Ритм для мёртвых звёзд

— Ты никуда не пойдёшь. — Чонгук устал повторять одно и то же уже сотый раз подряд, потому что все его адекватные объяснения запрета полностью игнорируются непослушным мотыльком, который снова закатил истерику и ведёт себя как ребёнок. — Да почему?! — Тэхён возмущён, он злится и хочет что-нибудь сломать. Желательно сломать шею Чонгуку, который ведёт себя как его мамка, запрещая то, чего он действительно хочет. Чон перестаёт реагировать на это представление, уже привыкший к вспышкам и истерикам. Видимо, просто в характере Тэхёна — периодически орать как резаный и пытаться разрушить всё, что находится в радиусе десяти метров от него, а потом ходить и извиняться за свои психи. Чонгук действительно привык, поэтому сейчас просто отворачивается от бунтующего парня, покрепче затягивая крепление перчаток на руках, чтобы они не слетели с него на скорости. Кожаные перчатки с карбоновыми вставками на костяшках сидят на руках как вторая кожа — разношенные, принявшие форму его пальцев ещё после первой гонки. Чонгук сжимает и разжимает кулак, проверяя хватку. Пальцы не скользят, нигде не жмёт. Можно работать. Он не планировал так скоро участвовать в заезде, потому что с последнего раза не прошло и полугода. Он в целом не рвётся на трассу, ему хватает адреналина даже при обычных прогулках по улицам этого треклятого района, поэтому в дополнительной встряске нервов он совершенно не нуждается. Но голод не тётка. На татуировках он зарабатывает на закрытие базовых потребностей. А именно: еда, счета за электричество и воду, периодически покупает себе одежду, если старая совсем поизносилась, и на мало-мальские развлечения вроде клубов и прочего. Но расходники для работы не могут появляться из воздуха. Пора закупаться краской, иглами, держаками. А особенно ждёт замены кожаное кресло, которое из-за последних «приключений» выглядит уже настолько жалко, что, глядя на него, хочется только плакать. Обивка везде протёрлась, потрескалась и вот-вот слезет, оставив после себя голый металлический каркас. При обычных обстоятельствах нужда в гонках возникает примерно раз в девять месяцев, но около шести недель назад на его голову свалилась ещё одна проблема, которая, к сожалению, тоже хочет есть. Тэхён, конечно, старается не быть обузой — сам стирает свои вещи, сам моет посуду, даже научился варить гречку, не поджигая при этом кухню, — но лишний рот остаётся лишним ртом. Чонгук не привык считать каждую копейку, но последние недели поймал себя на том, что мысленно складывает цены в супермаркете ещё до того, как подойти к кассе. И это бесило не меньше, чем истерики Тэхёна. Сначала Чон было подумал взять для покупки замены деньги, что откуда-то притащил Тэхён. Не зря же он чуть не сдох после такого короткого, но очень «увлекательного» приключения. Тот и сам предлагал купить всё, что отчасти было испорчено из-за его глупости и, возможно, прослужило бы ещё очень и очень долго, если бы Тэхён тогда не был подобран в туалете клуба. Например, то же самое кресло или несколько держаков, что были безвозвратно испорчены после попыток Тэхёна начистить их до блеска. Агрессивная химия и усердие, помноженное на неумение, сделали своё чёрное дело — металл кое-где пошёл рыжими разводами, а внутренние каналы потеряли гладкость. Но его предложение после недолгих раздумий было отвергнуто. Хватало и того, что Тэхён частично сам оплачивал своё питание, одежду и в какой-то степени своё проживание, потому что самостоятельно Чонгук вряд ли бы его прокормил. Лишний рот никогда не радует, но если этот рот сам ищет для себя еду, тогда можно потерпеть. И всё же брать у мотылька сверх меры Чонгук не собирался. И не потому что преследовал какие-то возвышенные цели и придерживался тайного правила «не бери больше нужного». Конечно нет, всё это глупости и бредни. Просто неизвестно было, что это за деньги вообще и какую