Ритм для мёртвых звёзд

      Тусклый свет дежурной лампы не выключался уже несколько суток подряд. Чонгук на полном серьёзе думал, что если вдруг подвал утонет в темноте хотя бы на пару часов, то Тэхён просто напросто перестанет дышать. Настолько он выглядел болезненно и плохо, что Чон пару раз и вправду порывался отвезти его в больницу, но каждый раз его что-то или кто-то останавливало.              Тэхён лежал на диване, свернувшись калачиком, укрытый колючим пледом, который пах, по мнению самого парня, чем-то отдалённо напоминающим Чонгука. Возможно, в ткань просто уже въелся запах дешёвого, но не так уж отвратно пахнущего одеколона тату-мастера.              Прогулка под проливным дождём и купание в сточной канаве, естественно, не прошли для парня даром, и надеяться на его иммунитет не приходилось. Жар у него поднимался к вечеру — становилось безумно жарко, мысли путались, а пот лился с него ручьём. Ему постоянно хотелось пить и периодически пробивало крупной дрожью. В такие моменты Тэхён начинал бредить. Негромко и скупо, словно экономил остатки голоса, который и так сел и слышался очень приглушённо и хрипло. Он звал кого-то по имени — маму? Сестру? — точно женщину, хоть слоги, срывающиеся с его губ, были почти неразборчивы. Постоянно просил прощения у того, кто ему не отвечал, а в один из очередных приступов бреда сквозь сжатые зубы выдавил: «Не надо, пап, пожалуйста».              Чонгук, который в этот момент сидел за столом и чистил держаки, замер. Ёршик был отложен в сторону, а тяжёлые шаги раздались в подвале.              Подойдя к дивану, он привычно — уже на автомате — перевернул повязку. Сухая. Потрогал лоб, и пальцы наткнулись на липкую, горячую кожу. Тэхён дышал часто, прерывисто и словно делал огромные усилия просто для того, чтобы воздух попал в лёгкие. Чонгук простоял над ним с минуту, успев вспомнить все свои грехи, пытаясь понять, за какой именно из них он сейчас расплачивается и почему в его голове осталось ещё хоть немного совести, из-за которой он не мог вышвырнуть мальчишку на улицу. Под рёбрами разрасталось липкое ощущение, которое было чем-то между сильнейшим раздражением и страхом. Не дай бог он умрёт у него на диване от блядского жара. Хотелось выругаться вслух, разбить что-нибудь о стену, хоть как-то выразить весь спектр негативных эмоций, но нельзя было — Тэхён вздрагивал от любого резкого звука. Даже ослабевшим до максимума, он вскакивал так, словно сейчас его огреют металлической трубой, и вжимался в спинку дивана.              — Придурок, — прозвучало так тихо, чтобы никто не услышал. Даже сам Чонгук. — Куда ж ты меня, блять, втянул. — вопрос, естественно, риторический, потому что ответить ему на него никто не мог. Даже если бы Тэхён был в сознании, вряд ли у него самого нашёлся бы ответ.              Он достал из потрёпанной жизнью аптечки антибиотик, налил в стакан воды и вернулся обратно к больному. Пришлось помочь Тэхёну, который так и не разлепил глаза, сесть — тот обмяк, повис на его плече беспомощно, как тряпичная кукла, и Чонгук ещё острее почувствовал запах, исходящий от немытого уже несколько дней тела.              — Пей, — скомандовал он, почти грубо всовывая таблетку в чужие, послушно открывшиеся губы. — Блять, не смей только подыхать, — Чон не удержался от того, чтобы озвучить мысль, которая билась в его мозгу в последние дни, когда Тэхёна начинало ещё сильнее лихорадить, но тот заходился в слабой, но всё же истерике, не позволяя отвезти себя в больницу. И какого, спрашивается, чёрта, Чонгук Тэхёна вообще слушает?              