Ритм для мёртвых звёзд

      Сохи давно ушла, оставив на столике Чонгука несколько крупных купюр, смятых, местами порванных и мокрых. Он даже представлять не хотел, где именно побывали эти деньги или каким путём они были добыты девушкой. Его дело было сделать тату, получить за это деньги и выпроводить клиентку, которая давно чувствовала себя как дома и могла засидеться на час, два, а иногда и все четыре, считая себя и Чона чуть ли не самыми лучшими друзьями на свете. Благо в этот раз она сама спешила в неизвестном направлении, поэтому выскользнула за дверь через минуту после того, как игла в последний раз вошла в кожу, оставив после себя запах дешёвых духов и сигарет, который ещё долго будет выветриваться из подвала.       Чонгук уже принимал следующего клиента — какого-то неизвестного ему парня, который хотел иероглиф на предплечье. Скучная и монотонная работа, ничем не выделяющаяся из серой массы точно таких же. Почему все думали, что странная надпись на неизвестном им языке смотрится круто и индивидуально? И дай бог, чтобы такие гении знали перевод того, что отпечатывается на их коже, потому что чаще всего они даже не знают, что это за язык. Парень сидел смирно, изредка морщась, когда игла проходила по чувствительному участку, и даже не пытался заговорить — идеальный клиент, о котором можно только мечтать, особенно когда внутри всё ещё клокочет раздражение после ночи с мотыльком в пайетках.       За этими мыслями Чонгук провёл уже добрую половину сеанса. Одновременно с этим он то и дело ловил себя на том, что косится на дверь. Дождь на улице усилился, слышно было, как капли барабанят по железному козырьку над входом, создавая монотонный, убаюкивающий ритм, который только подчёркивал напряжённое ожидание. Он как раз подумал, что стоило бы заканчивать, иначе скоро заработает себе косоглазие, когда в дверь ударили. Причём сделали это не рукой, а ногой — глухо и тяжело, в самый низ створки, так, что металл жалобно звякнул, а по стенам рядом прошла лёгкая вибрация.       — Сиди, — кинул он клиенту, а сам настороженно подошёл к двери. Неизвестно кого может принести в эту дыру в такую чудесную погоду, поэтому он сразу настраивался на самый худший исход.       Одной рукой прихватив у входа железную биту, которую держал на всякий случай ещё с тех пор, как в салон попытались вломиться трое поддатых парней, Чонгук подошёл и рывком открыл металлическую дверь. Он сделал это за секунду до того, как Тэхён окончательно сполз по ней на бетонное крылечко снаружи. Глухой удар ноги по металлу — это всё, на что того хватило.       — Какого хера... — Чонгук осёкся, когда в нос ударила вонь, не похожая на привычные ароматы этих мест. Не просто запах дождя или сырости, а скорее тяжёлый, сладковато-гнилистый дух стоячей воды, тины и канализации, который въедался в ноздри и оседал на языке противным привкусом.       На пороге стояло нечто, мало похожее на человека. Насквозь мокрый Тэхён едва держался на ногах. Его трясло так, что зубы громко клацали, отбивая неизвестный никому ритм. Лицо было белым, как бумага, только под глазами залегли глубокие синие тени, а губы приобрели почти фиолетовый оттенок. С куртки в пайетках, которая теперь выглядела как чешуя дохлой рыбы и пахла так же, на недавно вымытый после Сохи пол стекала чёрная жижа. Пайетки потускнели, покрылись налётом грязи и местами оторвались, оставляя на ткани тёмные проплешины. Руками Тэхён прижимал к своему животу старую спортивную сумку, из которой натекала вода, смешанная с чем-то бурым и неузнаваемым.       — Твою мать, мотылёк! — и тело перед ним полетело вперёд.       