Самый обаятельный и привлекательный

Михаил Юрьевич был в ярости. Нет — не просто в ярости, это слово даже близко не передавало того состояния, в котором он сейчас находился. Он был в настоящем, оглушающем бешенстве, от которого звенело в висках и темнело в глазах. Он буквально рвал и метал, не находя себе места, и казалось, что из его потемневших, почти чёрных глаз вот-вот начнут сыпаться искры, прожигая всех и вся, кто осмелился оказаться поблизости. С возрастом — а особенно после появления дочки — Миша начал замечать за собой странную, почти непривычную перемену: вещи, люди, события раздражали его всё меньше и меньше. Он научился сдерживаться, гасить вспышки, не позволять себе срываться по пустякам. Самоконтроль стал чем-то естественным, почти автоматическим. Но сейчас… сейчас всё это летело к чёрту. Выходка одной из актрис — исполнительницы главной роли Элизы в его новом проекте «Тодд», о котором говорили все, — заставила кровь буквально закипеть, подняться к лицу тяжёлой горячей волной и окрасить его в глухой багровый оттенок. — Кто? Кто, вашу мать, ходит в клубы перед премьерой? Кто?! — взвыл Горшенёв, обречённо рухнув на стул, который жалобно скрипнул под его весом. Галя, мгновенно среагировав, словно ожидала именно такого исхода, сунула ему под нос стакан с водой, в которой плавали несколько капель валерьянки — слабое, но хоть какое-то средство против надвигающегося нервного взрыва. — МихЮрич, ну МихЮрич… — робко подал голос кто-то из труппы, собранной здесь с одной-единственной целью — коллективно получить самых ярких пиздюлей в своей жизни. — Ну она же не специально… — Не специально?! — Миша резко вскинул голову и чуть ли не зарычал. — Не специально сходила в клуб? Не специально напилась до невменяемого состояния? Не специально… — он задохнулся и осушил стакан, который, казалось, вот-вот треснет в сильном кулаке. — У меня даже актрис свободных нет на её роль! Все в массовке, все заняты! Он с глухим стуком ударил кулаком по столу, так что стоящий рядом графин с коньяком тонко звякнул и задрожал, словно тоже испугался. — Идиоты… — процедил он сквозь зубы, уже тише, но от этого не менее страшно. Где-то глубоко внутри мелькнула мысль: он ведь и сам в молодости этим грешил. Ещё как грешил. В том далёком девяносто втором, когда на радостях от полученной первой главной роли в театре он тоже позволил себе лишнего... Но на сцену вышел. Вышел и отыграл так, что зал стоял, аплодировал, кричал, звал на бис. И он выходил. Снова и снова. Миша устало потёр переносицу. — Я всю жизнь к этому шёл, всю жизнь, вашу мать! Чтобы какая-то пьяная дура мне тут всё сорвала!? Он резко выпрямился. — Так. Всё. Уйдите отсюда. Немедленно. Галя, — гаркнул он, — позвоните Оле и скажите, что сегодня я не смогу посидеть с дочкой. Галя быстро кивнула и, подгоняя остальных актёров быстрым шушуканьем, поспешно вывела их из кабинета. Дверь закрылась, и в помещении стало тихо.  — Ну и что мне с ними делать?.. — глухо пробормотал Миша, оборачиваясь к столу. Его взгляд остановился на фотографии доченьки Саши — небольшой, аккуратно поставленной рядом с документами. Последний раз его так доводила только Оля. Чтоб прям до трясучки и багровых пятен на шее. Он всегда был уверен, что на такое способна только она. Но, похоже, ошибался. Оказывается, не только бывшая жена умеет виртуозно доводить человека до предела — блондинка, которая должна была играть Элизу, теперь тоже уверенно входила в этот список. Миша резко выдохнул и провёл ладонью по лицу. Нужно было срочно куда-то деть это напряжение. Он накинул кожанку и вышел из кабинета, запирая за собой дверь. Пока возился с замком, всё ещё раздражённо дёргая ключ, как будто тот был виноват во всех бедах, краем глаза зацепил движение — светлая, почти белёсая макушка мелькнула у соседнего кабинета. Миша резко обернулся, продолжая громко материться на всех и вся. Высокий, худощавый парень в заляпанном краске джинсовом комбинезоне — судя по всему, кто-то из дизайнеров или реквизиторов, вышел, насвистывая себе под нос, и направился в сторону сцены через чёрный вход, не обращая никакого внимания на раздражённые оклики за спиной. Миша на секунду завис, разглядывая его. Чисто теоретически, если… если на этого парня надеть платье, каблуки и парик… то может