Самый обаятельный и привлекательный

Квартира была самым ярким примером типичной холостяцкой берлоги. На подлокотнике дивана висела футболка, на полу у стены стояли пустые банки, уткнувшись одна в другую, как будто их туда сдвинули ногой. Воздух был тёплый, чуть застоявшийся, с лёгким запахом чая, пыли и чего-то сладковатого. Теперь смущаться пришла очередь Миши. — Ты это… проходи, ё-маё. И извини, что такой бардак… — промямлил он на выдохе, и, не дожидаясь ответа, первым шагнул в комнату, по пути подхватывая с пола всё, что попадалось под руку, и машинально сгребая всё в одну кучу. Андрей задержался на секунду в коридоре, поставил сумку у стены, немного потоптался на месте и только потом юркнул вслед за хозяином квартиры. Тапочки, которые ему любезно дали, были велики — пятка хлопала о подошву, создавая тихий шлёпающий звук на каждом шаге. Вот это у МихЮрича размер… Ноги. Ноги, конечно же. Надавав себе мысленно очередную порцию смачных подзатыльников, Андрей робко остановился в проеме кухни, не решаясь зайти дальше. — Чаю? Мишин голос звучал иначе — мягче, тише и бархатистее. Это был не великий и грозный Михаил Юрьевич Горшенёв, одно имя которого заставляло актеров вытягиваться по струнке, нервно поправлять костюмы и забывать половину текста. Не тот человек, чьи шаги по коридору узнавались раньше, чем он появлялся в дверях. Это был Миша. Или даже не Миша. Мишутка, Мишка, Мишенька. Домашний, сонный, чуть растрёпанный. Он щурился от яркого кухонного света, морщил нос, когда открывал шкафчики, и выглядел так, будто только что выбрался из постели после бессонной ночи. Серые растянутые треники болтались на бёдрах, майка-алкоголичка открывала сильные плечи и руки, покрытые россыпью старых бледных царапин и синяков неизвестного происхождения. Волосы торчали в разные стороны, словно он то и дело запускал в них пальцы. И Андрей никак не мог совместить в голове этого человека с тем Горшенёвым, которого привык видеть раньше. — Пожалуйста, — ответил он тихо и все же опустился на железный стул. Стул неприятно скрипнул под ним. Холодный металлический каркас упирался в ноги, а потрескавшееся сиденье из искусственной кожи прилипало к ладоням. Андрей машинально провёл пальцами по краю стола, стирая невесомые крошки, и ещё раз оглядел кухню. Она была маленькой. Настолько, что двоим здесь уже становилось тесно. Между столом и холодильником оставался узкий проход, в котором Мише приходилось поворачиваться боком. На подоконнике стоял забытый богом фикус — длинный, пыльный, с парой пожелтевших листьев, уныло свисающих вниз. Рядом валялся яркий пакет с какими-то цветами и дурацкими узорами, совершенно не вписывавшийся в эту кухню. Миша сунул туда руку по локоть, пошуршал чем-то внутри и наконец вытащил маленький прозрачный бутылёк и упаковку ватных дисков. — Ой… да, спасибо, — Андрей тут же вскочил со стула, будто его поймали за чем-то неприличным. Широкие ладони Миши оказались неожиданно нежными. Пальцы коротко коснулись его руки — всего на секунду, но Андрей почему-то сразу отвёл взгляд и поспешно принялся оттирать остатки грима. Жидкость пахла чем-то цветочным, не резким, но отчётливым, и от этого запаха в носу немного защипало. Чайник уютно засвистел, заполняя тишину кухни. Миша выключил плиту, сразу послышалось мягкое журчание воды. Пар поднимался вверх, запотевая старое стекло серванта. Ложки звякали о керамические стенки чашек, сахар хрустел и оседал на дне. Миша тяжело плюхнулся напротив, всем весом навалившись на спинку стула и уткнувшись затылком в стену. Над его головой висел старый календарь — месяцы давно не совпадали с