Он рефлекторно едва успел подставить колено, перехватывая обмякшее тело, а бита с глухим стуком упала на бетонный пол, откатившись в сторону. Его собственная одежда моментально пропиталась водой, которую можно было выжимать из Тэхёна как из мокрой тряпки. Парень был ледяным и ужасно тяжёлым — та самая тяжесть, которая появляется у тела, когда мышцы полностью расслаблены и не помогают удерживать собственный вес. Сумка, которую он мёртвой хваткой даже в обмороке прижимал к животу, больно ткнула Чона в живот. Ещё хуже делало то, что Чонгуку пришлось одновременно удерживать бессознательную тушку и балансировать на бетонных ступеньках — одно неверное движение, и они оба рухнут на пол, поцеловавшись с горизонтальной поверхностью.       — Слышь, — Чонгук обернулся через плечо к парню, который замер в кресле с недобитым рисунком на предплечье и не знал, что делать и как реагировать. Он мог только хлопать глазами, переводя взгляд с вонючего пришельца на татуировщика. — Вали отсюда. На сегодня закончили.       — Но мы же...       — Я сказал, пошёл вон! — Чон рявкнул так, как даже сам от себя не ожидал. Голос ударил по стенам подвала, отразился эхом и повис в воздухе тяжёлым комом. Клиент тем более не мог предвидеть такого тёплого сервиса, поэтому в прямом смысле подпрыгнул, схватил шмотки и боком, вжимаясь в стену, выскочил наружу, даже не рискнув обернуться или спросить про оплату.       Чонгук только захлопнул за ним дверь, провернул ключ, так и оставив его в замке, и рывком втащил Тэхёна внутрь, оставляя на бетоне широкую полосу из грязи и воды. Мокрый след протянулся до самого кресла — тёмный, маслянистый, пахнущий сточной канавой. Тэхён так и не приходил в себя, что-то бессвязно бормотал, но было невозможно понять, что именно он пытается донести — слова сливались в один сплошной, лишённый смысла поток, в котором угадывались только отчаянные, обрывистые интонации.       — Придурок... — сквозь сжатые зубы Чонгук ругался и не мог остановить поток вырывающихся из него оскорблений. Он опустил Тэхёна на освободившееся кресло, которое тут же заскрипело и заблестело от влаги, а взгляд скользнул к шее. Рука сама потянулась к повязке, которая уже превратилась в ошмёток грязной ветоши, сильно съехала в сторону, обнажая развороченную кожу и держалась на честном слове. Края татуировки были пунцовыми. По ним стекала смесь сукровицы и дождевой воды. Жёсткий воротник буквально врезался в рану как тупой нож при каждом неровном выдохе, и было видно, что воспаление расползается за пределы повязки, захватывая всё новые участки бледной кожи.       Чонгук бесцеремонно рванул молнию куртки вниз. Ткань чавкнула, обнажая бледную грудь, покрытую разводами тины и серой пыли. Не переставая материть Тэхёна на чём свет стоит, он кое-как снял с него вонючую тряпку, в которую превратилась его курточка, и вырвал из его ослабевших пальцев сумку. Всё полетело к раковине, подальше от кресла. От всего Тэхёна и его вещей несло за километр настолько, что глаза слезились, и Чонгук уже мысленно нараспашку открывал дверь, чтобы выветрить все эти посторонние благовония.       Его руки действовали быстро и на автомате. Он схватил бутылку с антисептиком со стола и щедро плеснул на ватный тампон, не жалея жидкости — в этот раз лучше перестраховаться, чем потом разгребать последствия занесённой инфекции. Резкий запах на мгновение перебил вонь стока, агрессивно ударив в нос, но не смог вытеснить его надолго. Чонгук без тени жалости прижал вату сначала к лицу Тэхёна, стирая с него грязь, которая въелась даже в уголки глаз и складки губ. Тэхён дёрнулся, издав тихий, жалобный звук, но не пришёл в себя — только голова мотнулась в сторону, открывая вид на изуродованную шею. Чонгук провёл ватой по воспалённой коже, с которой успел отодрать повязку, и тампон мгновенно стал чёрно-розовым, пропитавшись смесью краски, крови и уличной грязи.       