Тэхён проглотил таблетку, хотя это далось ему с трудом, потому что гланды воспалились и глотать было до ужаса больно. Чонгуку даже пришлось варить ему жидкую кашу и суп — что он отродясь в этом подвале не делал — чтобы влить в больного хоть немного пищи и не дать умереть ему с голоду. Он злился на себя за это, потому что его поведение нельзя было назвать никак иначе, кроме как поведением курицы-наседки. Пусть и очень раздражённой курицы. В глубине души он понял, что заставляет его так действовать, но признавать отказывался. Всё-таки он чувствовал себя немного виноватым из-за того, что набил тату Тэхёну под веществами. И считал, что если бы он этого не сделал и просто оставил парня отоспаться и отойти, то сейчас мотылёк бы преспокойно сидел где-то у себя дома и не маялся бы от болезни.              — Не умру, — послышалось от Тэхёна, который уже откинулся обратно на подушку. — Ты же не дашь.              Чонгук резко выпрямился как от пощёчины. Он ничего не ответил на это заявление, потому что не мог ни опровергнуть, ни согласиться. Первое — потому что прозвучало это так уверенно, что Чон сам бы поверил в это, а второе — потому что эта ситуация его всё ещё раздражала. Вместо слов он отошёл к раковине и долго мыл руки, втирая зелёное мыло в каждую трещинку, пока кожа не покраснела и не заболела. А внутри всё кипело, потому что он никогда не хотел быть тем, кто не даст умереть. Он не герой, и его единственной целью до этого было выжить в этом чёртовом мире. Он всегда был тем, кому плевать, тем, кто не побежит на женский крик в подворотне, тем, кто не будет защищать ребёнка от нападок сверстников на площадке. Сейчас плевать не получалось, и это бесило больше всего на свете.       

***

      Жар немного спал только спустя ещё несколько дней. Тогда Тэхён открыл глаза и нормально, впервые за это время, посмотрел прямо на Чонгука. Не сквозь бред или химию — и это одновременно и настораживало, и радовало. Чонгук мог только отвернуться, стоя у стола, чтобы налить себе кофе. Затёкшая шея, напряжённые лопатки под тканью футболки. Он не оборачивался. Но кожей чувствовал, что на него всё ещё смотрят.              — Спасибо, — сказал Тэхён хриплым, но твёрдым голосом. Он правда был в какой-то степени благодарен, хотя и не расстроился бы, если бы Чонгук оставил его умирать и сейчас он был бы уже разлагающимся трупом. Да и как мог бы, если бы уже не дышал. Но этого он, конечно, Чонгуку не скажет.              — Завали, — грубая реакция, но вполне ожидаемая от колючего мастера. — Рано радоваться. У тебя шея — мясо с лавки. Ещё неделя, и если не затянется, сам себя закопаешь. — Он развернулся и швырнул чистую футболку на диван, рядом с Тэхёном. Тот выглядел уже не таким бледным, а значит, в теории, мог плюс-минус твёрдо стоять на ногах. — Раздевайся и иди в душ. От тебя воняет дохлой крысой.              Тэхён сел, чувствуя, как кружится голова, но послушно стянул с себя пропитанную потом футболку и сам сморщился от запаха. К душевой он пошёл, держась за стены, но стойко следуя намеченному пути. Он хотел показать Чонгуку, что сам может со всем справиться и что он не обуза, но уже через пару минут со стороны кабинки послышался грохот и тихий рваный вскрик, и Чонгук, прошипев ставшее родным «придурок», тоже стянул футболку, чтобы помочь ещё не окрепшему мотыльку.       

