Самый обаятельный и привлекательный

Театр постепенно затихал, словно огромное живое существо, уставшее за день и наконец позволившее себе погрузиться в сон. Коридоры пустели, свет становился тусклее, звуки глуше, и только редкие шаги охранника где-то вдалеке разрезали тишину. Андрей, еле оттерев грим в туалете для зрителей, с трудом поднял глаза на своё отражение и невольно вздрогнул. Тональный крем кое-как сошёл, оставив на коже неровные пятна, но вот подводка предательски не хотела смываться, лишь размазалась вокруг глаз тёмными, рваными кругами, как будто фингалы. Волосы растрепались, выбились из укладки, спутались в липкое гнездо. Расчёски с собой, конечно же, не было. Он и не привык носить такие вещи. Князев дважды торопливо тапнул по экрану телефона и тут же напрягся. Было уже полдвенадцатого. Общага уже закрыта — как минимум полчаса назад — и вахтёрша, строгая и непреклонная, не впустит его ни под каким предлогом, сколько ни проси, ни уговаривай и ни канючь у двери. Андрей тяжело выдохнул, проводя рукой по лицу. И что теперь? Где ночевать? Может, охранник разрешит ему остаться здесь и тихонько вздремнуть в гримёрной? А как же душ? Всё тело невыносимо чесалось, умоляя о горячей воде и мыле. Чёрт, у него даже пасты с собой нет. Голову, конечно, можно было бы попытаться помыть в раковине, согнувшись в три погибели, но из крана текла только ледяная вода… Андрей зло закрутил кран и вытерся дешевыми бумажными полотенцами, которые тут же рвались, превращаясь в противные катышки. Херово. Очень херово. Он открыл банковское приложение, проверил баланс и, прикинув в уме, всё же пришёл к выводу, что на ночь в каком-нибудь дешёвом, захудалом хостеле ему хватит — чисто перекантоваться до утра и наконец смыть с себя остатки грима. Лишь бы за стойкой ресепшена его не приняли за наркомана или извращенца. Закадычных друзей, к которым можно было бы вот так просто прийти, у него не было. С того момента, как он ушёл из дома, в его жизни образовалась странная пустота, которую он пока так и не сумел ничем заполнить до конца. Закинув спортивную сумку повыше на плечо и натянув капюшон почти до самых глаз, Андрей вышел из здания, бросив на ходу короткое прощание охраннику, не поднимая головы — ему самому было не по себе от того, как он сейчас выглядит, и лишний раз показываться кому-то на глаза совсем не хотелось. Холодный питерский ветер хлёстко ударил в лицо, срывая тоненький капюшон. Спустившись на лестницу, ведущую к главному входу театра, Андрей уже собирался идти дальше, когда вдруг остановился. У колонны стоял Михаил Юрьевич. Он опирался плечом о камень, слегка ссутулившись, и медленно курил, выдыхая дым в темноту, будто не замечая ничего вокруг. Даже тяжёлый хлопок массивной дубовой двери за спиной Андрея не заставил его обернуться. — Ты чего тут, ё-маё, шляешься? — с ленивой усмешкой бросил Миша, даже не оборачиваясь, словно и так прекрасно знал, кто именно остановился за его спиной. — Все актёры уже давно по кроваткам разбрелись и, небось, десятый сон досматривают. Андрей на секунду замялся, не сразу находя слова, и только потом, неловко переступив с ноги на ногу, всё-таки ответил: — Я… да мне просто идти некуда… общага уже закрылась, а вахтёрша меня ни за что не впустит, хоть лбом об пол бейся... Михаил Юрьевич медленно повернул голову, а затем и вовсе обернулся, внимательно вглядываясь в него и тут же тихо присвистнул: — Ух, ё! Кто тебя так, а? — А… да это… — Андрей неловко улыбнулся, пригладив торчком стоящие волосы. — Не смылось, зараза. Миша хмыкнул, затушил окурок о край урны и, не раздумывая, достал новую сигарету. Щёлкнула зажигалка, на секунду осветив его лицо тёплым огоньком, а затем он, будто между делом, протянул пачку Андрею. — Будешь? У Андрея привычки курить не было — он вообще редко позволял себе что-то подобное — но сейчас отказывать совершенно не хотелось. Первые затяжки дались тяжело — дым неприятно обжигал горло, заставляя чуть морщиться и сдерживать кашель, но он старался держаться, делая вид, что всё в порядке. Они стояли рядом и какое-то время молчали. Где-то вдалеке вдруг глухо прокатился гром, разрезав ночную тишину. — И куда ты теперь пойдёшь? — спросил он, выпуская дым в сторону. — Может, тебе отель заказать? Всё таки из-за меня задержался, ё-маё. — Что вы! — Андрей резко замотал головой, даже шагнул назад от неожиданности. — Что вы, Михаил Юрьевич, не надо… я найду, это самое… что-нибудь, не беспокойтесь, правда. — А родители? — Михаил Юрьевич, мне двадцать два года, какие родители… Тем более… они со мной не очень общаются. Отец особенно. Миша кивнул, будто услышал в этом что-то знакомое, и медленно выдохнул дым, выпуская его красивым колечком. — Понимаю. Я тоже бати боялся, как огня. В шестнадцать из дома сбежал. Он меня всё в военное хотел отдать, а я бродячим актёром стал. И вот, видишь, выбился как-то в люди. Он на секунду замолчал. — Ну раз не хочешь в отель… поехали ко мне. Андреево сердце, и так с трудом пережившее сегодняшний бедлам, пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Два года, мать вашу. Два года он ходил невидимкой, был просто частью декораций, и вот теперь, в один вечер, стоял рядом, курил с ним и… собирался ехать к нему домой. К Михаилу Юрьевичу. Андрей резко вдохнул, закашлялся, подавившись дымом, и поспешно отвернулся, пытаясь скрыть своё состояние. — А… а… — он запнулся, не зная, что сказать, и слова путались в голове. — Я… я вас стесню… Миша коротко хмыкнул и покачал головой, глядя на него с лёгкой усмешкой. — Такой воробей, как ты, такого лося, как я, не стеснит, — спокойно ответил он. — Поехали. Переночуешь у меня на диване. Не премиум-люкс, конечно, но уж точно лучше того места, куда ты сейчас собирался идти. Он достал телефон, быстро что-то набрал, бросил короткое: «Да, давай сюда», — и убрал его обратно. — Сейчас машина подъедет. — Спасибо… — выдохнул Андрей. — Мне правда неудобно… Он продолжал что-то сбивчиво бормотать — про закрытую общагу, про то, что собирался пойти в какой-нибудь хостел, но Миша вряд ли его слушал. Он стоял чуть в стороне, медленно затягиваясь сигаретой и в который раз за день томно на него смотрел сквозь сизый, тянущийся вверх дым. Мысли метались в голове, как мячики-попрыгунчики, отскакивая одна от другой. Как он будет ложиться спать? Что он скажет — просто «спокойной ночи»? А куда смотреть при этом — в глаза или в сторону? А если ночью захочет пить — встать и пойти самому? А вдруг разбудит? А вдруг случайно разобьёт стакан в темноте? А утром как? Ждать, пока МихЮрич сам пойдёт в ванную, или наоборот — попытаться успеть раньше, чтобы не пересекаться? Андрей так разволновался, что даже не заметил, как подъехал чёрный мерс.