они имеют историю. В мире Чонгука «грязные деньги» лучше использовать по минимуму, чтобы не навлечь на себя беду. Да и подозрительно это было бы, если бы Чон ни с того ни с сего купил новую партию расходников и ещё на кресло новое раскошелился, хотя все прекрасно знали, что на гонках его видно не было уже полгода. Откуда такие средства? Вот и Чонгук не смог бы ответить на любопытные вопросы постоянников и других старых знакомых. А вопросы в этом районе задавать любят. И ответы, не устроившие спрашивающего, могут привести к проблемам, которых Чонгуку совсем не нужно. Поэтому придётся всё-таки выгулять свой сузуки на сегодняшнем заезде. Не обязательно было бы выигрывать, достаточно занять место в призовой тройке. Приз должен был почти полностью покрыть стоимость кресла и часть стоимости расходников, на остальное у него деньги найдутся. Или не найдутся — тогда придётся затянуть пояса и Тэхёну, и ему самому. Чонгук уже мысленно прикидывал, сколько можно отложить с каждого сеанса, но цифры выходили такие, что кресло пришлось бы ждать до осени. А осенью, если верить прогнозам, цены поднимутся снова. Так что гонка — неизбежное зло. Как и многое в этой жизни. За размышлением о том, как ему лучше поступить, Чонгук совершенно не слушал и не слышал причитания Тэхёна. И не слышал бы дальше, если бы в него резко не прилетела маленькая подушка, что до этого валялась вообще где-то на полу ещё с прошлой истерики Тэ. Она попала ему аккурат по лицу и заставила от неожиданности глупо промаргаться, сбив весь серьёзный настрой. Чёртова подушка, которую он уже собирался выкинуть раз пять, но всё никак не доходили руки. — Да ты меня вообще слушаешь? — голос Тэхёна слегка хриплый, сел от долгих возмущённых возгласов. — Ты не имеешь права меня запирать! Чонгук молча застёгивает молнию на старом гоночном комбинезоне, дёргает язычок до самого подбородка, чувствуя, как ткань обхватывает горло. Не смотрит на Тэхёна. Знает, что если посмотрит — увидит не злость, а что-то совершенно другое. Страх, наверное. Липкий страх, который Тэхён прячет за истериками так же старательно, как Чонгук прячет свою, чёрт возьми, ответственность за этого придурка. Потому что если позволить себе признать, что он боится за Тэхёна — не за его дурацкие выходки, а за него самого, — тогда можно сойти с ума. Тогда придётся признать, что Чонгук, даже если очень сильно захочет, не сможет выкинуть глупого мотылька на улицу. Тогда придётся признать, что одиночество его всё-таки душило. — Я не собираюсь тебя запирать, — говорит он ровно, затягивая липучки на жилете. Липучки крепятся с глухим треском, и Чонгук привычно дёргает каждую, проверяя надёжность. — Я говорю: не лезь туда, куда не просят. Это не театр. — А если я сам хочу?! — голос надломленный, рваный. Слова вылетают на выдохе, словно Тэхён предпринимает последнюю попытку. Окончательно отчаявшись и не веря в успех своих уговоров. Он стоит посреди подвала, взъерошенный, с кругами под глазами, потому что в последнее время очень плохо спит. Это не удивительно, если раньше он спал на мягкой перине, а сейчас на жёстком диване. Хотя должен быть благодарен, что ночует не в канализации или где ещё похуже. Но дело не в диване. Дело в том, что по ночам, когда Чонгук думает, что он спит, Тэхён лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок, слушая, как дышит другой человек в двух метрах от него, и не может понять, почему это его успокаивает. Почему он перестал бояться темноты. Почему ему не хочется сбежать. — Ты сам-то понял, что сказал? — Чонгук до конца не может поверить в глупость этого парня. Чону вообще постоянно кажется, что Тэхён смерти ищет, но никак найти не может. Точнее находит, но сам же Чонгук постоянно вытаскивает его обратно в жизнь. Увёз из клуба, помог пережить сильную ломку, выходил его с сильнейшей лихорадкой. Но Тэхён словно упрямо каждый божий день пытается