***

      Спустя время Тэхён понял, что самым противным является не боль.              Боль прошла. Вернее, превратилась в тупое, тянущее напоминание, что кожа принадлежит ещё живому человеку и сейчас пытается примириться с чернилами на ней.              На смену боли пришло более противное ощущение зуда.              Тэхён сходил с ума. Он лежал на диване, прижавшись шеей к спинке — хотя Чонгук сто раз ему говорил, чтобы он так не делал — и терпел. Пальцы чесались прикоснуться, поскрести, содрать эту чёрную, отёкшую корку, под которой мучительно и медленно прорастал мотылёк. Он кусал губы, он впивался ногтями в ладони, он отворачивался к стене, но не плакал, потому что плакать было стыдно, хоть и очень сильно хотелось. Иногда рука всё равно тянулась к шее, как думал Тэхён, незаметно, но Чонгук всё равно всё замечал.              — Руки убрал, — рычал он с порога, когда провожал очередного клиента. — Если расчешешь, я тебе швейной иглой всё зашью.              — Не чешу я, — сквозь зубы отзывался ему Тэхён, невольно копируя раздражённый тон.              — Врёшь, — следовало лаконичное и ровное.              Чонгук подходил резко, без предупреждения поднимал край повязки и смотрел. Кожа вокруг тату была розовой и всё ещё чуть припухшей, но уже не красной — значит, слава богу, не загноилась. Тэхён старался держать руки при себе, Чонгук это понимал и злился ещё больше, потому что не за что было его теперь обругивать и ненавистно материть.              За что материть человека, который каждое утро, первым делом, без напоминаний, тащится в душ и аккуратно, под холодной водой, промывает шею, морщась от боли, но не издавая ни звука? Который сам перевязывал себе «рану», криво, неумело, но упрямо и до глупого старательно, потому что боялся тревожить этим Чонгука. Не хотел обременять и так раздражённого Чона ещё больше, ведь боялся, что тот прогонит его, если посчитает обузой.              С каждым днём Чонгук считал его таковым всё меньше, и это пугало. Пугало и злило ещё больше. Не трудно догадаться, что Чонгук — тот тип людей, который злится на всех и вся просто потому что. Он злился даже на положительные эмоции и события, потому что не могло быть в этой жизни ничего хорошего, и за всем этим таится подвох и подлянка от вселенной. И Чонгук даже с нетерпением ждал, когда получит долгожданный пинок от судьбы «за» или «от» глупого мотылька. Но что-то ничего не происходило, кроме ежедневной рутины, в которую тот странным образом вписался.              Однажды Чонгук застал Тэхёна за тем, что он пытался вычистить забитую раковину. Стоял на коленях в луже со старым ёршиком в руке и сосредоточенно, по-глупому высунув язык от усердия, прочищал слив. Футболка задралась, на пояснице темнели два свежих синяка — он где-то ударился, когда шатался по подвалу.              — Ты чё творишь? — голос Чонгука прозвучал резче, чем он хотел.              Тэхён вздрогнул, не ожидая возвращения хозяина мастерской так скоро, выпрямился и ударился о край раковины, глухо выругавшись. Он быстро нахватался бранных ругательств от Чонгука за тот промежуток времени, что находился здесь, и теперь от него постоянно слышалось то одно, то другое матерное слово, коих он до этого даже не слыхивал.              — Я хотел помочь... — глаза в сторону, руки за спину. Помощник хренов, который не приспособлен к физическому труду, даже такому необременительному. — Ты на днях ругался, что вода плохо уходит.              — Руки не отхерачь себе. И раковину не разломай.              Чонгук выдернул у него ёршик, оттолкнул плечом и сам за пару минут прочистил слив. Тэхён стоял рядом и переминался с ноги на ногу. Его поведение вообще плавало от «дерзкого зверька с зубами» до «тихого и покладистого мальчика, который делал всё, что просили». Ни в одно утро Чонгук не угадывал, что его сегодня ждёт — бунт с хлопком двери или виноватый взгляд в пол за проделки предыдущего дня. Он уже даже начал привыкать и не обращать внимания на вспыльчивые выкрики, хотя иногда хотелось приложить парня лопатками об пол.              Но к чему он никогда, кажется, не привыкнет, так это к...              — Спасибо, — сорвалось с чужих губ, пока Чонгук наспех промывал ёршик, чтобы закинуть его в дальний угол.              Это «спасибо» било наотмашь. Каждый раз, когда Тэхён произносил слово благодарности, которое, к слову, вырывалось у него за любую мелочь, Чонгук не знал, что с ним делать. Он привык к благодарности за работу в виде денег и чаевых, в виде бутылки алкоголя на столе. Но точно не в виде тихого, почти виноватого голоса парня, которого он подобрал в клозете и теперь не мог просто так вышвырнуть.              Он мог только развернуться и уйти курить на улицу. Стоять под козырьком и смотреть на серое небо, прогоняя в голове одну и ту же мысль: «Когда же это кончится? Когда он уйдёт сам, чтобы я перестал...»              Мысль всегда обрывалась на этом месте, потому что «перестал» — что? Что именно Чонгук перестал бы делать? Злиться? Проверять, как заживает татуировка, и отмечать, что радуется, если всё идёт гладко? Прислушиваться иногда по ночам, дышит ли парень вообще?              — Руки, — неизменно звучало, когда он возвращался. — Убью.              Тэхён сидел на диване, прижимая к шее холодную тряпку, стараясь избавиться от зуда, и чесал край повязки, сам того не замечая.              Руки были немедленно убраны, так что аж тряпка выпала из них. Послушный, прям как выдрессированный щенок. И от этой послушности у Чонгука всё внутри переворачивалось.       

