Самый обаятельный и привлекательный

— На, держи. Это текст. — Миша не глядя сунул Андрею в руки сложенный листок с репликами, пока того с усердием терзала макияжными кистями Лариса. Андрей тут же чихнул, задыхаясь от поднявшегося облака пудры, и зажмурился. Кожу неприятно стягивало под плотным слоем тонального крема, словно она перестала быть его собственной, глаза зудели от накладных ресниц, которые казались тяжёлыми и липкими. Он моргал, привыкая к этому новому, странному ощущению себя и с каждой минутой узнавал в зеркале всё меньше знакомых черт. А Лариса всё не останавливалась: кисточки мелькали в её руках одна за другой, она что-то прищуренно оценивала, отступала на шаг, снова наклонялась ближе и добавляла новые штрихи, будто рисовала картину. — Тут немного, — отмахнулся Миша, будто речь шла о какой-то ерунде. — Выучишь, ё-маё. — А песня?.. — осторожно спросил Андрей, с трудом разлепляя губы, стараясь не смазать то, что уже нанесли. — Ария. Это называется ария, — автоматически поправил Миша, даже не посмотрев на него. Он резко поднялся и начал мерить шагами тесную гримёрную. Что-то бормотал себе под нос, чесал затылок, хмурился и терзал нижнюю губу клыком. Потом вдруг хлопнул себя ладонью по лбу, будто его осенило, и так же стремительно выскочил за дверь. Он всегда был таким. Таким резким, немного хаотичным, непредсказуемым. В нём было что-то мистическое — какая-то внутренняя энергия, из-за которой он казался одновременно и притягательным, и недосягаемым. Будто существовал чуть в другом ритме, в котором остальным оставалось только пытаться успевать. И, наверное, именно поэтому Андрею было немного обидно. Всё-таки уже второй год он работал в этом театре. Не просто мелькал где-то на задворках — вкладывался, старался, делал свою часть работы так, чтобы всё выглядело идеально. А Михаил Юрьевич… даже не знал его в лицо. За всё это время Андрею так и не удалось ни разу нормально с ним поговорить. Максимум — случайные столкновения в коридорах, после которых он получал короткое, резкое замечание, иногда с крепким словцом, и спешно исчезал, пока сердце колотилось где-то в горле. Оставалась только незаметно наблюдать из зала — когда Миша репетировал, полностью погружаясь в процесс, или гонял актёров, не давая им расслабиться ни на секунду. Или из тени кулис — когда свет падал только на сцену, а сам он оставался где-то на границе видимости. В подсобке, куда Князев часто забегал за материалами, постоянно витали тихие, полушёпотом сказанные разговоры. Девчонки из труппы обсуждали, строили догадки, хихикали — тема была одна и та же — директор, который вновь стал свободным лакомым кусочком. Его развод прогремел на весь театр: скандал, крики, обвинения прямо во время генеральной репетиции. Говорили, что жена упрекала его во всём — и в отсутствии внимания, и в том, что он почти не бывает дома, и даже… в более… интимных вещах. Андрей обычно тушевался, быстро забирал материалы и пулей выскальзывал из помещения, потому что слушать пошлые девчачьи шушуканья было странно и даже… неприятно? Не столько из-за самих слов, сколько из-за того, как легко и поверхностно всё это обсуждалось. Потому что для него это было совсем не игрой. Ему хотелось понравиться — по-настоящему, искренне, чем-то зацепить внимание, хотя бы с профессиональной точки зрения. Хотя бы так. Он даже не был до конца уверен, понимает ли Миша, что значительная часть того, что появляется на сцене — аккуратно выстроенные декорации, атмосфера, целостная картинка — во многом создаётся Андреевыми руками. Андрей снова поднял взгляд на зеркало как раз в тот момент, когда Лариса закрепляла парик, аккуратно расправляя светлые пряди и доводя образ до завершённого вида. И в отражении на него смотрел уже не совсем он. Черты лица стали мягче, линии