Ритм для мёртвых звёзд

Не успели они войти в подвал, как Тэхён взорвался. Он терпел всю дорогу до дома. Молчал, переваривал всё только что произошедшее глубоко внутри себя, упираясь взглядом в крепкую спину напротив и всё больше распалялся. С каждой секундой его мысленного диалога с самим собой напряжение и злость накапливались внутри снежным комом, который вот-вот снесёт все перегородки. Самым страшным для самого Тэ было то, что он не понимал, на что именно он злится. Это вязкое, чёрное и абсолютно беспочвенное чувство просто появилось внутри него и начинало разрастаться в душе и в голове. Шлем полетел в стену сразу же, как Тэхён снял его с головы. Пластик треснул, отскочил от стены и покатился по бетону — звук получился резкий и громкий, словно выстрел в упор. Сам Тэхён его словно и не услышал, даже не моргнул, а вот Чонгука этот резкий выпад напряг. Он обернулся и первым делом скользнул взглядом по треснувшей защите. Потом только поднял голову на нервного и явно злого Тэхёна, всё ещё не понимая, что он так бесится. Обычно у его истерик хотя бы какой-то повод был. А сейчас что? Он и на гонку съездил, Чонгук и денег выиграл. Что его не устраивало на этот раз? Он не стал поддаваться слишком долгим размышлениям — если мотылёк психует, значит, сейчас сам вывалит на него причину своей агрессии. Хотя если быть честным хотя бы с самим собой, то и Чонгук тоже был не в самом приятном расположении духа, и вот эти представления только заставляли его раздражаться всё сильнее. Но внешне он этого не показывал. Не хватало ещё, чтобы Тэхён подумал, что его психи как-то действуют на Чона и злят его, иначе он тогда постоянно будет психовать, чтобы выводить Чонгука из равновесия. Вместо этого он продолжил молча раздеваться. Уже стягивал перчатки — тянул зубами за край, вытаскивая пальцы. Лишь приподнятая бровь свидетельствовала о том, что Чон ждёт хоть какого-то объяснения внезапной истерике с нихера. — Ты! — Тэхён шагнул к нему. Дыхание сбилось, и грудь ходила ходуном. Кулаки до боли сжимаются настолько сильно, что ногти впиваются в ладони, распаляя неприятным покалыванием ещё больше. — Ты, блять... — он сейчас был похож на взъерошенного воробья, к которому в кормушку залезла другая птица, и это его злит. Но он не может ничего сделать, только чирикать и пытаться клевать. Но даже объяснить не может, что его злит больше всего. Чонгук же смотрел на этот спектакль максимально отстранённо. С такой каменной миной, какую Тэхён у него ещё не видел. Ни удивления, ни ответной злости, хотя на дне зрачков можно было увидеть плещущееся раздражение, которое Чон пытался утопить — ещё разборок с этим идиотом ему не хватало. Он просто ждал, параллельно расстёгивая комбинезон, где в разрезе показывалась мокрая майка, прилипшая к телу. И это ожидание бесило Тэхёна ещё сильнее. Бесило это спокойное выражение лица: «Давай уже, что там у тебя». Словно негодование и злость парня ничего не значат, будто это детский каприз и истерика из-за того, что малышу не купили леденец. — Что ты творил вообще на трассе? — ещё один шаг навстречу. Ноги сами несли парня ещё ближе к объекту своей... злости сейчас. — При всех, блять?.. — Ничего, — голос у Чонгука ровный, не дрогнул даже, когда Тэхён сделал ещё шаг к нему, почти вплотную, и неприятно ткнул своим пальцем прямо в грудь. Но он не отступил и даже не шевельнулся как-либо. Продолжал стоять и теперь уже в упор смотреть Тэхёну в глаза. — Ничего? — смех вырвался из его губ. Надрывный и злой, дрожащий в какой-то степени. Этот смех пугал его самого, но он не мог остановиться. Словно наконец-то прорвало плотину, и он хотел вывалить на Чонгука всё сразу, не думая о последствиях. Ему самому чудилось, что если он не скажет ничего сейчас, то его изнутри будут глодать одновременно сотни мыслей. Мысли, которые ему самому непонятны, которые его самого удивляют, страшат и доводят до истерик. Мысли, которые у него не должны возникать, но они упорно всплывают в бедной голове. — Обязательно было шоу устраивать? Он к тебе лез, облизывался, чуть ли не в трусы лез, а ты стоял и смотрел, как тебя лапают! Наслаждался, поди? — голос опасно повышался ещё сильнее. Настолько сильно Тэхён бесился, что не замечал, как громкость, с которой слова вылетают из него, становится всё больше. — И что? — не отрицал даже того, что произошло. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Тэхёна как на бушующий пожар, который сам в итоге потухнет, если не давать ему подпитки в виде собственных эмоций. — И что?! Ты мой! — вырвалось раньше, чем мозг успел это остановить. Тэхён разом почувствовал сотни эмоций, но главными были стыд и злость. Осознание того, что он только что выкрикнул, вылилось на него, как ушат ледяной воды, и щёки моментально покраснели, а кулаки сжались ещё сильнее. Зачем он это сказал? Что им двигало вообще, когда он нёс этот бред? Чонгук вообще ничейный, и непонятно почему вообще сейчас терпит его истерику. Из-за чего Тэхён вообще злится? А, точно, из-за того, что ревнует. Ревнует? Да это именно ревность. Именно она разливается по венам ядом, ползёт к самому сердцу, сдавливая его в своих тисках, прижав к грудной клетке ещё и лёгкие, чтобы дышать больнее стало. В мозг тоже ударяет, отключая вообще рациональное мышление и трезвый рассудок. Она дурманит разум сильнее наркотика, потому что Тэхён, даже осознав, что он именно сказал и что именно чувствует, не мог себя остановить. — Он не имеет права! Никто не имеет права... — не договорил. Прервался на середине фразы. Слова застревали в горле просто потому, что были непривычны. Тэхён никогда такого не произносил и уж точно не думал, что впервые они вырвутся из него в каком-то чертовом подвале, и что будут они предназначены для парня-татуировщика. Он не умел. Не умел признать вслух, даже если признал себе, что этот ком в груди, эта горечь на языке, это бешенство, от которого трясутся руки, — это ревность. Тупое, беспомощное чувство, которое ноет внутри и отравляет своего хозяина. Как паразит, который живёт в организме. Только вот ревность никакими таблетками не вывести, не убить медикаментозно, не заставить свалить в закат с помощью пары уколов. Хотя, возможно, если он найдёт сейчас дозу, то ему полегчает? Чонгук тоже, вообще-то, ничего не понимал. В голове после криков Тэхёна только каша образовалась. Он и до этого злился — на то, что пришлось уступить, на взгляды зрителей и на усмешку Минхо, а потом на истерику Тэхёна. Но сейчас злость только разгоралась. Что вообще несёт этот глупый мотылёк? Что хочет от и так уставшего и раздражённого Чонгука? Нет бы лёг спать и дело с концом, не мучил бы своими истериками ни себя, ни его. Хотелось гаркнуть, толкнуть на диван и заставить спать, даже если для этого пришлось бы привязать его к горизонтальной поверхности верёвками. Но по непонятным даже для самого Чона причинам он продолжал выслушивать всё, что ему орали. — Ты чего добиваешься сейчас от меня? — вопрос вполне логичный. Без угрозы или вызова, правда, чтобы разобраться и утихомирить распсиховавшегося идиота. — Скажи прямо, чего ты хочешь? Тэхён смотрел в ответ в эти чёрные глаза, которые в его приступе ярости казались пустыми, и не хотел замечать, что человек перед ним тоже закипает и пора бы прекратить своё ребячество. Вместо этого он видел в этой пустоте себя — мелкого, дрожащего, злого и до ужаса смешного в своей ревности. Он хотел разбить эту маску невозмутимости и показного спокойствия. Хотел, чтобы человек перед ним потерял контроль, ударил в ответ, наорал, в конце концов. Хотел, чтобы Чонгук хоть на мгновение перестал быть ебучей скалой, об которую волны его эмоций разбиваются каждый день. Он сам не заметил, как рука взметнулась вверх. Не глядя и не целясь — кулак сам полетел вперёд, в чужую челюсть. Удар пришёлся вскользь, задел скулу и немного оцарапал кожу. Чонгук не увернулся, просто потому что тупо не успел бы. Тэхён часто психовал и орал, да бывало ломал вещи и размахивал руками, но ещё никогда за эти пару месяцев не распускал свои руки по отношению к нему. Казалось, что этот мальчишка вообще не способен ударить кого бы то ни было. Но вот мгновение — и уверенность в этом факте сильно пошатнулась. Чонгук не отшатнулся. Просто повернул