***

      Где-то под конец первого месяца пребывания Тэхёна в подвале, когда не нужно было уже каждый божий день менять повязки, Чонгук перестал замечать, что Тэхён — это кто-то отдельный. Как это часто бывает, самые закостенелые противники изменений в своей жизни быстро привыкают к этим самым изменениям, и они становятся для них привычным предметом мебели.              Не то чтобы Тэхён растворился или пропал. Нет. Он наоборот был везде и сразу. В углу на диване со старой книжкой, которую каким-то образом нашёл на полке. У раковины с грязной посудой. В душе — бесконечные полоскания, потому что он ненавидел, когда от него неприятно пахло. А ввиду его нового образа жизни пахло от него постоянно. А иногда он просто сидел в кресле для клиентов, поджав ноги, и смотрел, как Чонгук работает.              По началу Чон огрызался и выгонял его с этого места, но постепенно и это делать перестал. Не мешал — и на том спасибо. Потом даже молчаливо разрешил подкатывать к этому месту стул во время непосредственно сеансов и смотреть, как рисунки появляются на чужой коже.              Клиенты косились, задавали вопросы. Сохи, которая ещё несколько раз приходила доделывать тату и усовершенствовать её, ухмылялась, глядя на Тэхёна в явно чужих вещах, и многозначительно молчала. Но её молчание и хитрые взгляды никто не замечал, а если и замечал, то не придавал им значения. Что вообще могло прийти в голову этой взбалмошной девчонке?              Тэхён старался не отсвечивать, сидел тихо, как мышь, но смотрел. Всё время смотрел. Чонгука бесило это странное, непрекращающееся внимание, но спустя некоторое время он поймал себя на мысли, что и это уже стало привычным. Как привыкают к тому, что в комнате тихо работает холодильник. Но когда холодильник выключается, то становится странно тихо.              На следующий день после очередного приступа психоза, который был спровоцирован руганью Чонгука по поводу новых шмоток Тэхёна (он был не против того, что парень купил себе одежды, но она вся была какая-то пёстрая и раздражающая), он стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу и не решаясь войти внутрь.              — Иди сюда, — было брошено Чоном не глядя. — Держи.              Он сунул ему в руки баночку с зелёным мылом и новую упаковку перчаток.              — Клиент через час. Поможешь подготовить инструменты. — Надо было периодически чем-то занимать руки Тэхёна, иначе в нём скапливалась энергия и она выливалась в эмоциональные взрывы.              Тэхён неуверенно взял, не веря, что его не прогоняют после его-то истерики. Он уже мысленно причислил Чонгука к лику святых, потому что сам себя он давно бы, как минимум, пару раз ударил по морде, а не только отвесил бы пару не слишком сильных подзатыльников.              — Но я же не умею.              — Научу. Не тупи. — без привычного раздражения в голосе и закатанных глаз Чонгук не был бы Чонгуком.              Это было странно — учить Тэхёна стерилизовать иглы, раскладывать салфетки, проверять срок годности краски. Тот делал всё медленно, сосредоточенно, кусая губу от усердия почти до крови. Чонгук стоял за его спиной. Смотрел на затылок, потом спускал взгляд ниже — к уже начинающему заживать нормально мотыльку, на гладкую кожу и на новую повязку, которую Тэхён всё-таки научился накладывать сам. За это даже поднималась в груди глупая гордость. Этот белоручка научился обращаться хотя бы с бинтами.              В груди незаметно для него самого поднялось странное чувство. Что-то отдалённо похожее на благодарность, но за что можно было бы благодарить Тэхёна, Чонгук не понимал, поэтому отмахивался от этого ощущения с особой яростью. Тэхён всё ещё его ужасно злил и бесил. Иногда — до зубовного скрежета. И даже не вспышками истерик бесил, а своей странной манерой замирать в дверях и долго смотреть, своим тихим голосом, тем, как обкусывал ногти, если нервничал. Видит Бог, Чонгук бы лучше предпочёл, чтобы парень переворачивал всё вверх дном в подвале каждый день, каждый день орал и хлопал дверьми. Так бы он хотя бы мог легче принять решение выгнать его с концами, торжественно вручив его сумку, которая сейчас покоилась в пыли под шкафом и до сих пор вызывала миллион вопросов, ответов на которые Чонгук так и не получил.              