реальностью, уголки страниц скрутились от времени. — Ты, может, чего… ну, съесть хочешь? — неуверенно спросил он, почесав шею. — У меня пельмени вроде были замороженные… — Нет-нет, что вы! — запротестовал Андрей и для пущей убедительности затряс головой. Его зоркий глаз заметил, пока Миша доставал сахар и заварку, что шкафчики пусты. Ни пачек круп, ни банок, ни привычного кухонного беспорядка. Андрей был почему-то уверен, что в холодильнике творилась такая же беда. Только в углу лежала пачка сухих хлебцев, больше похожих на корм для птиц, и рядом сиротливо примостилось одно киви. Сморщенное, мягкое, уже начинающее темнеть. Будь МихЮрич на его попечении, Андрей бы уже давно позаботился… Непонятная волна злости на бывшую Мишину жену заставила стиснуть зубы. — Я просто худею, вот… ну и слежу, — будто оправдываясь, пробормотал Миша, перехватив его взгляд. Худеет? Андрей едва не поперхнулся чаем. Михаил Юрьевич Горшенёв худеет? Горшенёв с его тяжёлыми плечами, от которых трещали рубашки на репетициях, с руками, на фоне которых чужие ладони казались детскими, с крепкими ногами, ладными бёдрами, с этой совершенно невозможной медвежьей мощью во всём теле… худеет? — У-уютно у вас тут… — зачем-то выдал Андрей, сам не понимая, зачем вообще это сказал. Он отвёл взгляд к подоконнику и только тогда заметил фотографию в простой потёртой рамке. Маленькая девочка сидела у Миши на плечах и, широко раскрыв рот, смеялась прямо в камеру. Волосы у неё торчали в разные стороны, а нос был смешно вздёрнут. — А это… ваша дочь? — Санька? Да, моя, — не без гордости ответил Миша и расплылся в тёплой улыбке. Он взял фотографию в руку и большим пальцем задумчиво провёл по стеклу там, где было лицо девочки. — Папина дочка. Глаза мои, брови мои, нос мой… Вообще всё моё. Миша ещё пару секунд смотрел на снимок, потом тяжело вздохнул и поставил рамку обратно. Ложка тихо звякнула о чашку, когда он начал по сотому кругу размешивать сахар. — Ну, Андрей… расскажи мне, какими судьбами ты мне подвернулся, ё-маё, — он поднял взгляд поверх кружки. — Ты же вроде… сцену готовишь всегда, да? Андрей сразу подобрался. Ладони сами собой зажались между коленями. — Да… я младший дизайнер. Помогаю худруку всё в жизнь воплощать. Ну… декорации там, оформление, свет иногда… — После «Тодда» до главного повышу. Харе тебе за главным бегать, — Миша махнул рукой. — Пора уже самому всё делать, понимаешь, да? Пока Андрей переваривал услышанное, Миша потянулся к подоконнику и взял сигаретную пачку. Покрутил её в пальцах, постучал по донышку, вытянул одну сигарету… но сразу раздражённо цыкнул себе под нос и засунул обратно. Андрей слабо улыбнулся. Он откинулся к стене и медленно оглядел кухню уже совсем другим взглядом. Теперь в мелочах всё сильнее чувствовалось чужое присутствие. Не Мишино даже — женское. Магнитики на холодильнике. Кружевные занавески, пожелтевшие по краям. Кухонные полотенца с витиеватыми узорами и рюшами. Банка для сахара с цветочками. Андрей не знал почему, но был уверен: в комнате наверняка стоят хрустальные лебеди в серванте, а где-нибудь в углу валяется старый плюшевый медведь. Это была самая обычная однушка в самой обычной хрущёвке. Вот только житель был не самый обычный. — Я спать пойду. Ты это… в душ если хочешь — иди. Там в нижнем шкафчике полотенце найдёшь. Если из вещей чего надо — зови. Я тебе постельное на диване оставлю. Мишин голос выдернул Андрея из мыслей. Он поднял голову как раз в тот момент, когда Миша вставал со стула. Тот лениво потянулся всем телом. Майка задралась, открывая живот с тонкой дорожкой тёмных волос, уходящей вниз под резинку