускала то, что держала внутри годами. — А завтра? — спросила она тихо. — А завтра будет завтра. Мы что-нибудь придумаем. — Этери... — К чёрту Этери. Аделия слабо улыбнулась, не открывая глаз. — Ты так говоришь, потому что не она твой тренер. — Я так говорю, потому что ты сейчас важнее любой Этери. Пальцы Эмбер продолжали гладить, распутывать, ласкать. Волосы струились сквозь них тёмным шёлком, и в этом простом движении было столько нежности, что у Аделии защипало в глазах. Она не плакала. Просто позволила себе чувствовать. Спустя несколько минут дыхание её выровнялось окончательно — глубокое, ровное, спокойное. Грудь поднималась и опускалась медленно, мышцы лица расслабились, разгладилась морщинка между бровей. Она уснула. Прямо так — на коленях у соперницы, в пустой раздевалке, под звуки далёкой музыки и тихое дыхание той, кто стала для неё чем-то большим, чем просто случайной встречей. Эмбер смотрела на неё и боялась дышать. Такая маленькая. Такая хрупкая. Такая... живая. — Спи, — прошептала она, касаясь губами её виска. — Я посторожу. За стенами играла музыка для чемпионов. Но настоящий чемпион лежал сейчас у неё на коленях — уставший, разбитый, проигравший. И для Эмбер он был прекраснее всех золотых медалей мира. А завтра будет завтра. Где-то за стенами раздевалки всё ещё играла музыка, всё ещё гремели аплодисменты, всё ещё жила своей жизнью олимпийская арена. А здесь, в маленькой комнате с облезлыми скамейками и тусклым светом, время остановилось. Аделия спала на коленях у Эмбер. Дышала ровно, глубоко, впервые за долгие годы позволяя себе просто быть. Не чемпионкой. Не надеждой. Не машиной для прыжков. Просто человеком. Просто девушкой. Просто той, кого гладят по волосам и целуют в лоб. Эмбер смотрела на неё и не могла насмотреться. Тёмные ресницы на бледной коже. Чуть приоткрытые губы — прокушенная губа, на которой запеклась кровь. Тонкие пальцы, расслабленно лежащие на её колене. Такая хрупкая. Такая настоящая. — Сладких снов, — прошептала Эмбер одними губами и поцеловала её в лоб — долгим, нежным поцелуем, в который вложила всё, что не успела сказать. Аделия не шевельнулась. Только улыбнулась во сне — чуть-чуть, едва заметно, будто чувствовала. Завтрашнее утро не принесёт ей упрёков за съеденную шоколадку. Потому что завтра никто не будет смотреть на её вес, не будет взвешивать перед тренировкой, не будет заставлять надевать три кофты и пуховик, чтобы согнать лишние граммы. Никто не наругает. Никто не заставит. И никто не погладит по волосам. Возможно, всё это будет когда-нибудь потом. Возможно, через месяц. Или через год. Или через десять лет. Там, где-то далеко, в другой жизни, где нет льда и оценок, где можно просто просыпаться и дышать. Но не завтра. Ведь завтра не настанет никогда. Эмбер продолжала гладить её волосы, не зная, что это — последний раз. Что тепло этой маленькой раздевалки, запах шоколада и клубники, ровное дыхание на её коленях — всё это останется здесь. Навсегда. В моменте, который больше не повторится. Где-то за стеной часы пробили полночь. День закончился. Завтра так и не наступило.