Но выгнать такого Тэхёна не поднималась рука. И никто не объяснит Чонгуку, что странное чувство, граничащее с благодарностью, является тихим, усталым осознанием небольшой радости за то, что он не один в тёмном подвале. За то, что есть кому принести кофе, подать новую иглу или устроить истерику, чтобы встряхнуть угрюмые будни. Никто не объяснит, да и не стал бы никто пытаться, ведь как всем известно, Чонгук презирает любое проявление счастья в собственной жизни и никогда бы не признал, что ему сказали правду.              И всё же, как бы Чонгук ни кричал, что жаждет, когда Тэхён смоется с концами, получилось вновь не так, как он планировал. Вернее, он сам не дал осуществиться своим планам.              Тату зажило.              Мотылёк на шее был уже не багровым, опухшим месивом. Он стал просто татуировкой — чёрной, немного кривой, с поплывшей звездой и асимметричными крыльями, что служило для Тэхёна напоминанием, в каком именно состоянии ему били этот кривой шедевр. Воспоминания о том дне должны были навсегда выбить у него желание больше употреблять, но полностью отбили его воспоминания о тех моментах, когда его всё-таки ломало, а Чонгук просто брал и запирал его в небольшой каморке подвала и не реагировал ни на какие крики, пока тот не проорётся и не выдохнется окончательно. Только когда Тэхён оставался полностью без сил, Чонгук выпускал его. Потому что был уверен, что мотылёк не ринется в поисках дозы из мастерской. У того просто не оставалось на это сил.              И всё-таки на шее хоть и был не шедевр, но и не прям позор. То, что есть. Тэхён иногда смотрел на него в зеркало, поворачивал голову, и на губах появлялась странная, горькая усмешка. Первая татуировка, и он, на удивление, не жалел.              Чонгук подошёл к нему одним утром, когда Тэхён стоял перед раковиной и брился «подаренным» одноразовым станком.              — Зажило, — сказал Чонгук — даже не вопросом. Сам видел, что шея практически пришла в идеальное состояние.              — Зажило, — Тэхён кивнул, даже не оборачиваясь, но сердце рухнуло куда-то в пятки.              Повисла тишина. Такая, в которой умещается всё, что не было сказано за месяц. Как он боялся по ночам, когда жар не спадал. Как Чонгук сидел рядом, прикладывал руку к его лбу и иррационально думал о том, что он не простит себе, если мальчишка умрёт, и будет отчасти винить себя в его кончине. Как Тэхён сначала крушил всё, что попадается под руку, а потом виновато ходил хвостиком, чтобы понять, как загладить свою вину. Как всё тот же Тэхён, лёжа на диване глубокой ночью, одними губами шептал «спасибо», зная, что его не услышат.              — Ты, наверное, хочешь, чтобы я ушёл, — прозвучало как гром, и под конец фразы голос Тэ едва заметно сорвался. Рука дрогнула, и лезвие станка оставило на скуле небольшой порез, на который впрочем не было обращено никакого внимания.              Чонгук молчал долго. Так долго, что Тэхён уже обернулся, не в силах выдерживать тяжёлое присутствие за своей спиной. Чон стоял, прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди, и смотрел на него. Устало, тяжело, но без привычной злости, а скорее с поволокой задумчивости.              — Ну и куда ты пойдёшь?              — Не знаю. Найду что-нибудь.              — Найдёшь, — привычная, едкая усмешка появилась на губах. — Ограбят в первый же день. Или сдохнешь от передоза. — последнее он добавил не подумав и не заостряя на этом внимания, но перед глазами Тэхёна пронеслись все те дни, когда его запирали в каморке просто для того, чтобы он не сторчался. Захотелось дать себе по лицу самостоятельно.              — Тебе-то что? — вопрос прозвучал как эхо. Тэхён повторил слова Чонгука, сказанные ему, когда Тэ решил проявить ломаное подобие заботы и спросить, не устал ли Чон.              