Ритм для мёртвых звёзд

Они не говорили об этом. Тэхён проснулся от того, что шея затекла и всё тело ныло. Плед сполз на пол, подушка валялась где-то в ногах, а позже и вовсе рухнула на бетон. Он лежал на спине, раскинув руки в стороны, насколько это позволял не самый широкий диван, и смотрел в потолок с трещинами, похожими на карту незнакомой ему страны. Лампу они вчера так и не выключили, поэтому теперь свет бил в глаза. Диван скрипнул под ним, когда он зажмурился и перевернулся на бок. За стеной в каморке было тихо. Чонгук или спал, или делал вид, что спит, чтобы не выходить. Тэхён мог только прислушаться, чтобы понять. Дыхание ровное и глубокое, значит, всё-таки спит. Ему-то хорошо, он, кажется, вообще ничего и никогда не чувствует. Тэхён сел. Потянулся — от этого хрустнул позвоночник и заныло между ног. Лицо само собой скорчилось в болезненную гримасу от того, что всё тело отзывалось сплошной тянущей болью. Метки и укусы, раскиданные по всему телу, немного покалывали, напоминая о том, что произошло вчера. Не хотелось об этом вспоминать, и одновременно с этим в груди трепыхалась надежда на то, что он никогда не забудет ту ночь. Что она отпечатается на подкорке и он сможет прокручивать её в голове как фильм, который никогда не надоедает. Но каждый раз делает одинаково больно. Нужно было выкинуть из головы эти мысли, поэтому Тэхён решительно встал — что было ошибкой, потому что ноги предательски подкосились — и направился неуверенным шагом к раковине, шлёпая по бетонному полу голыми ногами. Из мутного зеркала на него с тоской смотрело подобие человека — лицо бледное, под глазами круги, губа разбита, а на шее расцветали синяки и укусы. В тех местах, где Чонгук кусал, сжимал пальцами, делал адски больно и райски хорошо. Сознание услужливо подкидывало картинки ночи, а тело помогало ему мучить Тэхёна, покрываясь мурашками в тех местах, где не должно было. Пальцы сами потянулись к шее, потом ниже и ещё ниже, по голой груди, не скрытой ещё тканью футболки после сна. Каждое прикосновение отзывалось ударами тока и тихими вздохами. Тэхён не знал, что теперь будет делать и как будет жить с этим дальше. Как он будет смотреть в глаза Чонгуку? Его размышления прервал скрип, донёсшийся из каморки. Тэхён замер — послышались тихие, шелестящие шаги по бетону, а после дверь распахнулась. Чонгук вышел растрёпанный, в одних спортивках, и Тэхён готов был поклясться, что его ещё ничего так не завораживало и не восхищало, как он. Татуировки на груди, на плечах, на животе, которые он не мог рассмотреть вчера в полутьме. Красные полосы от Тэхёновых ногтей на боках, на торсе, а когда он повернулся, то стали видны царапины и на спине. Тэхён мог беспрепятственно разглядывать его, не отводя взгляда, потому что Чонгук не обращал на него абсолютно никакого внимания. Он прошёл мимо, к раковине, около которой недавно стоял сам Тэхён, и принялся за утреннюю рутину — умывание, чистка зубов, какие-то свои ритуалы, которые нужны были только ему одному. Чонгук на самом деле кожей взгляд Тэхёна чувствовал. Понимал, что тот рассматривает его татуировки, его тело, его, вообще-то, всего. Но не собирался с этим ничего делать. Его мозг пребывал сейчас не в самом работоспособном состоянии, поэтому было принято стратегическое решение — игнорировать. Игнорировать мотылька, его взгляды, вздохи и всё то, что произошло вчера. Он активно половину ночи искал себе оправдания. Искал, как объяснить порыв слабости, на который он повёлся, и сделал то, что сделал. Нашёл что-то худо-бедно похожее на логический довод и со «спокойной» душой уснул. Чтобы утром проснуться и вся его уверенность разбилась об этот взгляд чужих глаз. Он в который раз убедился, что Тэхён обладает какой-то магией, потому что не может обычный человек вот так поселиться меж рёбер и отказываться оттуда вылезать. Не может обычный человек заполнить собой каждый миллиметр пространства и оказывать