Тэхён под антисептиком застонал, как раненое животное, которое загнали в угол и добивают. Тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в подлокотники кресла с неожиданной для такого ослабленного состояния силой, суставы побелели от напряжения. Но он всё ещё не открывал глаза, провалившись куда-то в глубину собственного измученного сознания, откуда его не мог достать даже обжигающий холод спирта.       — Ты меня хоть слышишь? — Чонгук наклонился ближе, вглядываясь в бледное, осунувшееся лицо. Ответа не последовало. Только частое, поверхностное дыхание, вместе с которым из лёгких выходили хрипы, а тело покрывалось мелкой дрожью.       Ругаясь сквозь зубы, Чонгук отбросил грязный тампон в ведро и принялся стягивать с Тэхёна остатки одежды. Штаны, промокшие насквозь, снимались нелегко — ткань прилипла к коже, а ноги парня были ватными и не слушались. Пришлось поднимать его за бёдра, удерживать одной рукой, пока второй стягивать мокрую ткань, и самому ещё больше промокать. Пока он методично освобождал Тэхёна от одежды, пальцы наткнулись на шею, где снова начинала сочиться кровь, стекая по пальцам, и по телу Чона пробежали мурашки, которые он кое-как отогнал на второй план. Сейчас не до этого.       Под слоем грязи и мокрой одежды тело Тэхёна было почти прозрачным — голубоватые вены просвечивали сквозь кожу, синяки и ссадины, которых ещё не было утром, проступали на рёбрах, на боках, на тазобедренных костях. Он даже не заметил их в своём бреду и страхе, когда убегал от преследователей. Но со стороны это выглядело так, словно его несколько часов перемалывали в бетономешалке, а потом выплюнули под дверь тату-мастерской. Чонгук замер на секунду, рассматривая это тело, и внутри что-то неприятно кольнуло — то ли жалость, то ли злость. Злость непонятно на кого. На Тэхёна за то, что он такой идиот и непонятно куда полез в ливень, или на самого себя за то, что вообще ввязался в эту историю.       — Что же ты за человек-то такой, — Чонгук не ожидал ответа, но всё равно прислушался к прерывистому дыханию.       Ничего. Только губы парня шевельнулись, выдыхая что-то неслышное, голова мелко дёрнулась как от удара и откинулась на подголовник кресла. На одну секунду Чону послышалось, что сквозь несвязный бред пробиваются знакомые слоги. Показалось, что в рваном дыхании угадываются очертания его имени.       Пришлось тряхнуть головой и отшатнуться, чтобы прогнать странное наваждение. В груди нарастало липкое ощущение, похожее на панику, но он не мог быть точно уверен в этом. В последний раз он паниковал, когда остался в этом районе без крыши над головой и питался чем придётся, а иногда и вовсе выживая несколько дней на одной воде. Сейчас же ощущение было похоже на смесь жалости и презрения, приправленную сверху идиотским, непонятно откуда взявшимся чувством ответственности. Зачем он вообще подобрал этого парня и привёз к себе? Он разве нанимался нянькой? Конечно нет. Это вообще не его проблема, не его головная боль, но что-то в сломанном, грязном, полуживом мотыльке не давало ему просто взять и выкинуть его обратно на улицу.       — Реально как нянька, — усмехнулся он горько, ни к кому конкретно не обращаясь, и потянулся за чистыми салфетками и новой повязкой.       Не успел он снова залить рану антисептиком, как Тэхён дёрнулся.       На этот раз дёрнулся не так, как раньше. Не резко, не судорожно. Скорее — как будто его тело пыталось собрать себя по кускам, перетекая из одного положения в другое. Пальцы разжались, снова сжались, голова повернулась набок, и из горла вырвался звук — не стон, не крик, а что-то среднее, мокрое и надрывное.       Чонгук замер с тампоном в руке, наблюдая, как веки Тэхёна дрожат, пытаясь открыться. Это было похоже на то, как если бы человек учился заново управлять своим телом — медленно, с ошибками, с провалами, когда мышцы отказывались подчиняться, а сознание пробуксовывало на полпути к реальности.       — ...Гук... — голос был чужим. Сиплым, рваным, как будто его обладатель не пользовался им несколько лет. — Чон...гук...       Чонгук не ответил. Просто смотрел, как Тэхён пытается сфокусировать взгляд, как зрачки блуждают по потолку, не находя точки опоры, как губы шевелятся, выдыхая что-то ещё, неразборчивое.       — Ты где был? — спросил Чон. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — В помойке купался?       Тэхён не ответил сразу. Сделал вдох — глубокий, с присвистом, — и только потом повернул голову в сторону Чонгука. Движение было медленным, осторожным, будто каждый сантиметр давался через боль. Глаза наконец сфокусировались, и он смог разглядеть чужое лицо над собой.       — Сумка... — выдохнул он. — Где сумка? — было первое, что он спросил более или менее внятно.       — У раковины, — Чонгук кивнул в сторону. — Не ссы, никто не украл твоё барахло. Если бы кто и попытался, то сдох бы от этой вони.       Тэхён слабо усмехнулся. Усмешка вышла кривой, жалкой, но Чонгук заметил, как расслабились его плечи, когда он увидел сумку на месте. Парень снова закрыл глаза, и на несколько секунд показалось, что он снова отключился, но дыхание оставалось ровным, не тем поверхностным, каким бывает в обмороке.       — Там деньги, — сказал Тэхён, не открывая глаз. — Мои. Я их спрятал. В трубе. У клуба.       — В трубе? — Чонгук не поверил своим ушам. — В сточной трубе? Ты идиот?       — Наверное, — согласился Тэ. Голос его становился твёрже, хотя слова всё ещё выходили с трудом. — За мной следили. В клубе. Я думал, они меня ограбят, поэтому... я не знаю. Глупо, да?       Чонгук не ответил. Он отвернулся, достал новую салфетку, смочил её антисептиком. Молча приложил к шее Тэхёна, и тот вздрогнул, но не закричал. Только вцепился пальцами в подлокотники, и костяшки его побелели ещё сильнее. Чон пытался переварить сказанное парнем и осознать, кого он вообще подобрал и чьи проблемы добавились теперь к его собственным. Он ненавидел, когда его втягивали в чужое дерьмо, не предупредив. На мгновение промелькнула здравая мысль: «Какого чёрта я называю его проблемы своими?», но она растворилась так же быстро, как и возникла на задворках сознания. Странное ощущение правильности посетило его, когда он начал думать, в какой жопе они оказались.       — Кто за тобой следил? — обрабатывать шею в тишине казалось слишком неловко и мрачно, поэтому была предпринята попытка выяснить чуть больше, чем обрывочные объяснения. Голос его был спокойным и даже деловитым, но внутри всё клокотало. От злости на всё живое в радиусе пары километров, от волнения за этого странного парня, который мог бы сейчас слечь если не с заражением крови, то как минимум с простудой, от всего вообще клокотало. — Ты кому-то задолжал?       — Хуже, — Тэхён открыл глаза. В них было что-то такое тяжёлое и не по годам взрослое, что на мгновение руки, обрабатывающие его шею, замерли. — Меня ищет мой отец.       — И что? Он нанял людей, чтобы выследить тебя? Серьёзно? Ты эти деньги у него украл?       — Украл... — тихо, почти шёпотом вырвалось в ответ, — но он не из-за денег бесится. В сумке ещё... — фраза оборвалась на половине, и Тэхён мельком поднял глаза на чужое лицо.       В его голове роились сотни мыслей. Он наконец-то осознал, что натворил за последние пару дней. Он не жалел об этом, но среди всего бреда скользили разумные переживания. Ведь мог же нарваться в этих клубах на кого угодно. Его могли ограбить, убить, изнасиловать, продать на чёрном рынке. Всё что угодно. Но его подобрал странный, злой как чёрт тату-мастер.       Только сейчас Тэхён мог нормально рассмотреть его лицо, пока он сосредоточенно наклонялся к нему и с большей осторожностью, чем раньше, промачивал воспалённую кожу ватным тампоном.