голову обратно — медленно, как будто проверял, не сломалась ли шея. А на самом деле просто пытаясь осознать, что его сейчас действительно ударил его мотылёк, который ещё не так давно чуть ли не подыхал на диване. Невероятное для Чона событие, на самом-то деле. — Удар так себе, — послышалось слегка хриплое. С издевательской интонацией. Интересно даже стало, ударит ли ещё раз, или это произошло в состоянии аффекта? Может, Тэхён сейчас вообще расплачется и примется извиняться? Или наоборот ещё сильнее налетит с кулаками? Похоже, что второе. Тот зарычал, словно кто-то завёл мотор мотоцикла рядом. Бросился на Чонгука, вцепился в плечи, пытаясь толкнуть, прижать к полу, повалив на спину. Только не учёл того, что, хоть роста они почти одинакового, комплекцией он всё-таки уступает Чону. Он не успел его даже на миллиметр сдвинуть, прежде чем его запястья оказались в железной хватке, а спина оказалась припечатана к стене. Лопатки больно ударились о бетон вместе с затылком. Голова закружилась, а перед глазами заплясали чёрные пятна на пару со «звёздочками», но злости это не уняло, и стоило Тэхёну за пару секунд оклематься, как та накатила на него с новой силой. Разлилась по телу вместе с жаром от прижимающего его к стене чужого тела. — Пусти, блять! — он дёргался, бился, пытался вырвать руки. Ноги скребли по бетону, а кроссовки скрипели. Сейчас он правда был похож на мотылька — его притянуло холодным светом фонаря в клетку, выхода из которой для него не было. — Не пущу, — Чонгук только сильнее надавил на его запястья, прижимая их ещё крепче. Коленом раздвинул чужие бёдра, зафиксировал, чтобы ниже пояса загнанный в ловушку мальчишка тоже не трепыхался. Тэхён чувствовал каждую точку соприкосновения. Чужие пальцы, сжимающие запястья — сухие и горячие. Чужую грудь, в которой сердце билось спокойно и размеренно, прижатую к его груди, в которой сердце билось быстро и загнанно. Чужой живот, чужой пах — всё это прижато к нему, вжимает в холодный бетон позади. Даже дышать враз стало нечем, потому что воздух вышибло этой дурманящей разум близостью. Чонгука же, казалось на первый взгляд, вообще ничего не смущало и не волновало. Хотя сердце его ухнуло куда-то в пятки, когда он увидел лицо Тэхёна так близко. Он смотрел ему в глаза, видел своё отражение в чужих зрачках и на секунду даже завис. Между их носами было не больше пары сантиметров, но оба почему-то решили упорно не обращать на это внимания. — Успокоился? — Нет! — Тэхён дёрнул руками в последний раз. И вдруг — не понял, как это произошло — потянулся. Он не думал в этот момент. Мозг просто не работал. Он отсалютовал на прощание и покинул черепную коробку, в которой резко стало тесно от количества эмоций, преследующих сейчас Тэхёна. Последняя мысль, сформировавшаяся на подкорке сознания: «К чёрту всё это». Губы сами нашли чужие, вжимаясь в них отчаянно и жадно — не целуя, а просто надавливая. Требуя чего-то, чего не мог потребовать Тэхён словами. Требуя посмотреть на него не с жалостью и не как на проблему. Требуя увидеть, как Тэхён мучается уже столько времени, борясь с самим собой, пока Чон просто живёт как и жил раньше. Да, возможно, с некоторыми мелкими неудобствами, но живёт же. Его не душит осознание странной, больной привязанности к другому человеку. Его не мучают кошмары о его прошлом и том, что он когда-то сделал. На него не давит ощущение ненужности и понимание, что его пригрели под своим крылом просто из жалости и тупого чувства ответственности. Он, блять, не испытывает иррациональной ревности к какому-то лису из прошлого. Только Тэхёна мучают все эти разом навалившиеся эмоции. Его так и не покидало противное ощущение, что ещё вчера он жил своей беззаботной жизнью и ничего его не волновало, а сегодня его окунули в реальность, где так много всего впивается в его сердце и разрывает на мелкие кусочки его бедную душу. Чон не двинулся под этим напором. Стоял, сжимая его запястья, и даже не думал отвечать. Он просто пытался осознать, что сейчас происходит. Он чувствовал тепло чужих губ на своих, чувствовал дрожь в чужом теле и капли слёз, которые