треников, и мягкие бока, совсем чуть-чуть выступающие над тканью. Андрей торопливо допил чай, обжигая язык. Горло пересохло так резко, будто он не жидкость пил, а песок глотал. Есть действительно не хотелось. А вот смыть с себя этот бесконечный день и наконец рухнуть спать хотелось до ломоты в костях. И, что удивительно, обстановка оказалась вовсе не такой неловкой, как Андрей представлял себе по дороге сюда. Миша, буркнув напоследок что-то про песню и репетицию, ушёл в комнату. Через какое-то время из-за стены начал доноситься тяжёлый, раскатистый храп, причём такой мощный, что дребезжало в ушах. Андрей остался один. И только сейчас почувствовал себя немного потерянным. Он никогда особенно не любил ночевать у других людей. В общаге, несмотря на все её прелести, как-то тараканы на кухне, полудохлые душевые лейки, вечно пахнущий «Дошираком» и потными носками коридоры и скрипучие кровати, было привычнее. Но даже там Андрей умудрился устроить себе уютный уголок. Да и соседи попались тихие — Ванька с Витькой, братья-близнецы, одинаковые с лица настолько, что Андрей поначалу различал их только по разноцветным пряжкам ремня. Смирные ботаники, которые краснели от слова «сиськи» и заикались, если рядом проходила красивая девушка. Андрей с ними дружил. Не так, чтобы «за тебя в огонь и воду», конечно, но по-своему тепло. И всё это всё равно было лучше, чем дом, в котором Андрей когда-то жил. Эти мысли, как всегда, пришли неожиданно и неприятно кольнули под рёбра. Андрей тряхнул головой, будто отгоняя их, и, тихо проговаривая в уме текст песни, бесшумно прокрался в ванную. Горячая вода ударила по плечам, и Андрей наконец выдохнул. Кроме всей сегодняшней заварухи, он ещё полдня таскал из подсобки рулоны ковров в главный зал. Кажется, Валентин Юрьевич, худрук, его в чем-то упрекнул… Андрей глупо улыбнулся, вспоминая Мишины слова о том, что он его повысит. Это было жгуче-приятно.  Вымывшись до скрипа гелем «100 в 1» и оттеревшись найденным махровым полотенцем, Андрей, засыпая буквально на ходу, добрался до полузастеленного дивана и рухнул на него в одних трусах, даже не успев нормально укрыться.

***

Спать оказалось неожиданно удобно. Диван, который с виду казался старым и продавленным, на деле мягко принимал тело, будто подстраиваясь под него. Одеяло пахло, как и само постельное, сигаретами и чем-то неуловимо мужским — не парфюмом даже, а просто чужим теплом, въевшимся в ткань. Из соседней комнаты доносился тяжёлый, раскатистый храп Миши, временами переходящий в недовольное сонное бурчание, но почему-то это совершенно не раздражало. Даже наоборот. И всё же сон упорно не приходил. Андрей лежал с закрытыми глазами, уставившись в темноту под веками, и чувствовал, как мысли копошатся в голове беспокойным клубком. В сотый раз перевернувшись с одного бока на другой, Андрей прошлепал на кухню попить воды.  Лунный свет падал через окно бледными полосами, разрезая кухню надвое и указывая на сигаретную пачку. Чувствуя себя каким-то вором, он вытянул одну штучку и вышел на балкон — прям так, в одних трусах.  Ночной Питер встретил его холодом. Не сильным, не зимним ещё, но достаточно колючим, чтобы кожа моментально покрылась мурашками. Андрей поёжился и обхватил себя рукой поперёк живота. Балкон был маленький, тесный, заставленный какими-то коробками и старым табуретом без ножки. Откуда-то снизу доносился далёкий шум машин, редкие голоса, лай собаки. Первый вдох обжёг лёгкие. Горький дым осел на языке, закружил голову, и холодный воздух наконец немного остудил жар внутри. Потому что мысли в голове крутились совсем не невинные. Андрей резко