плавнее, взгляд глубже, и весь образ выглядел иначе, непривычно, но при этом… цельно. Он замер, на несколько секунд просто разглядывая себя, словно пытаясь заново понять, кого именно он видит перед собой. Хм, а если бы он родился девушкой, то он был бы ничего такой. — Ну, натуральная Элиза, — ласково, с явным удовольствием от проделанной работы проворковала гримёрша, щедро поливая бедного парня фиксирующим лаком, от которого тот снова зажмурился и невольно задержал дыхание. — Только каблуки, платье и всё, можно на сцену выпускать. Она легко, но уверенно подхватила его под локоть, словно он и правда уже был не Андреем, а хрупкой актрисой, и повела в костюмерную, не давая ему ни секунды на то, чтобы опомниться и проварить себя в новом образе. — Хорошо, что мальчик ты худенький, — продолжала она, уже на ходу оценивающе оглядывая его с головы до ног. — И каблуки налезут, и платье сядет как надо. Какой размер? — А… — Ноги, — терпеливо уточнила она, уже открывая шкаф с обувью. — Тридцать девятый. — Придётся немного помучиться, — деловито заключила Лариса, вытаскивая пару туфель. — Пальцы подожмёшь. Раздевайся. С помощью гримёрши, чтобы не испортить причёску и не задеть парик, Андрей неуклюже, скованно стянул с себя одежду, оставшись в одном белье. По коже тут же пробежали мурашки — от прохлады, от неловкости, от осознания происходящего — и он машинально сжался, прижимая руки к телу, словно это могло хоть как-то прикрыть его. И именно в этот момент в дверях появился Миша. Андрей мгновенно побледнел, затем вспыхнул, хотя под слоем грима это, к счастью, было почти незаметно. Он поспешно отвёл взгляд, чувствуя, как всё тело напрягается, а каждая клетка начинает слишком остро ощущать чужое присутствие — особенно этот, внимательный, изучающий взгляд, который скользил по нему без спешки. — Чего столбом встал? Надевай, — поторопила его девушка, сунув в руки голубого цвета тряпочку. Когда Андрей, с трудом удерживая равновесие, уже стоял в платье и на каблуках, осторожно переступая и инстинктивно поджимая пальцы, чтобы хоть как-то уменьшить дискомфорт, Миша обошёл его кругом, внимательно разглядывая со всех сторон. — Очень неплохо, — с удовлетворением произнёс он. Андрея слегка пошатывало, и он с трудом понимал, как вообще девушки умудряются не только ходить в такой обуви, но ещё и выглядеть при этом уверенно. — Очень неплохо, — повторил Миша, уже более задумчиво, задерживая взгляд дольше, чем, возможно, следовало. — Только… Он указал на верхнюю часть платья, чуть нахмурившись. — У нашей Элизы размер был… что надо, ё-маё… а тут… Платье и правда идеально сидело в бёдрах, аккуратно ложилось по фигуре, подходило по длине и плечам, но в груди заметно провисало, создавая пустоту там, где по задумке должно было быть совсем иначе. — Лифчик только если, — задумчиво протянула Лариса, тоже оглядывая Андрея с профессиональной придирчивостью. — Напихаем туда ваты. Она тут же сорвалась с места, зашуршала в коробке, что-то перебирая, и через секунду вытащила оттуда, сука, кружевной чёрный лифчик. Не особенно церемонясь, она быстро помогла Андрею избавиться от верхней части платья, оставляя его по пояс обнажённым, и ловко застегнула на нём эту деталь гардероба, поправляя лямки и усаживая всё так, словно имела дело с манекеном. Андрей в этот момент старался дышать ровно, почти не двигаясь, цепляясь за одну мысль, которая крутилась в голове, как спасательный круг — это сон. Просто какой-то дурацкий, нелепый сон. И Михаил Юрьевич сейчас не стоит в паре шагов, не смотрит так жадно и неприкрыто, не задерживает взгляд дольше, чем нужно на ключицах, шее и груди, прикрытой кружевом. Или… это ему только кажется..? — Михаил Юрьевич, — наконец подала голос Лариса, закончив. — Вам нужно будет выписать ему очень хорошую премию.