Теперь они повисли между ними острым, звенящим комом. Нельзя сказать, что за это время между ними наладились тёплые, полные нежности взаимоотношения. Нет. Фу. От одной такой мысли тянуло блевать, причём обоих. Но они привыкли к молчаливому присутствию друг друга и редким, очень редким разговорам на отвлечённые темы. Свыклись с таким странным соседством и вроде даже не испытывали от этого негативных эмоций. Глухое раздражение Чонгук не причислял уже к списку негатива, а считал его привычным фоном жизни.              Сейчас он смотрел на бледное лицо Тэхёна, на глаза, которые не казались уже такими пустыми, как в первый день там, в клубе. Смотрел на шею, на свои штаны, которые болтались на худых бёдрах, ведь Тэхён до сих пор иногда брал его вещи вместо своих, потому что они «удобнее».              — Оставайся, — коротко, скомканно, словно выплюнул. Каких трудов ему стоило выдавить из себя одно это слово, одному Богу известно. Но даже это он преподнёс такой миной, что любой бы на месте Тэхёна подумал, что на Чона кто-то наставил пистолет и держит сейчас на мушке. — Помогать будешь, — добавил он, уже отворачиваясь и собираясь выйти покурить, чтобы не видеть, как парень будет собирать свои вещи, если всё-таки решит уйти.              Тэхён в свою очередь замер. В голове пронеслось: «спаситель и палач в одном лице». И он не знал, что страшнее — уйти в никуда или остаться здесь, где каждый день будет смотреть на того, кто спас его, но никогда не признает ни себе, ни ему, что по-глупому привязался к израненному мотыльку.              — Ладно, — глухо, но слишком резко и рвано, словно боялся, что Чонгук передумает и всё-таки вышвырнет его за порог.              Чужая спина замерла в самом дверном проёме. Послышалась горькая усмешка, в которой не было облегчения. Было только усталое принятие того, что он только что сделал. Что подобрал бездомную собаку и теперь не может выгнать.              — Иди, клиент скоро, подготовь инструменты, — и закрыл за собой дверь, одновременно доставая из кармана штанов сигареты и зажигалку.              Тэхён смог лишь кивнуть, не в силах выдавить из себя больше ни слова. Хотя его кивок никто бы и не увидел, потому что он остался на недолгие пару минут в абсолютном одиночестве, в окружении игл и антисептиков.              Той ночью Тэхён не мог уснуть.              Он лежал на диване, укрытый пледом, и смотрел в потолок, где лампа в ржавой сетке выхватывала из темноты трещины, похожие на карту незнакомой страны. Шея почти не болела. Только иногда, если поворачивал голову слишком резко, под кожей что-то тянуло — напоминание. Чёрный мотылёк на позвонках, наверное, снился бы ему, если бы он умел запоминать сны.              Чонгук сидел за столом.              Как всегда. Он работал по ночам, когда клиенты расходились, а город за тонкими стенами подвала затихал в мокрой, тяжёлой дрёме. Сейчас он не рисовал — просто сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в одну точку на стене.              Чонгук был красивым, и Тэхён принял эту мысль, переставая с ней бороться. Чонгук не выгнал его, а, пусть и криво, но попросил остаться. Хотя, наверное, если бы Тэхён сейчас взял, встал и надел куртку, вытащил из-под шкафа сумку и ушёл, тот не стал бы его останавливать. Чонгук никогда не останавливал, если видел, что Тэхёна не ломает от желания вколоть себе что-то или вынюхать. В такие моменты, когда Тэ ставил его в известность, что идёт туда-то и туда-то, он просто говорил «Твоё дело» и смотрел искоса, словно видел в Тэхёне то, что сам парень не замечал. Ну или же упрямо не хотел замечать.              Тэхён мог бы долго ещё рассматривать Чонгука, незаметно приоткрывая один глаз, но накопившаяся за день усталость и чувство безопасности от осознания, что его не прогоняют, навалились на него, и он медленно погрузился в на удивление глубокий сон.              Только когда Чонгук, прислушавшись, понял по ровному и глубокому дыханию, что вот теперь-то мотылёк уснул, он смог подняться и направиться к своему спальному месту, чтобы позволить себе закрыть глаза.              Им в ту ночь снились разные сны, но оба они спали, на удивление, спокойно.