катились по щекам. Он видел, как Тэхён с силой зажмурился, когда поддался вперёд, но мозг отказывался обрабатывать поступающие к нему сигналы «SOS» от замершего вдруг сердца. По его мнению, сейчас происходило что-то из ряда вон выходящее. Надо оттолкнуть этого мальчишку, наорать на него за то, что он творит какую-то дичь, и выгнать нахрен из салона, чтобы не видеть больше никогда. Надо выкинуть из головы образы спящего Тэхёна и его подрагивающих ресниц, выгнать из мозга невнятное напевание какого-то мотива, которое слышалось от него, когда он был занят чем-то и думал, что его не слышат. Выгнать все воспоминания начиная с клуба и заканчивая этим моментом. Вопреки всем «надо», когда Тэхён вцепился зубами в его нижнюю губу, мозг окончательно перестал работать. Ещё секунда на то, чтобы попросить прощения у самого себя, и Чонгук уже сильнее прижимается к чужому телу, отвечая на поцелуй. Он ворвался в чужой рот языком — грубо и жадно, как будто всё это время и ждал, когда Тэхён сделает первый шаг. Или когда его спровоцируют настолько, что он перестанет искать рациональные оправдания самому себе и своим идиотским мыслим. Тэхён застонал в чужие губы, не сдерживаясь. Звук получился низким и рваным, словно испуганным. Потому что это происходило на самом деле. Потому что Чонгук отвечал на его дерзкий выпад и делал это так, что душа выходила из тела. Потому что внутри у Тэхёна всё переворачивалось. Падало, взлетало и обратно падало. Чон наконец-то отпустил его запястья, переместив руку на затылок. Пальцы вцепились в волосы и силой натянули, запрокинув голову — послушался глухой звук удара, но на это было наплевать. Тэхён даже не думал сопротивляться. Наоборот — подался навстречу, прижимаясь всем телом, вжимаясь в чужое. Пальцы сами переместились на плечи, царапаясь и цепляясь за ткань майки, сжимая её и притягивая ближе — ещё ближе, чтобы не осталось ни миллиметра воздуха между ними. Чонгук целовался так же, как жил — без лишних движений и показной нежности. Губы сминали чужие, пробовали на вкус, язык врывался внутрь, исследуя, забирая кислород и оставляя в ответ горький, табачный привкус от выкуренных недавно сигарет. Тэхён отвечал с той же жадностью: кусал, тянул, не давал отстраниться ни на секунду. Он боялся, что если Чонгук оторвётся сейчас, то придёт в себя и всё прекратится в одно мгновение так же быстро, как и началось. А Тэхён не хотел прекращать это безумие. Он хотел гореть и тонуть одновременно, растворяясь в этом ощущении. Хотел, чтобы эта злость, эта ревность и эта боль наконец-то нашли выход. Чонгук снова дёрнул его за волосы, ещё сильнее, чем до этого, открывая шею. Тэхён в ответ на это с протяжным выдохом запрокинул голову. Чужие губы впились в кадык, не целуя, а кусая до боли, до искр перед глазами. От того, как Чонгук вжимал его в стену всем телом, как его бедра прижимались к чужим, как сквозь ткань штанов чувствовалось тепло, напряжение и желание — от всего этого Тэхёну хотелось или провалиться сквозь землю, или умолять все небесные силы о том, чтобы это не прекращалось никогда. Чтобы они оба застыли в этом моменте и никакое время, никакие люди или обстоятельства не позволили бы им оторваться друг от друга. Чон спустился ниже — к ключицам, к плечу, туда, где заканчивался вырез майки. Тянул ткань вниз зубами, оголяя кожу, и впивался снова, оставляя следы, которые будут потом некоторое время болеть. Свободная рука упёрлась в стену рядом с головой Тэ. С её помощью Чонгук пытался не навалиться на парня полностью, не придавить своим весом и остаться в стоячем положении, потому что ноги от всего этого подкашивались даже у него. Сам же Тэхён только крепче вцепился в него, царапая спину ногтями. Он не контролировал силу — просто держался, чтобы не упасть, хотя падать было вообще некуда. Если бы тело Тэхёна перестало слушаться его и захотело рухнуть на пол, Чонгук бы не позволил, он бы поймал его и держал прямо только для того, чтобы не отрываться от чужой кожи. Руки Тэхёна сами скользнули под чужую майку — благо наполовину снятый комбинезон позволил это сделать. Пальцы нащупали горячую, мокрую