Червоточина

Разумеется, в «Три метлы» им было нельзя, «Кабанью голову» забраковал Малфой, «Резвого пони» закрыли на ремонт. Гермиона уже почти торжествовала, когда Драко вспомнил, что вообще-то они сидят под стеной «Оазиса». Бармен ему доверия не внушал, зато там были тёмные углы и приличный, по сравнению с «Кабаньей головой», алкоголь. Гермиона что-то проворчала насчёт тёмных углов, но всё же проследовала за своим спутником в дальнюю часть помещения, выходящую во внутренний дворик. В баре и так было почти пусто, а в этом закутке и вовсе складывалось ощущение, что они тут одни. Тем лучше. Столики оказались совсем крошечными: они с Малфоем едва не упёрлись друг в друга коленками, когда сели. — Тут, кроме пары стаканов, ничего не поместится! — проворчала Гермиона. — А нам больше ничего и не надо. — Ну а есть? Мы разве не собираемся закусывать? Ладно алкоголь, но на пустой желудок? — Брось, это же коктейли. Но если ты голодная, можем сходить в «Паддифут», я слышал, там хороший вишнёвый пирог. Гермиона вспомнила кондитерскую, где с потолка круглый год сыплются сердечки, а на стенах висят картины с розовощёкими купидонами. Абсолютно все знали, что туда ходят не есть, а целоваться. — Не голодна, спасибо. И вообще, вдруг нас увидят? Малфой, до этого чересчур пристально, как показалось Гермионе, наблюдавший за ней, усмехнулся. — Так боишься показать, что со мной… дружишь? — Мы в Хогсмиде в среду! Это запрещено! — напомнила она. — Ну а если бы было воскресенье, — он посмотрел испытующе, — не испугалась бы? Пойти со мной… в «Паддифут». Гермиона почувствовала, как предательский румянец медленно ползёт по её щекам, и понадеялась, что в уже краснеющих лучах заката из окна напротив его не будет видно. — Я не люблю пироги. Он отклонился на спинку стула, и вид у него почему-то был довольный-довольный. — А что любишь? Гермиона лихорадочно пыталась сообразить, чего точно не продают в «Паддифут». — Я вообще не ем сладкое, — ляпнула она. Ох, только Малфой бы не вспомнил, как она уплетает пирог с патокой в Большом зале по субботам. Вдруг видел. — Неужели. Подошёл кучерявый бармен с подносом и выгрузил на стол шесть бокалов и чашку с орехами. — Это… зачем столько?! — Мы договорились, три коктейля. Ты же не думала, что я не буду пить? Три тебе, три мне, — заметил Драко, расставляя бокалы поудобнее. — Я бы просто сделала глоток из твоего бокала! Есть же соломинки. — Э-э, нет. Глоток не считается! — он покачал головой в ответ на её возмущенный взгляд. — Чтобы оценить коктейль, требуется выпить всю порцию, и никак иначе. Во-первых, вкус раскрывается не сразу, во-вторых, он не одинаковый в начале и в конце, в-третьих, оценивать требуется не только его — фу, вообще какой примитивный подход — оценивать лишь вкус! Чувства, Грейнджер, — Малфой потряс рукой со сложенными вместе тремя пальцами, — лёгкий оттенок приятного головокружения — он от всего разный! — Я не собираюсь напиваться, — Гермиона сложила руки на груди. — Напиваются пьяницы, ты — дегустируешь. Смешивание коктейлей подобно сочинению музыки, а дегустация — наслаждению симфонией нот! Гермиона поджала губы. — Я наслаждаюсь симфонией твоего балабольства, Малфой. Вот уж поистине удивительное сочетание нот. Он ухмыльнулся и подвинул к ней высокий бокал. Напиток в нём красиво переходил из жёлтого в красный цвет. «Апельсиновый сок и клюквенный» — вспомнила Гермиона. — Давай. За мой успех. — За твой?! А я тут ни при чём, да? Я вообще-то придумала кучу всего! Драко как-то заговорщически усмехнулся. — А я, может, и не про это дело. Гермиона пожала плечами. Ей было постыдно вкусно. Алкоголь, как оказалось, вовсе не мерзкий, а пикантный, бодрящий, интересный и… Гермиона пыталась подобрать слова, но ей это удавалось почему-то с трудом. Последние лучи заката пылали огнём, отражаясь в её уже почти пустом бокале: она залюбовалась переливами стекла, красноватыми бликами от клюквы и мерцанием льда. Может, и стоит иногда пить. Только маме с папой не говорить, и всё. Малфой пододвинул ей второй стакан, на толстой ножке — пузатый и смешной. Содержимое на вид напоминало банановое молоко: Гермиона даже усомнилась, есть ли там алкоголь. — Есть, Грейнджер. Белый ром. Он сидел, облокотившись о стол и подперев голову ладонью. Гермиона взяла с тарелки орешек. — Отвратительная тут закуска. Ничего приличнее фундука не