найти новый изощрённый способ самовыпилиться. Вот и сейчас — мало ему было купания в сточной трубе и погони с ножами, теперь на мотоцикл захотел. — Я хочу поехать с тобой! — в очередной раз заявляет тот, комично и до ужаса глупо топая ногой по бетонному полу, будто действительно считает, что этот детский жест растопит сердце «злого и жестокого» Чон Чонгука. И, видимо, оказывается прав. Или не прав, а просто Чонгук устал. Устал сопротивляться, устал доказывать, что ему плевать, устал смотреть на эти затравленные глаза, которые в последние дни стали смотреть на него с чем-то, напоминающим восхищение и обожание. Чонгук не хотел быть для кого-то богом. Он хотел быть никем. Просто человеком, который делает тату, иногда гоняет по ночам и живёт в своём подвале, никого не трогая. Но Тэхён смотрел на него так, будто Чонгук вытащил его не из клозета, а из самого ада, и теперь обязан носить на руках. И это бесило. Бесило до зубного скрежета. — Надевай, — Тэхёну в руки летит запасной шлем. Старый, потёртый, с глубокими царапинами на пластике, но исправный. Чонгук когда-то купил его для пассажиров — он возил девчонок на свидания в те времена, когда ему не приходилось каждый божий день выживать, — но потом шлем пылился в шкафу, никому не нужный. До сегодняшнего вечера. — Но если ты вывалишься на первом же повороте, я даже тормозить не буду. Конечно, на Чонгука не произвело впечатления это глупое представление с попытками разжалобить его детским поведением. Это вызвало только глухое раздражение, ведь он прекрасно знал, что Тэхён не глупый ребёнок, который добивается всего капризами. Просто он решил, что раз уже мотылёк так сильно хочет полетать и, возможно, сдохнуть, действительно выпав с мотоцикла, то пусть будет так, как тот хочет. Посмотрит, получит свою порцию адреналина и затихнет на пару недель, а лучше бы на пару месяцев. А если нет — значит, придётся объяснять врачам в приёмном покое, откуда у него взялся парень с разбитой головой. Мысль неприятная, но Чонгук отогнал её. Он будет стараться вести аккуратнее, чем обычно. В конце концов, это в его же интересах — не убить пассажира и не получить срок из-за какой-то гонки. А Тэхён даже первые несколько секунд не верит. Стоит, смотрит на шлем, потом на Чонгука, переваривая то, что ему сказали. Челюсть немного отвисает, глаза расширяются, и в них мелькает то ли ужас, то ли восторг. Он сам был сильно не уверен в том, что сможет разжалобить Чона, и отчего-то не верит, что у него получилось. Но всё-таки шлем ему дали, поэтому он хватает его так, будто тот может исчезнуть, и натягивает на голову — неловко, криво, так, что ремешок болтается, а дрожащие пальцы не могут его поймать и застегнуть. Тэхён сопит, пыхтит, тихо матерится себе под нос — матом, которым успел нахвататься от Чонгука, — и выглядит при этом таким беспомощным, что Чонгуку хочется то ли ударить его, то ли рассмеяться, но он не делает ни того, ни другого. Чону пришлось помочь бедному ребёнку в теле взрослого парня. Подходит, резко поправляет и застёгивает под острым, по-мальчишески худым подбородком. Пальцы на секунду задерживаются на чужой шее и непроизвольно ползут на заднюю сторону, где под тканью футболки угадывается мотылёк. Полностью заживший, но на ощупь всё равно немного похожий на старый шрам. Рука отдёргивается как от огня, и Чонгук кидает в Тэхёна курткой с высоким воротом. Одна из его старых, сильно потёртая, с заезженной молнией и пятнами краски на рукавах, но должна сгодиться. Если тот всё-таки грохнется с мотоцикла, то ему ничего не поможет, конечно — ни шлем, ни куртка, ни молитвы. Но хотя бы на старте не замёрзнет. В конце концов, Чонгук не хочет отвлекаться на стучащие зубы за спиной, а после заезда снова отпаивать его кипятком и антибиотиками — лекарства у него не бесконечные. — Смотри, — долетает до Тэхёна, оглушённого своим «успехом». — Только без глупостей.