от пота кожу, твёрдые мышцы и неровности кожи, похожие на тонкие шрамы. Ладони поползли выше, к груди, ощупывали, оглаживали, изучали, как в последний раз прикасаясь ко всем участкам, до которых доставали. — Сними, — сорвалось хрипло с губ Тэхёна. Голос сел, стал низким, чужим. Чонгук отстранился всего на секунду. Схватил майку за край, стянул через голову одним движением, словно ткань мешала ему дышать полной грудью. Ненужная сейчас тряпка полетела в сторону и упала прямо на грязный пол. Тэхён смотрел на это тело не отрываясь. Провёл пальцами, как заворожённый, по чёрным линиям на груди, по рёбрам и по животу. Чувствовал, как напрягаются мышцы под его ладонями, как Чонгук задерживает дыхание под этими немного неуверенными прикосновениями. Тэхён хотел прикоснуться ко всем участкам кожи, но всё ещё боялся, что если сделает лишнее движение, то Чонгук просто напросто отойдёт. — Ты... — голос у Чонгука тоже сел, а мысли разбежались, не позволяя ему до конца сформулировать мысль. Да это и не нужно было. Руки и губы сами вернулись на свои места. И пока губы продолжали жадно исследовать чужую шею, руки опустились на талию, сминая её так сильно, что на утро могли бы проявиться синяки. Пальцы сами подцепили края футболки, и через мгновение Тэхён прижимался к стене уже голой спиной. С его губ срывались судорожные выдохи и едва слышные, хриплые стоны. Чужие ладони обжигали, заставляли задыхаться, когда сжимали бока, двигались вверх и в какой-то степени нежно оглаживали всё его тело. Он чувствовал, как бетон холодит лопатки, но это ощущение терялось на фоне всего остального. Он не хотел, чтобы Чонгук останавливался. Он хотел, чтобы продолжал, чтобы давил, кусал, мял его кожу. Чонгук оторвался от его шеи лишь на мгновение, и Тэхён чуть не застонал от пустоты, пока чужие губы не переместились на его грудь — горячие, влажные, оставляющие за собой дорожку из поцелуев и укусов. Тэхён выгнулся, вцепился пальцами в чужие плечи, чувствуя, как под ладонями перекатываются напряжённые мышцы. Он не думал, как это выглядит со стороны, не думал о том, что они оба, чёрт бы его побрал, парни и что это всегда было в его мире неправильно и неуместно. Сейчас ему было абсолютно плевать на это, и он мог думать только о том, что если Чонгук сейчас остановится, он, кажется, просто умрёт. Чужие движения заменяли ему сейчас кислород. Чонгук же не останавливался. Даже не думал об этом. Он спускался всё ниже — по груди, по рёбрам, которые легко прощупываются под тонкой кожей, по животу. Тэхён не знал, что Чонгук чувствует, когда касается губами его тела, но внутри него самого всё плавилось, перетекало, превращаясь в горячую волну, которая спускалась всё ниже, в низ живота, заставляя дышать чаще, хотя казалось, куда ещё сильнее. И пока Тэхён вновь тянул его вверх, чтобы утонуть в очередном столкновении губ, руки Чона скользнули вниз, нащупали пояс штанов парня, и тот почувствовал, как татуированные пальцы расстёгивают пуговицу, тянут вниз молнию. Он сам помог — нетерпеливо дёрнул штаны вместе с боксерами, на секунду зажмурившись от ощущения холодного воздуха на разгорячённой коже. Остатки одежды с Чонгука тоже пропали достаточно быстро — полетели в ту же сторону, куда недавно отправились их футболки. Тэхён замер, чувствуя, как их тела соприкасаются везде — грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам. Он чувствовал чужой член, твёрдый и горячий, прижатый к его собственному, и от этого ощущения у него перехватило дыхание. Он кое-как смог сдержать рвущийся из груди стон. Тэхён не понял, как он оказался в татуировочном кресле. Просто ощутил, как его кожа неприятно прилипает к винилу, а свет от лампочки под потолком светит ему прямо в лицо, заставляя зажмуриться, и как Чонгук нависает над ним, вжимая его в обивку, зажимая бёдрами и придавливая всем телом. Тэхён смотрел на него снизу вверх и не узнавал — ни лица, ни взгляда, ни того, как Чонгук сжимал подлокотники по обе стороны от его головы, оставляя побелевшие костяшки. Чон потянулся к ящику стола, не глядя нашарил тюбик смазки, и у Тэхёна в первые секунды даже