***

— Так, ё-маё… — Миша коротко выдохнул и махнул рукой. — Ты выйдешь в конце. Будет ария. Шура, врубай! Он обернулся и крикнул куда-то вглубь зала, где за аппаратурой сидел Шура Леонтьев. Из спрятанных за сценой колонок сразу полилась знакомая нежная музыка — иногда актеры и дизайнеры из-за плотных графиков работали вместе на одной сцене, и Андрей уже слышал все музыкальные произведения, включая и эту песню. — Это запись, — бросил Миша, снова поворачиваясь к Андрею и глядя на него уже более пристально. — Я всегда записываю, мало ли что, ё-маё. Просто будешь открывать и закрывать рот, понятно? Только не стой столбом, ради всего святого. Больше экспрессии. Ты — девушка, мечтательная, нежная, хрупкая и несчастная. Мечтаешь найти свою любовь. Понял? Давай. Я на тебя посмотрю. Пока только жесты. Андрей кивнул, хотя внутри у него всё сжалось, и он уже не был уверен, что вообще способен сейчас что-то изобразить. Всё тело чесалось, особенно в районе груди, где неприятно давила и кололась набитая вата, спина и грудь покрылась липким потом, а пальцы в тесных туфлях начинали неприятно ныть. Он судорожно вдохнул и зажмурился, неприятно ощущая давление в висках. Критически не хватало свежего воздуха. Отец наш небесный… благослови… Бессмертен, живущий… во имя любви… Андрей неловко взмахнул руками, сам не понимая, куда их деть дальше, как продолжить движение, как вообще должно двигаться тело в такой момент. Мысли путались: повернуться ли к воображаемому залу, опустить ли взгляд, сделать шаг вперёд или, наоборот, упасть на колени? Но собственное тело его не слушалось. Его словно сковали невидимые цепи, стянули каждое движение, сделали его тяжёлым и неуклюжим — и это было неудивительно, потому что прямо перед ним, в паре метров, сидел Михаил Юрьевич и пожирал взглядом. — Стоп! — резко оборвал он. — Харе умирающего лебедя играть, ё-маё. Что это вообще такое? Галя! Вмешайтесь. Андрей тут же сник, опустил руки и спрятал их за спину, чувствуя, как внутри поднимается неловкость и раздражение на самого себя. — МихЮрьевич, вы слишком строги к мальчику, — спокойно заметила Галя, качнув головой, и вышла на сцену, мягко перехватывая инициативу. — Андрюш, послушай, — начала она мягко, стараясь поймать его взгляд. — Тебе нужно не просто двигаться, тебе нужно прочувствовать героиню. Я понимаю, что всё это на тебя свалилось с бухты барахты… — она чуть понизила голос и на секунду кивнула в сторону Миши, — и что Михаил Юрьевич сейчас, скажем так, не в самом лучшем настроении… но пойми, у тебя важная роль. Ты — последняя родная душа Тодда. Это трагедия. Ты должен это чувствовать. Понимаешь? Андрей кивнул. Но по правде, он ощущал только зуд от грима, липкий пот на спине, боль в пальцах и желание слить. Ладно, для директора он постарается. — Чувствую, — кивнул он, стараясь звучать как можно убедительнее, и даже чуть подался вперёд, выглядывая из-за Гали. — Только… я не совсем понимаю, как… — Попробуй не думать о том, как это выглядит, — мягко подсказала она. — Попробуй почувствовать саму мелодию. Ту любовь, которую вложил автор музыки. Андрей на секунду завис на слове «любовь». Ему нужно прочувствовать любовь МихЮрича. Чёрт, как же всё это было сложно. — Я постараюсь, — тихо сказал он, уже скорее самому себе, чем ей. Музыка снова зазвучала, медленно заполняя пространство, и Андрей сделал осторожный вдох, собираясь с силами, будто перед прыжком в холодную воду. Надо просто перестать думать о том, как он выглядит со стороны. Музыка словно сама подсказывала — не словами, а ощущениями, лёгкими толчками, едва заметными импульсами, от которых тело начинало двигаться чуть мягче и чуть свободнее. Он приподнял руку — уже не резко и не неуклюже, а плавно, почти невесомо, и, как будто подчиняясь какому-то внутреннему порыву, коснулся пальцами лба, чуть запрокидывая голову назад в театральном, чуть трагическом жесте. Плечи расслабились, взгляд стал глубже, мягче, в нём появилось то самое — ожидание, тоска, тихая надежда, которую не нужно было изображать, потому что она уже жила в нём. И любовь, о которой говорила Галя, вдруг перестала быть чем-то абстрактным. Она обрела форму, голос, взгляд. Тёплый, внимательный, чуть усталый. Михаил Юрьевич. Андрей словно на секунду забыл, что это сцена, что это репетиция, что на нём чужое платье и неудобные каблуки. Всё сжалось до одной простой, болезненной мысли — быть увиденным им, быть нужным. Хоть на краткое мгновение. И это чувство, неловкое, запретное, но такое искреннее, вдруг прорвалось наружу в каждом движении. Андрей больше не притворялся. Он проживал эту внезапную роль. Музыка постепенно стихла, оставляя после себя звонкую тишину. Андрей замер, не сразу возвращаясь в реальность, и только потом осторожно опустил руку, словно боялся спугнуть то, что только что с ним произошло. — Андрей… — голос Михаила Юрьевича прозвучал иначе, чем раньше — тише, с каким-то едва уловимым оттенком удивления. Андрей поднял на него немного стыдливый взгляд. Грудь быстро поднималась вверх-вниз, а щёки и губы горели огнём. И уши тоже. — Ты меня поражаешь, — на лице директора появилась лёгкая кошачья улыбка. — Не думал стать актёром?