зажмурился и медленно выпустил дым через нос. Вот МихЮрич прижимает его к стене своими огромными руками. Так легко, будто Андрей ничего не весит. Нависает сверху, горячий, тяжёлый, и смотрит этим своим голодным взглядом, от которого внутри всё подгорало. И целует. Сначала грубо. Нет… не грубо. С напором. Так, будто давно хотел и наконец дорвался. У Андрея даже дыхание сбилось от собственного воображения. Следующая картинка появилась сама собой, без спроса. Будто кто-то прокручивал кадры в голове… …вот Миша тяжёлой ладонью вжимает его в кровать, заставляя беспомощно уткнуться лицом в подушку, и ритмично втрахивает в постель. Матрас под ними скрипит в одном ритме с резкими толчками, а Андрей только сильнее сминает пальцами простыню, чувствуя, как по всему телу расходится дрожь. Миша наваливается сверху всей своей тяжестью — горячий, огромный, невозможный — и хрипло шепчет прямо в ухо что-то грязное, пошлое, от чего внутри всё плавится и сладко сводит низ живота. Иногда слова срываются в тихий рык, и от этого у Андрея окончательно мутнеет голова. А в следующем кадре он уже сам опускается перед ним на колени — медленно, покорно, не отрывая взгляда снизу вверх. Расстегивает ширинку, размашисто лижет твёрдый член, очертания которого, сука ты блядская, невозможно не увидеть, особенно если МихЮрич надевал свои узкие брюки… И ведь не случайно… совсем не случайно Князев столько раз ловил на себе эти пожирающие взгляды, от которых по коже моментально бежал жар. Дым вдруг пошёл не в то горло, и он закашлялся, согнувшись пополам. Но воображение уже окончательно сорвалось с цепи. Вот он сам — с тёмно подведёнными глазами, из-за которых взгляд кажется влажным и сонным, с чуть размазанной помадой на губах, будто его уже успели долго и жадно целовать. На нём — чёрное кружево, настолько тонкое, что оно почти ничего не скрывает: узкий лифчик обтягивает плоскую грудь, кружевные лямки режут плечи, а такие же чёрные стринги слишком откровенно подчёркивают бёдра, не скрывая возбуждения. По ногам тянутся ажурные чулки, цепляясь кружевной резинкой за кожу… и всё это только для одного человека. Для МихЮрича. Волосы у Андрея остаются распущенными, чуть растрёпанными, падающими на лицо, а в ухе бесстыже поблёскивает серьга, ловя тусклый свет комнаты. И сам Миша… Господи. Миша в этих фантазиях выглядел ещё хуже — или лучше, Андрей уже не понимал. Он сидел в кресле, широко расставив ноги и расслабленно откинувшись на спинку, будто никуда не торопился и прекрасно знал, какое впечатление производит одним своим видом. В пальцах медленно покачивался стакан с коньяком, янтарная жидкость лениво перекатывалась по стеклу, а сигаретный дым поднимался вверх густыми сизыми лентами, скрывая часть лица и похотливый, раздевающий взгляд. Миша смотрел исподлобья, из-под полуприкрытых век, и от одного этого взгляда Андрей в собственной фантазии уже начинал дрожать, потому что в нём читалось слишком многое — медленное удовольствие, собственничество, голодное желание и уверенность человека, который прекрасно знает: перед ним сейчас сделают всё, что он захочет. Андрей так глубоко провалился в эти сладкие, вязкие мысли, что не услышал шагов за спиной. — Ты чего, ё-маё, не спишь?.. — хрипло прозвучало прямо над ухом. Князев дёрнулся так резко, что сигарета выскользнула из пальцев и, оставляя за собой россыпь оранжевых искр, полетела вниз с балкона. Сердце шарахнулось куда-то в горло. — Напугал? Прости, ё-маё… Миша стоял в дверном проёме, сонно щурясь в полумраке. Тоже почти голый. На нём были только свободные тёмные трусы, низко сидящие на бёдрах, и от этого он выглядел ещё