***

      Свет в подвале был дерьмовым — эти старые промышленные лампы в ржавых сетках давали либо мертвенно-бледный, либо тускло-жёлтый, и никогда не было золотой середины. Сейчас горели обе, и их свет падал на лицо Чонгука странными, ломаными тенями, которые прыгали по скулам каждый раз, как он менял положение.       Тэхён понял, что первый раз видит чужое лицо достаточно близко, чтобы можно было его разглядеть и, возможно, запомнить. До этого ему было совершенно не до этого. В клубе было так плохо, что на внешность незнакомца он плевать хотел, на байке он видел только его затылок, а в салоне Чонгук был всё время либо слишком далеко, либо слишком злым, чтобы на него смотреть без опаски.       А сейчас мастер был очень близко и очень спокоен. По крайней мере так казалось Тэхёну, ведь его ровное дыхание и уверенные движения даже самому парню внушали странное, но доверие.       Парень словно завис. Он не собирался продолжать фразу, и Чонгук решил было, что это вселенская тайна, которой с ним не поделятся, поэтому не обращал внимания на Тэхёна, пока пытался исправить ситуацию на его шее. И совершенно не видел, что на него откровенно пялятся.       Тэхён и сам этого не осознавал. Просто в какой-то момент его мозг завис, а взгляд стал блуждать по чужому лицу. В голове промелькнула мысль: «красивый». Не в том смысле, который вкладывали в это слово в глянцевых журналах и светских хрониках, которые Тэхён ненавидел с детства. Здесь было что-то другое. Что-то, что даже Тэ не мог до конца понять.       Черты лица были слишком острыми, но в то же время казались правильными и даже уместными в том мире, в котором жил Чон. Тяжёлая челюсть с едва заметной щетиной, прямой нос с лёгкой горбинкой — след от старой драки или неудачного падения, трудно сказать. На переносице, совсем тонкая, почти незаметная, белесая полоска — старый шрам, который можно не заметить без пристального рассмотрения.       Глаза. Тэхён видел их раньше только мельком в наркотическом угаре, когда Чонгук проверял его зрачки. Сейчас они были опущены, сконцентрированы на работе, и тёмные ресницы отбрасывали глубокие тени на скулы. Но даже так, в полуприкрытом состоянии, было понятно, что цвет у них тёмный, карий, почти чёрный без светлых проблесков.       Губы. Тэхён поймал себя на мысли, что смотрит на них дольше, чем следовало. Не такие пухлые, как у моделей, которыми его сестра когда-то обклеивала стены комнаты. Нет. Чётко очерченные, с чуть более полной нижней губой, которые сейчас были плотно сжаты в сосредоточенности. Они выглядели... тёплыми. Тэхён подумал об этом совершенно неуместно и совершенно по-идиотски, но мысль проскочила, острая и нелепая: «наверное, мягкие».       Он тут же в голове дал себе подзатыльник. Что за херня лезет в голову, когда на шее воспалённая рана, в теле ни грамма сил, а перед тобой мужик, который в любую секунду может выкинуть на улицу, потому что он, Тэхён, — идиот, притащивший в чужой дом полную сумку проблем? Но взгляд уже скользнул дальше, неподвластный логике.       Шея — жилистая, с татуировкой. Тэхён не мог разобрать рисунок, только тёмные, густые линии, которые обвивали горло, как ошейник. Или как удавка. Мысль снова была неуместной, и он отогнал её, но она зацепилась где-то на краю сознания, оставляя липкий след.       