***

— Следующий этап, — Миша говорил уже совсем иначе, тише и добрее что-ли. — Я, то есть твой отец, вижу тебя и сначала не верю своим глазам… а потом… — он чуть наклонился ближе, достал бритву и провёл ею в воздухе прямо перед напудренным носом Андрея, не касаясь, но достаточно близко, чтобы по коже прошёл холодок. — …я тебя зарежу. Тебе нужно будет упасть мне в руки. Понял? Андрей только кивнул, стараясь не выдать, как у него перехватило дыхание. Он занял нужную позицию, но мысли уже расплывались, потому что стоило Михаилу Юрьевичу оказаться рядом в образе, всё вокруг как будто менялось. Он действительно расцветал на сцене — становился больше, выше, сильнее, словно заполнял собой всё пространство, и отвести от него взгляд было невозможно. Его голос, бархатный, с лёгкой хрипотцой от сигарет, звучал глубже, плотнее, обволакивал, проникал под кожу, и Андрей вдруг поймал себя на том, что готов слушать его бесконечно, забыв обо всём остальном. — А ты жива? — выкрикнул он, резко шагнув вперёд, и в этом движении было столько напряжения, столько силы, что Андрей невольно вздрогнул. Рука взметнулась, и Андрей, не до конца понимая, где заканчивается игра и начинается реальность, вскрикнул и подогнул ноги, позволяя себе упасть. Прямо в его руки. Мир словно на мгновение исчез. Его поймали сразу, уверенно, крепко, без единого шанса выскользнуть, и прижали к себе так, будто отпускать не собирались вовсе. Андрей обмяк, позволяя телу расслабиться, и медленно оседал вниз, чувствуя, как его удерживают. Он слышал гулкое биение сердца, чувствовал терпкий запах с нотками одеколона и сигарет. Его нос сам, неосознанно, уткнулся в изгиб шеи, где этот запах ощущался сильнее всего. Руки бессильно повисли, и ему действительно не оставалось ничего, кроме как не подавать признаков жизни, полностью доверившись тому, кто держал его. Голова оказалась зафиксирована — подбородок Миши слегка прижал её сверху, а рука, лежащая на спине, была тяжёлой, крепкой, надёжной, больше похожей на медвежью лапу. — Ты ангел… — Ты ангел… я — зверь… Слова прозвучали над самым ухом. Музыка стихла, но хватка не ослабла сразу, и Андрей вдруг понял, что ему не хватает воздуха — не только из-за положения, но и из-за этой неожиданной, слишком тесной близости, от которой всё внутри начинало странно пульсировать. Сердце билось где-то в горле, дыхание сбивалось, а внизу живота появилось знакомое щекочущее напряжение, от которого он сам смутился, не до конца понимая, что с этим делать и почему это вообще происходит. — Понял, Андрей? — голос Миши прозвучал уже иначе, возвращая в реальность. Хватка ослабла, и он аккуратно, но уверенно помог ему подняться на ноги. — Потом занавес. Твоя задача — исчезнуть со сцены. После этого моя последняя ария «На краю», и аплодисменты. Выйдешь на бис? — В-выйду, — послушно кивнул болванчиком Андрей, всё ещё немного оглушённый произошедшим. Он сделал шаг и тут же поморщился. Сняв каблуки, он с ужасом уставился на свои ноги. Пальцы выглядели так, будто их кто-то долго и методично мучил: кожа на больших пальцах и мизинцах стёрлась до алой крови, тонкие красные линии проступали там, где ткань туфель особенно жёстко впивалась в кожу, а сами пальцы были чуть припухшими. На пятках уже начинали подниматься болезненные волдыри — прозрачные, натянутые, с покрасневшей кожей вокруг, и стоило только чуть пошевелить стопой, как по ней проходила острая, неприятная боль. — Все свободны! — коротко бросил Миша, и зал постепенно начал пустеть. Он задержал взгляд на Андреевых натруженных, порозовевших ступнях. — Прости, ё-маё, — выдохнул он, чуть задумчиво прикусив нижнюю губу. — Понимаешь… мне позарез нужно, чтобы постановка прошла на ура. Если бы не ты… — он на секунду замялся, с трудом подбирая нужные слова. — Короче, потерпишь ещё немного? — Хуй… — Андрей запнулся, резко одёрнув себя. — Ерунда, Михаил Юрьевич. До свадьбы, это самое… заживёт. — У Ларисы должны быть пластыри, — тихо добавил Миша, не отрывая взгляда от его ног. — Спасибо, Андрей. Ты о премии не беспокойся… — Что вы, Михаил Юрьевич, — поспешно перебил его Андрей, чувствуя, как у него начинает слегка кружиться голова от усталости и всей этой нереальности происходящего. — Я… рад вам помочь, вот… — Зови меня Миша, — неожиданно мягко сказал он и, будто между делом, легко хлопнул Андрея по плечу. — До завтра, Князев. И, не дожидаясь ответа, развернулся, ловко спрыгнул со сцены и вышел из зала.