влияние на твою жизнь. Не может обычный человек, а мотылёк может. Ещё как может и всё это активно делает, сам того не осознавая. А Тэхён стоял в двух шагах от человека, что испытывал терзания не меньше его, и думал только о том, что, кажется, попал. Он не видел ничего из того, о чём думал Чон. Не видел, потому что Чонгуку бы в актёры идти, а не татуировками заниматься. Его лицо не выражало абсолютно ничего с того момента, как он вошёл в комнату, и до того момента, пока он сел за стол, чтобы немного поработать над эскизами. Тэхён смотрел на всё это — на мышцы, которые перекатывались под кожей, на татуировки, на невозмутимое лицо — и до дрожи в пальцах хотел прикоснуться. Пришлось с силой сжать кулаки, вжимая ногти в ладони, чтобы случайно не поддаться порыву и не потянуться. А потянуться очень хотелось. Хотелось встать прямо перед Чоном и заставить на себя посмотреть. Крикнуть, швырнуть что-то или забиться в истерике. Но он ничего этого не делал. Стоял и глупо ждал. Чего? Он и сам не мог ответить на этот вопрос. Слов? Объяснений? Чтобы Чонгук сейчас сказал «садись» или «уходи» — хоть что-то, чтобы понять, где он сейчас и что между ними вообще происходит. — Ты даже молчаливей, чем обычно, — не выдержал в итоге Тэхён, делая пару неуверенных шагов в сторону стола, за которым сидел Чон. — Ты сегодня тоже не особо разговорчивый, — ответил Чонгук, даже не поднимая головы, словно видел перед собой не незаконченные эскизы, а бумаги с секретами мироздания. На самом деле ему самому было непонятно. Непонятно, что теперь делать и как вести себя с «временным помощником». Он уже сотню раз дал себе по затылку за то, что не смог остановиться вчера, за то, что не оттолкнул после того, как Тэхён в первый раз потянулся к его губам. Вот надо было мозгу отключиться именно в тот момент? Или это так на него близость Тэхёна подействовала? Чонгук тряхнул головой, чтобы прогнать навязчивые мысли — не до рефлексии ему сейчас. — Я просто... — Тэхён наконец-то оказался в поле зрения Чонгука, осторожно двигаясь в его сторону, подходя всё ближе к столу. Нет, нет, нет. Мозг Чонгука бил сигнал тревоги. Он точно не захочет слышать то, что собирается сказать Тэхён. Вообще не захочет. Он был в этом уверен. — Просто ничего, — получилось грубее, чем Чонгук хотел, но так даже лучше. — Что ты как баба, распустившая нюни после секса. Тэхён стиснул зубы. Внутри всё закипело — от обиды, от злости, от глухого раздражения. Всё это смешивалось в гремучий коктейль, заставляющий говорить всё, что вертится на языке. Его постоянно выводило из себя неумение Чонгука говорить нормально. Обязательно нужно было превращать любой диалог в сцену из дешёвой драмы? — Я не баба, — послышалось глухое, сдавленное. — А ведёшь себя именно как баба, — Чонгук отложил эскиз, чтобы сложить руки на груди и спрятать таким образом то, как подрагивают мелко пальцы. — Что тебе надо? Сопли будешь разводить — так иди к кому другому. — К кому? — Тэхён не выдержал, челюсти уже до боли сжались. Ещё немного — и рванёт. — К Минхо, может? Сам не заметил, как больно ударил. На мгновение всё тело Чонгука напряглось как струна, а губы тронула безрадостная усмешка. Глупый мотылёк сам не понимает, куда тычет своими словами и какие коросты со старых ран сдирает. Чонгук тоже не железный. — К нему не ходи, — показная ирония так и сочилась в этих словах. Но на самом деле стало на мгновение страшно — он злой, хитрый лис, съест тебя. — А ты что? Сторожевой пёс? Охраняешь меня? — Тэхён остановился уже почти вплотную, касаясь бедром края стола. — Больно ты мне нужен, — ответный удар, как пощёчина. Тоже по больному. Тоже не замечая, как сжались чужие губы в тонкую полоску. — Просто советую. Хочешь — слушай, хочешь — нет. Тэхён смотрел в его глаза. Сейчас они казались даже чернее обычного. Словно пустота поглотила всю радужку и сейчас смотрела на Тэхёна из глубин Чоновой души. Смотрела и говорила: «Ты