проскользнула мысль: «зачем ему в рабочем столе смазка?». Снова ревность придушила где-то в районе горла, и фантазия услужливо подкинула картину, где на его месте кто-то другой, но когда холодные от лубриканта пальцы коснулись входа, все переживания как ветром сдуло. Чонгук на удивление не спешил — давил медленно, но не останавливаясь, и Тэхён чувствовал, как растягивает, как жжёт, как чужие пальцы проникают внутрь. Он вцепился в кресло, сжимая подлокотники так сильно, что пальцы начали неметь. — Не останавливайся, — выдохнул он, старательно пытаясь расслабиться и прогнать из тела болезненные ощущения. Чонгук не ответил — только смотрел на его лицо, на зажмуренные глаза, на прикушенную губу, на капли пота, которые собирались на висках и срывались вниз, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. Пальцы внутри двигались медленно, но настойчиво, растягивая, подготавливая, и Тэхён чувствовал каждое движение — как стенки сжимаются вокруг чужих пальцев, как горячо, как тесно, как непривычно. Сам Чонгук при этом дышал тяжело, но ровно, сосредоточенно. Он чувствовал, как Тэхён дрожит — мелко, противно, как бьётся его сердце где-то в груди, как подрагивают бёдра, раздвинутые для него. — Хватит,я готов, — простонал Тэхён, когда Чонгук попал по какой-то точке внутри него. Голос стал чужим. Он не узнавал ни его, ни это тело, которое требовало продолжения. Чонгуку не пришлось повторять дважды. Он убрал пальцы, и Тэхён почувствовал пустоту, от которой захотелось сжаться, закрыться, но вместо этого он только развёл ноги шире, приглашая, умоляя почти, прерывисто втягивая воздух сквозь сжатые зубы. Чонгук смазал член. Не торопясь, хотя хотелось прильнуть к Тэхёну обратно до дрожи в пальцах. Но он старался не срываться. Смотрел на чужое тело, на котором уже проступили ярко его укусы и метки, смотрел на закрытые глаза и прокусанную губу. Скользил взглядом по коже от шеи до ног и мысленно просил у мотылька прощения, потому что у Чона не хватит терпения, чтобы быть аккуратным после того, что он видел. Когда член коснулся входа, Тэхён замер, задержав дыхание. Секунда — и Чонгук вошёл в него одним резким движением до самого конца. Тэхён вскрикнул, боль разлилась по всему телу, пульсируя и обжигая органы изнутри. Его простреливало импульсами, и он инстинктивно сжался сильнее, делая больно и Чонгуку тоже. Из глаз слёзы покатились с новой силой, а горло словно сдавили. Боль душила его, но он не просил остановиться, а наоборот цеплялся за чужие плечи, царапал кожу, прижимал всё ближе к себе, словно считал, что Чон рядом облегчит агонию. Чонгук замер, давая хотя бы немного привыкнуть. Он чувствовал, как Тэхёна колотит крупная дрожь, как он пытается дышать и давить в себе всхлипы, как сжимается вокруг него до того сильно, что ему самому становилось слишком тесно и неприятно. Чон смотрел на его лицо — на зажмуренные глаза, на разжатые губы, из которых вырывалось частое, рваное, сбитое дыхание, и чувствовал, как сердце колотится уже где-то в горле. Он не знал, зачем это делает, зачем позволил этому мальчишке залезть под кожу, зачем не оттолкнул, когда тот кинулся к нему с кулаками, зачем вообще тогда привёз из клуба и не выкинул на помойку, когда была возможность. Знал только, что внутри всё кипит, что сдерживаться больше нет сил, что он хочет этого так же сильно, как Тэхён, хотя не признал бы никогда. — Двигайся, — прохрипел Тэ, не отрывая глаз. Он чувствовал, как чужой член пульсирует внутри, как наполняет, как раздвигает там, где никто никогда не был, и от этого ощущения хотелось одновременно и плакать, и умолять продолжать. — Пожалуйста, двигайся... — Расслабься, блять, — прошептал Чонгук, начиная движение. Медленно сначала, выходя почти до конца и снова входя, глубоко так, что Тэхён чувствовал, как задевает что-то внутри, от чего темнеет в глазах и перехватывает дыхание вновь. Тэхён не сдерживал звуков — стонал, выдыхал, вцеплялся в чужое тело, судорожно оглаживая каждый мускул, царапал в ответ сильно, в ответ на боль, которая всё ещё никак не отступала до конца, и каждый звук, который вырывался из него, становился