Вслед за вереницей мыслей появилась ещё одна. Тэхён вдруг подумал, как странно устроена жизнь. В его мире были красивыми все. Ухоженные, отполированные, с идеальными причёсками и дорогой косметикой. И он всегда думал, что этот стандарт красоты и все, кто отличаются от него, по определению своему не могут быть даже каплю симпатичными. Но вот над ним склонился Чон Чонгук, и он уже думал, что все те вылизанные картинки не дотягивают даже до отметки «неплохо». Возможно, потому что все они были пустыми стеклянными витринами, за которыми ничего не было, а человек перед ним заключал в себе море эмоций и мыслей, которые, если постараться, можно рассмотреть в тёмных, почти угольных глазах.       — Чего уставился? — голос Чонгука вырвал его из размышлений. Татуировщик даже не поднял головы, продолжая возиться с повязкой. Он просто уже кожей чувствовал, что его рассматривают как диковинную зверюшку в зоопарке.       Под этим взглядом даже становилось как-то неуютно, поэтому им было принято решение встать. Руки потянулись к столу, собирая грязные салфетки, и Тэхён заметил, как под тканью футболки перекатываются мышцы на спине — широкие плечи, узкая талия, татуировки, которые спускаются с рукавов на лопатки, наверное, превращаясь в сплошное чёрное полотно. Он снова засмотрелся, и слова вырвались из горла сами.       — Ты краси... — слово оборвалось на середине. Прозвучало как дешёвый флирт, с помощью которого он заигрывал с молодыми девушками на ужинах и в клубах.       Чонгук резко обернулся. Взгляд казался тяжёлым, и Тэхёну показалось, что даже злым. Он проглотил окончание фразы вместе с воздухом, который вдруг стал слишком плотным.       — Ты в своём уме? — Чон склонил голову набок, рассматривая его так, будто видел впервые. — Головой ударился, когда падал, мотылёк? — Тэхён сглотнул. Это глупое прозвище Чонгук произносил чаще, чем его имя, но сейчас оно прозвучало как оскорбление. — У тебя, похоже, температура. Сейчас градусник найду.       Он снова отвернулся и загремел в ящиках стола, что-то бормоча под нос про обдолбанных мажоров, у которых мозги набекрень. А Тэхён сидел в кресле, сжимая и разжимая пальцы, и думал о том, что, возможно, температура у него действительно есть и скорее всего очень высокая. Или он просто окончательно рехнулся.       Потому что нормальные люди не рассматривают других людей с таким вниманием, что замечают каждую ресничку. И тем более не думают о том, какие на ощупь губы у почти незнакомых парней!       По позвоночнику пробежал табун неприятных мурашек, которые скользили по мокрой коже и заставляли вздрагивать от любого движения воздуха. Только сейчас Тэхён понял, что сидит в кресле практически полностью голый, мокрый и откровенно плохо пахнущий. Захотелось прикрыться руками, но он остановил этот порыв. Это выглядело бы странно.       — Вот, — Чонгук сунул ему старый, потёртый градусник. — Если будет выше тридцати девяти — поползёшь в больницу, и я тебя там и оставлю, чтобы не сдох у меня на диване.       Тэхён послушно засунул градусник, чувствуя, как холодный предмет неприятно давит на кожу. Чонгук стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на него сверху вниз. Словно действительно впервые видит человека перед собой и решает: стоит ли ему позволить переночевать у себя хотя бы ещё одну ночь или гнать его взашей.       — Ты... — начал Тэхён снова, но Чонгук перебил, даже не дав закончить.       — Не надо, — голос был ровный, без тени злости или раздражения, но от этого ещё более жуткий. — Что бы ты ни хотел сказать, лучше молчи. Как промеряешь температуру, ползи в душ и повязку не намочи. — Чон явно не собирался сегодня снова мучиться с его проблемной шеей. — Потом спать ляжешь, завтра поговорим.       Он развернулся и отошёл к раковине, оставляя Тэхёна одного в кресле с градусником и с мыслью, застрявшей в голове, как заноза: «красивый».