здесь никто, временная переменная, которой лучше поскорее убраться». Это делало очень больно. Так больно, что он не смог сдержаться, чтобы не спросить. — Ты пожалел? — голос предательски дрогнул, но Чонгук, кажется, не заметил. Или упрямо сделал вид, что его собственное сердце не рухнуло в пятки от этого вопроса. — О чём? — Не придуривайся, ты понимаешь, о чём я. О том, что было ночью. Чонгук смотрел на него словно вечность. Разглядывал его лицо, заглядывал в глаза, боролся с собой и своим желанием прижать к себе, чтобы тихо прошептать, что не жалеет. А Тэхён в это время даже дышать боялся. Сердце колотилось где-то в горле. Он боялся ответа. Хотел и до ужаса боялся, потому что не знал, какой ответ он в состоянии выдержать. — Не жалею, — послышалось наконец-то глухо. Тэхён был готов броситься Чонгуку на шею, прежде чем его пригвоздило к полу: — Но и радости не испытываю. Внутри Тэхёна всё сжалось. «Не жалею» — это хорошо. «Радости не испытываю» — это плохо. Очень, очень плохо. Настолько, что в глазах предательски защипало. Пришлось отвернуться, сделать вид, что ему всё равно, хотя это было совершенно не так. — А что ты испытываешь? — Тэхён сам удивился, как ему удалось сохранить в голосе невозмутимость. Не всё потеряно. — Ничего, — а нет. Показалось. Он бесповоротно и окончательно попал. Потому что всего от одного слова его сердце пропустило несколько ударов, а потом замедлило свой стук, готовое остановиться вовсе. Это было больно. Больнее, чем прежде. Раньше он хотя бы только догадывался об этом, а сейчас услышал. — А ты? — донеслось как сквозь толщу воды. Тэхён замер. Что он испытывает? Злость. Ревность. Боль в груди, когда Чонгук смотрит на него так, будто он пустое место. Желание ударить и вместе с ним желание поцеловать. Желание, чтобы Чонгук забрал свои слова назад, потому что тогда Тэхён сможет продолжить себя тешить детскими надеждами. — Не знаю, — незачем Чонгуку знать о том, что именно разбивает его душу на мелкие осколки. — Вот и я не знаю, — тихо, настолько, что Тэхён мог бы подумать, что показалось. Дверь в мастерскую хлопнула, и Тэхён остался один. Стоял посреди подвала, сжимал кулаки, смотрел на закрытую дверь и пытался унять дрожь в пальцах. Внутри всё кипело от того, что Чонгук не даёт ему никакой зацепки. Ни «отойди», ни «подойди». Ничего. Ему мог помочь сейчас только холодный душ. Поэтому к приходу Чонгука обратно в салоне никого не было, а из-за двери ванной слышался плеск воды. Стоило бы вернуться к работе, чтобы подготовиться к приходу следующего клиента, но эскизы перед глазами двоились, а в голову лезли ненужные мысли. За всем этим он и не заметил, как перед ним поставили чашку с кофе, а соседний стул со скрипом отодвинулся. Он пришёл в себя только когда Тэхён уже потряс его за плечо. — М-м? — кажется, Тэхён ему что-то говорил, но Чонгук не слышал. Он сделал глоток кофе, но обжёг язык, поэтому отставил горячий напиток подальше. — Я спрашиваю, — Тэ повторил, отводя взгляд в сторону, — тот парень, Минхо… он был твоим парнем? Чонгук заметно напрягся, тоже не желая смотреть в сторону Тэхёна. Опять он завёл эту свою шарманку. Всё ему неймётся. — Нет, — глухо, на грани слышимости. Не волновало, услышал Тэхён или нет. — А кто он тогда? — Никто, — отрезал Чонгук, пытаясь прекратить расспросы. — Бывший друг. Они сидели за столом друг напротив друга. Кофе остывал в кружках, пар давно рассеялся, а никто не делал больше попыток отпить хотя бы глоток. Тэхён смотрел куда-то в сторону, в стену, увешанную эскизами, но не видел ни одного рисунка. Чонгук смотрел в столешницу, на царапины, оставленные иглами и неосторожными движениями, и тоже ничего не видел. — Бывший друг, — повторил Тэхён, словно до него только сейчас дошло. Голос был тихим, безразличным в какой-то степени, но Чонгук чувствовал, что это только оболочка. Внутри Тэхён снова закипал. — А на гонке он вёл себя не как друг. — А как? — Чонгук даже