громче предыдущего. Чонгук ничего не говорил ему, позволяя оставлять на себе следы, только тяжело дышал — прерывисто — и сжимал руками бёдра Тэхёна так, что на коже оставались багровые следы. Он вместе со своим мотыльком сгорал в этом ритме, который с каждой секундой только набирал обороты. Вместе с ним он утопал в поцелуях, осознанно отказываясь от кислорода в пользу вкуса чужих губ. Толчки стали резче, грубее и несдержаннее, кресло заскрипело под ними. Подголовник ударился о стену, где-то сзади упала банка с краской, покатилась по полу, но никто не обратил на это своего внимания. Они были слишком глубоко поглощены друг другом, чтобы осознавать окружающий мир. Он вообще перестал вокруг них существовать, время застыло, и лишние звуки утратили свою значимость. Чонгук вбивался в Тэхёна с каждым толчком, с каждым движением, вжимая его в холодный винил, заставляя выгибаться, вцепляться в его плечи, в подлокотники — куда угодно, лишь бы не сорваться, не улететь, не исчезнуть в этом бешеном ритме. Тэхён чувствовал всё — каждое движение, каждый толчок, каждый выдох на своей шее, каждый укус, когда Чонгук наклонялся и впивался зубами в плечо, в ключицу, в шею. Он чувствовал боль и хотел её почти так же сильно, как удовольствия, которое пришло на смену первоначальной агонии. Боль заглушала ревность, злость, страх и эту ноющую вину, которая жила в нём годами и не уходила даже в самые светлые моменты. А сейчас вот ушла, оставив место для всего того, что происходило в этот момент в тату-салоне. Голос Чонгука сорвался на рык, перемешанный с хрипом, глухо где-то в горле, когда Тэхён сжался вокруг него, когда внутри стало туго и горячо, а чужие руки притянули его ещё ближе, буквально вжимаясь в него всем своим телом. Он чувствовал, как Тэхёна трясёт и как он дрожит. Сердца обоих бились быстро, ударяясь о рёбра с такой силой, что ещё чуть-чуть — и они вырвутся навстречу друг другу. — Я сейчас... — губы Тэ дрожали, а голос прервался громким стоном, когда Чонгук особенно глубоко толкнулся в него, заставляя мир перед глазами поплыть от удовольствия. — Я тоже... — Чон двигал бёдрами, уже не контролируя ритм, просто гнался за удовольствием, чувствуя приближение оргазма — и своего, и Тэхёнова. Пара последних толчков, и мотылёк кончил первым с громким стоном, выгнувшись дугой, вцепившись в чужие волосы и сжав член Чона так, что тот просто не смог больше сдерживаться. Оргазм накрыл его почти сразу же после, и он рухнул на Тэхёна сверху, прижавшись лицом к его шее и оставляя по ней последний поцелуй. Они лежали неподвижно, тяжело дышали и чувствовали, как бьются сердца — в унисон, словно одно на двоих. Тэхён не мог пошевелиться, потому что тело не слушалось, и потому что хотелось остаться в этом моменте подольше. Мышцы дрожали, внутри всё ныло, саднило, и он чувствовал, как что-то вытекает из него, оставляя липкие следы на бёдрах и виниле. Чонгук не двигался тоже. Дышал медленно и глубоко, успокаивая бешено колотящееся сердце, и Тэхён чувствовал, как его грудь поднимается и опускается, прижимаясь к его собственной. Горячая кожа остывала, покрываясь мурашками, но Чонгук всё не отстранялся. Неизвестно сколько прошло времени, прежде чем Тэхён решился разрезать тишину. — Чонгук, — позвал он. Голос сел, стал глухим, а горло саднило после вскриков и стонов. Чон не ответил. Тэхён на мгновение подумал, что он уснул. Или притворяется. Или просто не хочет говорить, чтобы придумать, как это всё забыть. Про последний вариант думать не хотелось, но мысли сами лезли в голову. — Чонгук, — повторил он уже громче. — М-м? — глухое, сонное мычание наконец-то послышалось со стороны его шеи. Чонгук пошевелился, но не отстранился, просто переложил голову поудобнее и носом уткнулся в чужую ключицу. — Ты тяжёлый. Чонгук на это не двигался ещё секунду. Потом приподнялся на локтях и навис над ним. Смотрел сверху вниз, весь растрёпанный, красный след на скуле, где его задел удар, губы припухшие и разбитые, и взгляд блуждает по лицу Тэхёна, отчего второму захотелось отвести свой, но он упрямо этого не делал. — Тебе же это