***

На улице воздух влажный, холодный, пахнет бензином и выхлопными газами. Байк, как обычно, стоит в тени, гладкий, тяжёлый, чёрный зверь, готовый рвануть с места. Тэхён каждый раз, как видит его, удивляется, почему такую вещь ещё не украли. Грабителям явно всё равно на то, что он прикован цепью и не заведётся без ключа — они найдут способ. Погрузят в фургон и увезут, а потом разберут на запчасти в каком-нибудь гараже. Но на все его вопросы Чонгук лишь хмыкает и переводит тему. Или просто говорит: «Не дождётесь», — без объяснений. Тэхён подозревает, что репутация самого Чонгука работает лучше любой сигнализации. Сам он не рассказывал, какими слухами оброс его тату-салон, но почему-то бита, стоящая прямо у входа в него, явно не наталкивает на мысли, что Чонгука считают божьим ангелом или феей-крёстной с волшебной палочкой. Ветер треплет осветлённые волосы, и Тэхён посильнее застёгивает куртку, чтобы не простыть снова — он всё ещё помнит, как сильно его лихорадило меньше месяца назад, и не хочет повторения. Чонгук возится с замком на цепи, потом ловко закидывает ногу и первым садится в сиденье, привычно находит упор для ног и проверяет руль, поворачивая его из стороны в сторону. Байк под ним оживает, даже не заведённый — просто потому, что Чонгук умеет с ним обращаться. Тэхён же мнётся в шаге от него, не зная, куда сесть и за что держаться. Ладони потеют, ноги становятся ватными. Он вдруг с острой отчётливостью понимает, что сейчас произойдёт то, что он никогда раньше не испытывал. Настоящее, дикое, режущее лицо движение, когда мир превращается в размазанную полосу, а единственное, что удерживает тебя от смерти, — это руки незнакомого мужика, который спас твою жизнь уже раз пять, но никогда в этом не признается. — Заднее сиденье там не для красоты, — бросает ему Чонгук через плечо и снова хмыкает, ожидая, что мотылёк всё-таки передумает и будет послушно сидеть в подвале. В его голосе слышится вызов: ну давай, струсь, откажись, я же знал, что ты не сможешь. Но Тэхён забирается. Неловко, цепляясь носками кроссовок за подножки — одна нога соскальзывает, вторая находит упор, — пальцы нащупывают холодные скобы сзади. Он чувствует, как вибрирует байк под ним, чувствует, как дрожат его собственные колени, и ненавидит себя за эту дрожь. Чонгук на происходящее вокруг только раздражённо выдыхает и бормочет что-то вроде «идиот». Но сам берёт чужие запястья и перетягивает его руки себе на талию, грубо, прижимая Тэхёна ближе. — Держаться за меня, — командует он учительским тоном, что даже хочется засмеяться, но Тэхёну не до шуток. На трезвую голову садиться на мотоцикл отчего-то страшнее, чем под кайфом. В тот раз он ничего не соображал, а сейчас каждый нерв в теле вопит об опасности. — Скобы на такой скорости — дерьмо полное. Отпустишь — и потом ищи тебя по всей трассе. Понял? Тэхён сначала на это лишь кивает, сжимая пальцы на чужой ткани, чувствуя, как под курткой напряжены мышцы, как твёрдый жилет впивается в его ладони. Но потом понимает, что его не видят, и добавляет глухое: — Понял. Байк вибрирует, ожидая команды. Сердце бешено колотится где-то в горле, и Тэхён не понимает, от чего — от близости чужого тела или от страха. Кажется, что от всего вместе взятого бедный орган в груди заходится в сумасшедшем ритме и вот-вот остановится. Он вдруг остро осознаёт, как близко сейчас находится Чонгук. Как пахнет от него — кожей, машинным маслом, чем-то горьким, но не неприятным, а даже наоборот, чем-то таким, из-за чего хочется доверить свою жизнь. Как от его спины исходит тепло, которое просачивается сквозь куртку и согревает грудь Тэхёна. И от этого хочется либо отпрянуть, либо, наоборот, прижаться ещё сильнее. Он выбирает второе — просто потому, что боится упасть. Разумеется, только поэтому.

Двигатель взрывается рёвом, мир дёргается, и они срываются с места.