голову поднял. В глазах усталость от того, что один и тот же разговор пережёвывается в сотый раз. — Как тот, кто хочет тебя. — Хочет, — Чонгук не стал отрицать очевидное. Не стал только пояснять, чего именно хочет Минхо. — И что с того? Тэхён стиснул челюсть. Внутри всё действительно закипало по новому кругу, даже если полчаса назад ему чётко и ясно сказали, что он никто. — А ты? — не выдержал снова, спросил. — Хочешь его? Чонгук на такое заявление чуть воздухом не поперхнулся, но в ответ мог только безрадостно усмехнуться и добавить негромко: — Ты дурак, мотылёк. Совсем дурак. Тэхён не понял — обижаться или соглашаться. Хотелось одновременно и то и другое. Он правда дурак. Чонгук не стал дальше пытаться с ним спорить или что-то доказывать. Непривычно для себя он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Так надолго, что Тэхён хотел спросить, не уснул ли он. Нет, не спал. Просто ушёл внутрь себя. Ушёл так глубоко, куда никому не было входа долгое время. Туда, где было похоронено одновременно самое светлое и самое болезненное воспоминание. И почему-то — Тэхён не знал, зачем — он начал говорить. Тот голос… наверное, Тэхён навсегда его запомнит, потому что в тишине подвала каждое слово отдавалось в бетонных стенах как удар. Или потому, что Чонгук говорил так, будто выплёвывал из себя куски чего-то давно зажившего, но всё ещё гниющего внутри. Или, может, потому, что для Тэхёна эта история не имела лица, но имела имя.

Flashback

Юнги появился в жизни Чонгука за год до того, как открылся его первый салон. Он был младше, тощий, вечно взлохмаченный, с руками, часто трясущимися от кофе и недосыпа. Они познакомились на той же трассе, где Чонгук гонял по ночам, срывая голос и срывая колени в кровь. Юнги тогда приехал на какой-то убогого вида развалине, которую он собрал сам из запчастей, и в первом же заезде улетел в кювет, потому что у него отказали тормоза. Чонгук тогда был слишком сердобольным и вытащил его из-под байка, когда другие участники заезда просто проехали мимо. У Юнги была сломана ключица и рассечена бровь, но он улыбался — дурацкой, неуместной, мальчишеской улыбкой, от которой у самого Чонгука защемило в груди. — Я починю, — сказал тогда Мин про байк и прям так полез к нему, чтобы посмотреть, что именно было не так. Чонгук тогда только дураком его назвал, прежде чем отвезти в больницу. Он просидел тогда у здания больше трёх часов, прежде чем парнишка показался в воротах с бинтами и пакетом каких-то ещё медицинских штук. С тех пор они стали гонять вместе. Юнги не был хорошим гонщиком. Он был бесшабашным, отчаянным, иногда до ужаса глупым, но он всегда верил в Чонгука. С самой первой их встречи. Когда он не проехал мимо до самого конца. Он верил, что тот лучший. И хотел учиться у него. И Чонгук учил — объезжать препятствия, чувствовать асфальт, слышать, когда мотор вот-вот откажет. А ещё он учил его тому, что на трассе нельзя доверять никому. Никому, кроме друг друга. Юнги спал на диване в его первой мастерской — тесной комнатушке, где пахло краской и бензином. Они вместе чинили байки, вместе копили на новые детали, вместе ели быстрозавареваемый рамен и пили кофе из одной кружки. Юнги мечтал открыть свой салон, Чонгук — выиграть чемпионат. Они оба были молоды, глупы и думали, что это навсегда. А потом появился Минхо. Он был из тех, кто не гоняет ради адреналина и ощущения ветра, как Юнги и Чонгук. Он гонял ради власти. Ради того, чтобы чувствовать, как другие уступают ему дорогу. Он пришёл на трассу с деньгами, связями и улыбкой, которая никогда не касалась глаз. Чонгук сразу его не взлюбил. Юнги, наоборот, заинтересовался — Минхо обещал спонсорство, помощь с мастерской, выход в большие заезды. — Не доверяй ему, — сказал в один вечер Чонгук. — Ты просто ревнуешь, — ответил тогда Юнги, демонстрируя одну из тех своих улыбок, от которых сердце Чонгука всегда замирало. Это была их последняя шутка.