массивнее. Широкая грудь медленно поднималась после сна, на животе темнела дорожка волос, уходящая вниз под резинку, плечи казались нереально большими в тесном проходе балкона. И эта чёртова алая «А». — Вообще-то… да, — выдавил Андрей и нервно облизнул пересохшие губы. Миша потёр кулаком глаза, хмуро морщась. — Так чего не спишь? Неудобно? — сипло спросил он. — Да нет… всё нормально, — Андрей повёл плечом и отвёл взгляд в сторону ночного двора. — Пить захотел. Ну и… проветриться. Не мог же он признаться, что стоит тут почти голый, потому что собственные мысли довели его до дрожи в коленях. — А вы? — А я отлить пошёл. Давай шуруй назад, а то замёрзнешь ещё. Не хватало мне, чтоб вторая Элиза без голоса осталась. Андрей послушно юркнул обратно в квартиру, чувствуя себя нашкодившим щенком, которого застали за чем-то неприличным. Пол под ногами был холодный, воздух в комнате тёплый после балкона, и от этого кожа покрылась мурашками ещё сильнее. МихЮрич проследовал вслед за ним, дабы убедиться, что тот действительно лег спать.  — А чё голый спишь-то?.. Ты давай мне тут не это… — Миша недовольно цыкнул себе под нос, будто сам не знал, что хотел сказать. — Не холодно? Андрей не понял, что давать, а что не давать, но все равно мотнул головой. На самом деле, будь его воля, он вообще спал бы без ничего. Но эту мысль он благоразумно оставил при себе. — Спокойной ночи, Андрей. Он будто хотел добавить что-то ещё. Андрей видел это по тому, как Миша чуть задержался, приоткрыв рот, как нахмурился... Но так и не сказал. — И вам… МихЮр… Миша, — проблеял Князев, пожирая взглядом размашистую спину. Вцепиться бы в неё ногтями… Миша ушёл наконец к себе, а Андрей медленно опустился обратно на подушку. На губах сама собой растянулась совершенно дурацкая, счастливая улыбка. Миша беспокоился. Этой мысли хватило, чтобы новая волна жара тяжело прокатилась по телу и осела внизу живота. Блядь. У него встал — сильно, болезненно, так требовательно, что игнорировать это уже не получалось. Андрей зажмурился, уткнувшись затылком в подушку, и попытался глубоко вдохнуть, успокоиться, переключиться хоть на что-нибудь другое. Не помогло. Перед глазами всё ещё стоял Миша — сонный, растрёпанный после сна, с голым торсом и низким хриплым голосом… где-то на самом краю сознания Андрей ещё понимал, насколько это бесстыдно. Лежать в квартире Миши, всего несколько метров от него. Лежать на диване Миши, курить сигареты Миши… И дрочить именно на Мишу… Рука сама юркнула под резинку трусов и обхватила стояв, горячий и липкий. От первого же прикосновения Андрей судорожно выдохнул в подушку, стараясь не издать ни звука. Он двигал рукой быстро и жадно, потому что терпеть уже не было сил. А в голове снова и снова вспыхивал Миша со своим блядским голым торсом и крепкими бёдрами. Андрей обильно кончил, заливая спермой все трусы и автоматически додрачивающий кулак. Оргазм прокатился по телу горячей судорогой. Андрей едва успел прикусить губу, чтобы не сорваться на стон, и замер, тяжело дыша в смятую подушку. Несколько секунд он просто лежал, оглушённый собственным сердцебиением, и напряжённо вслушивался в тишину квартиры, но за стеной всё так же размеренно гремел Мишин храп. Андрей медленно выдохнул и провёл ладонью по лицу, чувствуя, как щёки горят от стыда. Сил идти в ванную уже не осталось. Он кое-как нашарил в сумке первую попавшуюся футболку, вытер влажную ладонь, обмякший член и ткань трусов, после чего поспешно запихнул испачканную вещь подальше. Тело наконец расслабилось, тяжесть внизу живота ушла, а веки стали невыносимо тяжёлыми. Вот теперь действительно спалось.