Ветер бьёт в лицо, защищённое, слава богу, сейчас шлемом, иначе, Тэхёну кажется, с него содрало бы кожу. Он вцепляется в Чонгука мёртвой хваткой, прижимается грудью к спине, чувствует, как под комбинезоном перекатываются лопатки. Мотоцикл наклоняется в повороте, и земля уходит из-под ног — Тэхён почти ложится на асфальт вместе с ним, но Чонгук держит, выравнивает, выжимает газ. Каждый мускул его спины напряжён до предела, и Тэхён чувствует это всем своим телом, каждой клеткой, потому что сейчас ему кажется, что они с Чоном сплелись в одно целое — упадёт один, упадёт и второй. Скорость распарывает ночь на части. Фонари сливаются в одну сплошную, светящуюся нить, ветер воет в ушах, и Тэхён ощущает, как внутри него всё замерло. Ни боли, ни мыслей, ни желания уколоться, которое, несмотря ни на что, всё равно иногда его преследует — особенно в те вечера, когда Чонгук допоздна работает с клиентом, а он остаётся один на диване. Сейчас нет ничего. Только ветер, только рёв мотора и этот бешеный, нечеловеческий прилив чего-то, что растекается по крови, как самый лучший наркотик, но только без грязи, без ломки, без чувства вины и тошноты наутро. Он сейчас ощущает только ветер и прилив бешеного адреналина, который растекается по крови и наконец заставляет немного выпрямиться и широко раскрыть глаза. Тэхён видит, как дорога расстилается перед ними, серая лента, уходящая в никуда. Но с Чонгуком это не так страшно. С Чонгуком вообще ничего не страшно — ни скорость, ни темнота, ни будущее, которого он боится больше собственной смерти.

Впервые, кажется, за всю его жизнь не страшно.

Кровь бьёт в голову, стучит в висках, пальцы немеют от хватки, но Тэхён не отпускает. Он теперь вообще эту куртку не отпустит даже под страхом смерти. Он смеётся — громко, отчаянно, даже с ноткой истерики, и смех тонет в ветре, но Чонгук чувствует эту вибрацию через спину. Наверное, думает, что Тэхён сошёл с ума. Может быть, так и есть. Они входят в очередной поворот — снова почти лёжа на асфальте, — и Чонгук не сбрасывает скорость, а наоборот, добавляет газу, выжимая из байка всё, на что тот способен. Мир замирает на долю секунды — идеальный баланс между гравитацией и центробежной силой, — а потом они вылетают из поворота на прямой участок, где нет ничего, кроме скорости, темноты и мотоцикла с ними на борту. Тэхён наконец-то осознаёт себя живым, понимает, что он не просто не умер, а правда жив. Он дышит полной грудью, несмотря на то, что в шлеме сделать это проблематично, и воздух кажется сладким, драгоценным, как будто он пробовал его впервые. Если бы не пальцы, которые чисто физически не могут отпустить Чона, он бы давно содрал с головы эту мешающуюся вещь, чтобы чувствовать ветер лицом, чтобы волосы хлестали по щекам, чтобы полностью ощутить чувство свободы. Но приходится довольствоваться малым. С губ срывается крик — такой, что пробирает до мурашек даже Чонгука, до которого он доходит сквозь толщу плотного воздуха. Крик полного счастья. И Чонгук, сам того не желая, чувствует, как его собственное сердце на секунду пропускает удар. Не от адреналина и не от скорости, к которым он уже давным-давно привык. Пропускает удар от этого звука. От того, что парень за его спиной впервые за всё время звучит не как загнанный в ловушку зверь, а как живой человек, который не находится между отчаяньем и горем. Чонгук сжимает руль сильнее и выжимает газ до упора, вылетая на трассу, где их уже ждут счётчики и чужие фары. Он не знает, что это было — миг слабости или что-то ещё — и не хочет, чтобы это повторилось снова. Потому что сердце снова стало заходиться в неровном ритме, снова стало бешено биться о грудную клетку, заставляя постоянно напрягаться, когда хватка за спиной становилась чуть слабее. Сейчас он чётко и прекрасно осознавал, что если мотылёк отпустит его и рухнет на скорости на бешено проносящуюся под ними трассу, Чонгук сам не сможет удержать управление и полетит за ним.