***

В ту ночь дорога была мокрой после дождя. Асфальт блестел под светом фар, как чёрное зеркало. Чонгук не хотел участвовать в этом заезде — чутьё подсказывало, что что-то не так. Но Минхо пообещал крупный приз, а Юнги так хотел поучаствовать в этом заезде, но не мог, потому что его байк как раз был неисправен. Он сел сзади Чонгука, чтобы почувствовать скорость. — Я аккуратно, — сказал Чонгук, надевая на себя шлем, видя перед ними выходящую с флажками девушку. — Держись крепче. — Ты всегда аккуратен, — ответил Юнги, прижимаясь к Чоновой спине крепче и обнимая его за талию. Они шли вторыми почти всю дистанцию. Чонгук чувствовал, что может вырваться вперёд, но что-то его держало. Предчувствие. Или инстинкт самосохранения, который так и кричал: «Уходи отсюда». Но Юнги смеялся ему в спину, и Чонгук улыбался, считая, что с таким, как Юнги, никогда не случится ничего плохого. На последнем прямом участке, на скорости, когда они почти поравнялись с Минхо, что-то случилось. Байк приблизился к нему слева, и мотоцикл самого Чонгука дёрнулся. Его повело в сторону, и он не успел среагировать. Юнги вскрикнул — коротко, отчаянно, и этот крик Чонгук помнил до сих пор. Он помнил в красках, как байк завалился на бок, как асфальт рвал комбинезон, как искры летели из-под колёс. Как он попытался выровнять и не смог. Как вчера помнил, как они покатились кубарем и Юнги налетел на торчащую в канаве арматуру. Чонгук отделался ссадинами и трещиной в рёбрах. Он встал почти сразу, не чувствуя боли, и подлетел к Юнги. Тот лежал на спине, и из его живота торчал металлический кол. Глаза его были широко раскрыты и смотрели в небо, а из уголков по вискам катились слёзы. Губы шевелились, но звука не было. Только слышно было, как воздух выходит из лёгких с присвистом. — Не умирай, — шептал Чонгук, осторожно приподнимая его голову и перекладывая её на свои колени. — Слышишь меня, Юнги? Не умирай, ты не можешь… — пальцы путались в мятно-зелёных волосах, которые Мин недавно только обновил, и дрожали. Юнги всё слышал. Чонгук знал, он знал, что Мин Юнги слышит его, потому что на бледных губах играла улыбка. Та же мальчишеская улыбка, что и в их первую встречу. Чонгук сидел на асфальте, держал его голову на руках и не мог дышать. Кровь была везде — на его руках, на лице Юнги, на земле и на железной палке, которая по глупому стечению обстоятельств была именно там, куда упал Юнги. Кровь была тёплой, но быстро остывала. Как и тело в его объятиях, которое он не выпускал из кольца своих рук до самого приезда скорой.

***

Потом была больница. Потом — похороны. Потом — разговоры с родителями Юнги, которые смотрели на Чонгука как на убийцу. Потом — расследование, которое ничего не дало. Тормозная система была исправна. Свидетели говорили, что Чонгук без причины резко ушёл в сторону, пытаясь обогнать Минхо. Чон знал, что это ложь и бред, но доказательств не было. Минхо пришёл к нему через неделю после похорон. Стоял на пороге, улыбаясь своей лисьей улыбкой, гладил по плечу и говорил приторно сладко: «Не вини себя. Трагедия. Несчастный случай». Чонгук смотрел ему в глаза и не видел ни капли сочувствия. Он хотел его убить. Уже даже к бите потянулся, но смог сдержаться. Чонгук тогда впервые понял: есть вещи, которые нельзя исправить. Есть люди, которых не накажут. И есть боль, которая не проходит, а просто затихает, притворяясь, что в сердце её больше нет. Время не лечит, оно лишь маскирует рану, как дешёвый пластырь. Он закрыл мастерскую. Перестал гонять постоянно, только если не припирало к стенке. Открыл салон в подвале, где не было окон, где он мог сидеть в полумраке, набивать татуировки и не видеть асфальт слишком часто. А потом появился Тэхён. Такой же хрупкий, такой же бесшабашный, такой же глупый. И когда Чонгук увидел, как Минхо смотрит на него на трассе, он правда испугался. Не за себя, а за этого мотылька, который не умел держать рот на замке и лез туда, куда не просят. Он пропустил Минхо в финале не потому, что не мог выиграть. А потому, что знал: если бы он выиграл, то Минхо захотел бы отыграться. На том, кто следующий сядет на его байк. На Тэхёне.