нравится, — усмехнулся лишь уголком губ, безрадостно как-то, и слез с кресла. Встал, чтобы потянуться, и Тэхён услышал, как хрустнул, кажется, позвоночник. А потом отошёл в сторону душевой, не сказав ни слова и не обернувшись. Тэ в какой-то степени ожидал именно этого. Глупо было рассчитывать на тёплый взгляд и нежный поцелуй от кого-то вроде Чон Чонгука. Да он в этом и не нуждался, на самом деле. Но он не знал, что теперь делать, что говорить, как теперь смотреть на Чонгука, когда они оба знают, какова кожа друг друга на вкус. Когда со стороны душа послышался шум воды, Тэхён сел в кресле — осторожно, потому что тело отозвалось болью. Ныло и внутри, и снаружи. Покрытая укусами кожа неприятно пощипывала и покалывала. Пока Чон в душе, стоило наверное убрать тот бардак, который они вдвоём устроили тут, но сил на это совсем не оставалось. Хотелось завалиться на диван прямо так, но он понимал, что надо по крайней мере сходить в душ, чтобы смыть с себя последствия всего безмия. Когда со стороны душа стихли звуки, Тэхён сам поднялся на ноги и поплёлся в его сторону. Ноги дрожали, подкашивались, и он ухватился за стену, чтобы дойти до кабинки без падений. С Чоном столкнулся у самой двери и прошёл мимо, запираясь внутри. И когда первые капли горячей воды коснулись его кожи, он сполз вниз, садясь прямо на холодный кафель. Чонгук проследил за ним долгим взглядом, окинув всё его тело, и отметил мысленно, что оставил слишком много синяков. «Надо будет дать ему мазь» — проскользнуло где-то в мозгу, прежде чем он старательно отогнал эту мысль. Думать о том, что произошло, вообще не хотелось. Было чертовски хорошо, тело до сих пор слегка ныло после секса, а царапины, что Тэ оставил по всему его телу, даже приятно покалывали после контакта с горячей водой, но нельзя было позволять себе уходить с головой в рассуждения по поводу произошедшего. Иначе он сойдёт с ума от всего, что распирает его изнутри. Когда Тэхён вышел, замотанный в большое полотенце, Чонгук уже привёл своё рабочее место в надлежащий вид и был полностью одет. Он молча курил, глубоко затягиваясь, задерживая дым и медленно выпуская. Медитативное занятие, которое помогало забыться и не думать, не корить себя. — Чонгук, — позвал Тэхён, когда сам рухнул на диван, лицом в подушку. Его голос был приглушён, но чётко различим. — Что? — и если голос Тэхёна так и сквозил растерянностью и был напичкан всем тем, что сейчас терзало его душу, то голос Чона был ровный и нарочито пустой. — Почему ты позволил ему себя поцеловать? — глупый вопрос, наверное, в контексте всей ситуации и их неясных отношений, но Тэхён просто не мог не задать его. Неужели Чон Чонгук спит с каждым встречным и то, что только что произошло между ними, отзывается только в сердце Тэхёна? Чонгук молчал долго. Так долго, что Тэхён уже подумал, что не ответит. Сигарета догорела почти до фильтра, и Чонгук затушил её о металлический столик не глядя. — Это не важно, — сказал он наконец, вставая, чтобы скрыться за дверью на улицу, пока Тэхён не уснёт. И как только дверь за ним закрылась, Тэхён судорожно выдохнул, сдерживая рвущиеся наружу слёзы. Он не будет реветь. Он решил это ещё в душевой, потому что он не глупая девица, которая хнычет из-за того, что её воздушный замок рухнул и не пришёл её зад спасать прекрасный принц. Тэхёна никогда не нужно было спасать. Он сбежал из дома, чтобы разрушить себя окончательно, получить от судьбы наказание, которое он заслуживает, и сдохнуть в какой-нибудь дыре от передоза. Но всем его планам помешал один Чон Чонгук, и теперь Тэхён боялся. Боялся, что после всего этого ничего не изменится. Что Чонгук сделает вид, что ничего не было, и они вернутся к дежурным разговорам про кофе и уборку, а внутри Тэхёна всё будет гореть, и он не сможет сказать ни слова, потому что не умеет. Потому что боится и этого тоже. Ведь если скажет — придётся признать, что он привязался. До дрожи в коленях, до боли в груди, до осознания, что он хочет жить теперь только для того, чтобы слышать этот голос и ощущать на себе этот взгляд. И если это всё когда-нибудь пропадёт, он просто не выдержит.