прокатить. Морда бы не подвела. — Стой! — слишком громко, почти срываясь на рык, окликнул Миша, ещё не до конца остывший от своей злости, и парень действительно замер, будто его на месте прибили. Медленно, с явной неуверенностью, он обернулся. На точёном лице — или, скорее, даже личике — отразилось растерянное удивление: тонкие брови изогнулись, светлые ресницы чуть дрогнули, аккуратный вздёрнутый нос едва заметно повёлся, а губы приоткрылись, словно он собирался что-то сказать, но не успел. Миша на секунду завис, оценивая. То, что надо. — Стой… — уже тише, куда спокойнее повторил он, быстро сокращая расстояние и подходя почти вплотную. — Кто? — К-Князев Андрей, — парень заметно стушевался под этим взглядом. — Я-я сцену готовлю к «Тодду»… Миша коротко кивнул, будто этого было более чем достаточно, и, не давая ему ни секунды опомниться, ухватил за локоть. — Пошли. — Куда?.. Ответа он, конечно, не получил. Миша уже тащил его по коридору чуть ли не за шкирку, как провинившегося щенка. В голове с бешеной скоростью складывался план: ресницы, грим, парик, свет — и никто ничего не поймёт. Он распахнул дверь гримёрной и буквально втолкнул туда ничего не понимающего Андрея. Внутри стоял густой запах — сладкие духи, пудра, лак для волос, немного пыли от костюмов, которые явно пережили не один сезон. — Лариса! — гаркнул Миша, одновременно придавливая плечо парня, чтобы тот не попытался сбежать. — Михаил Юрьевич?.. — из соседней комнатки, где находилась вторая гримёрная, высунулась голова брюнетки. — Что-то случилось? — Случилось, ещё как случилось… — он раздражённо махнул рукой. — Элиза наша засучилась, ё-маё. Андрей переводил взгляд с одного на другого через зеркало, явно пытаясь понять, куда его вообще занесло и почему он всё ещё здесь. — П-простите… — неуверенно начала Лариса, уже догадываясь, что сейчас последует. — Короче, надо из него… — Миша, не стесняясь, взял Андрея за подбородок, повернул его голову в сторону, разглядывая профиль. — Сделать завтра из него девушку. Сможешь? Лариса на секунду просто уставилась на него, потом перевела оценивающий взгляд на Андрея. А тот, наконец сообразив, к чему всё идёт, резко вскинул руки. — Эй, подождите! — он дёрнулся, собираясь встать, но сильная рука тут же прижала его обратно к стулу. — Это вообще что за произвол?! Я буду жаловаться! Мне сцену надо готовить! Миша шумно выдохнул, словно решаясь на последний аргумент, и неожиданно для самого Андрея опустился перед ним на корточки, перехватывая его взмокшие ладони в свои — тёплые, большие и немного шершавые. — Андрей… — голос стал совсем мягким. — Послушай. Ты не представляешь, как ты нас выручишь. Тебе вообще ничего сложного делать не надо будет, — продолжил Миша, чуть поглаживая его пальцы. — Выйдешь на сцену, откроешь-закроешь рот под фонограмму, глазами похлопаешь… упадёшь мне в руки — и всё. Всё, понимаешь, да? А премию за спасения спектакля я тебе гарантирую. Упасть в руки к Михаилу Юрьевичу. Звучало как мечта из мокрого и постыдного сна. Андрей сглотнул, чувствуя, как пересыхает во рту, и на секунду даже отвёл взгляд, будто боялся, что всё это сейчас прочитается у него на лице. Он ведь… да, если уж честно, он давно на него засматривался. С самого первого дня. И не он один, конечно — попробуй тут не засмотреться: высокий, широкоплечий, с этими татуировками, которые мелькали из-под рукавов и каждый раз цепляли взгляд, как что-то запретное. И глаза — тёплые, тёмные, с каким-то янтарным отливом, особенно при сценическом свете. А голос… Голос был отдельной проблемой. Низкий, густой, обволакивающий — от него по спине шли мурашки, даже если он просто отдавал указания. А когда пел — всё, конец. Там уже никакие разумные мысли не держались. А на сцене так вообще зверь. И сейчас этот человек сидел перед ним на коленях, держал его за руку и умолял — не абы кого, а Князева — помочь ему… Андрей отвёл взгляд, пытаясь скрыть, как предательски колотится сердце. — Ладно… — протянул он, всё-таки возвращая себе чуть наглости, чтобы не выглядеть совсем уж растаявшим. — Но премию — вперёд. Ему всё равно хотелось немного поломаться. Чуть-чуть. Чтобы на него янтарно-шоколадные глаза посмотрели ещё немного умоляюще. — Договорились, — Миша усмехнулся уголком губ. — На каблуках ходить умеешь?