End of flashback

Чонгук открыл глаза. Он даже не заметил, когда опустил веки. В подвале было тихо — только гул холодильника и чужое дыхание. Тэхён всё ещё сидел напротив и смотрел на него. Пальцы застыли вокруг остывшей кружки кофе, а глаза застилала пелена слёз, но он не давал им скатиться по щекам. — Юнги… — губы непроизвольно сжались. Имя вырвалось само, прокатилось горечью на языке и сорвалось, больно уколов человека напротив. Чонгук молчал, на этот раз не отводя взгляд. Смотрел на Тэхёна и снова понемногу уходил в себя, пока молчание вокруг них сгущалось. — Ты любил его? — Сейчас это уже не важно, — он пытался сделать голос твёрдым, но на последних словах он стал глуше. — Главное, он был моим другом. Может, единственным. Тэхён сглотнул. В горле стоял ком, с которым ему было не под силу справиться. Он хотел сказать что-то — что угодно, — но слова застревали. Он знал, что Чонгук рассказал то, о чём не хотел вспоминать, но мотылёк по природе своей был эгоистом. Не мог промолчать и не задать вопрос, который всё вертелся на языке. — А я кто тебе? Чонгук смотрел и не знал, что ответить. И правда, кто он ему? Какой-то парень, которого он подобрал и который в грудную клетку, поближе к сердцу, пробрался. Мотылёк, который, как и Юнги когда-то, видел в Чонгуке свет и тянулся к нему, хотя светом Чон точно никогда не являлся. Мальчишка ещё совсем, который сам себя рядом погубит. — Не знаю, — честно признался Чонгук, наконец отводя взгляд и собираясь встать, чтобы сходить проветриться. — Но если Минхо тебя хоть пальцем тронет — я его убью. Только после этого Чонгук встал. Стул скрипнул о бетон, и этот звук в тишине подвала показался оглушительным, как выстрел. Как визг шин по мокрому асфальту. Тэхён даже не вздрогнул. Сидел, сжимая пальцами остывшую кружку, и смотрел в одну точку на столешнице — туда, где дерево было исцарапано иглами, где остались чёрные потёки краски, которую не смогли оттереть. Металлическая дверь лязгнула. Холодный воздух с улицы потянул в подвал, смешиваясь с запахом табака и антисептика. Тэхён остался один. Он сидел, не двигаясь. Смотрел на пустой стул напротив, где ещё минуту назад сидел Чонгук. Смотрел на кружку, из которой тот пил кофе — недопитый, остывший. Смотрел на эскиз, который Чонгук так и не закончил, — чёрные линии обрывались на середине, не находя продолжения. В голове крутилось имя. Юнги. Чужое имя, чужой голос, чужой человек, который стал для Чонгука важным. Который был его другом или чем-то большим. Может, единственным. Которого больше нет. Тэхён не знал, что чувствовать. Ревность? Жалость? Страх? Всё смешалось в один липкий, тяжёлый ком, который застрял где-то в груди и не давал дышать. Его хватило только на то, чтобы закрыть глаза и хоть немного собрать разбежавшиеся во все стороны мысли. Чонгук вывалил на него правду, которую сам Тэхён и просил, а теперь не знал, что с этим делать. Он подумал о том, как странно устроена жизнь. Как один человек может быть и спасителем, и палачом одновременно. Как слова «я его убью», сказанные тихим, почти безразличным голосом, могут звучать громче всех признаний в любви, которые он когда-либо слышал.