было, — проворчал Драко, провожая взглядом её руку. — А какая должна быть? — Ммм, к Пина-Моргане… дай-ка подумать. Кокосовые креветки. — Кокосовые? Как это? — Жареные в сухарях с кокосовой стружкой. Мама любит такие, — он улыбнулся, прикрывая глаза. — Если бы ты попробовала коктейли у меня дома, когда отец в настроении и мать. Когда он смешивает напитки, а она подбирает закуски, и целый вечер в саду… Драко будто осёкся и опустил голову, делая глоток через трубочку. Гермиона затаила дыхание. Он только что… хотел, чтобы она пришла к нему домой?.. Этот вопрос почти сорвался с её губ, но в последний момент она сдержалась. — Наверное, летом в саду красиво, — вежливо пробормотала она. — Зимой тоже: можно сидеть в оранжерее. У нас была такая большая, расписанная разноцветными витражами. Там в декабре цвели голубые гортензии, а в марте — гиацинты. Папа устраивал там вечеринки каждый сезон для нас с мамой, пока не… — он горько усмехнулся, прикусывая губу. Гермиона набрала в грудь воздуха, но опять промолчала — новая бестактность опредёленно не входила в её планы сегодня. Несколько минут они провели в тишине: слышно было только, как бармен за стойкой взбалтывает лёд. — Последний раз это было, когда мне ещё не добавляли в коктейли алкоголь, — наконец сказал он. — Сколько тебе было лет? — Пятнадцать. — Так… долго. — Да. Здесь она уже сдержаться не смогла. — Это было перед тем, как вернулся… — Да. Гермиона смотрела, как Драко перекатывает в пальцах соломинку. На его лицо она взглянула лишь мельком — ей почему-то захотелось заплакать, и она быстро отвела глаза. Поняла, что алкоголь действует на неё странно: Малфой улыбается, а у неё слезы подступают к ресницам. Глупо. — Ты так описывал прелести коктейлей, я думала, ты пил настоящие! — Ну, они не так уж отличаются. И вообще, отец болтал о них так много и часто, что я всё запомнил. Он кивнул на её бокал. — Как тебе этот? — Ммм… вкусно. И немного необычно. Хочется добавить мороженое. Его губы неожиданно расплылись в счастливой улыбке — Гермиона видела у него такую впервые и ошеломлённо уставилась на его лицо. — А у тебя хороший вкус. Мороженое… чуть подтаявшее ванильное с клубникой. Да? — Да! Только свежая, не джем. — Мне так даже больше нравится, чем с кокосовыми креветками. Она поняла, что улыбается так же широко, будто он заразил её своей радостью по воздуху. Драко наклонился через стол и засунул ей в бокал розовый зонтик. — Обещай, что когда-нибудь придёшь ко мне на коктейли. Гермиона хихикнула. — Я? В поместье благороднейших и чистейших? Малфой, я же там сгорю на входе. В одно мгновение лицо Драко исказилось болезненной гримасой, но он тут же взял себя в руки. — Ну, я имею в виду… как демон в церкви… — растерянно пробормотала Гермиона. — Да я понял, — он усмехнулся. — На самом деле, я не знаю, когда вообще смогу привести туда гостей. Но можно же помечтать! Его черты вновь выражали почти полную безмятежность, а Гермиона почувствовала смущение. Почему он так отреагировал? И как же ему удаётся так ловко, так быстро подавлять эмоции? Малфой нарочито вальяжно откинулся на спинку стула. — Ну так что, обещаешь? — Ладно. Обещаю. Она знала, что вряд ли это когда-нибудь будет возможно, да и он, наверное, знал. Но если ему так хочется в это поиграть, что ж… У неё уже начинала слегка кружиться голова. Ощущение собственного тела изменилось: все движения слегка замедлились. Чуть-чуть, самую малость, но всё же заметно. Гермионе казалось, что, если она встанет, то почувствует себя… неуверенно. Драко торжествующе улыбнулся, получив обещание, взял орех и… не попал им в рот. Гермиона прыснула со смеху. И тут до неё кое-что дошло. — Малфой… так ты, получается… во сколько лет начал пить? Усмешка тут же сбежала с его лица. — А что? — Ну просто. — Не очень давно, — выдавил он из себя. — Насколько… не давно? — Что за допрос? — Драко поёрзал на стуле. — Ну… просто, — она лукаво прищурилась, глядя ему в глаза. — Так когда? — Грейнджер, ты мёртвого достанешь! — Ну так… когда? — Да господи, в октябре! — То есть… то есть… у тебя опыта больше моего… месяца на полтора? — она прикусила костяшку большого пальца, чтобы не рассмеяться. Казалось, ещё немного — и он испепелит её взглядом. — Ох, Малфой, боюсь спросить, в чём ещё у тебя столь же много слов, но мало практики! — и она совершенно по-дурацки захихикала. Драко выразительно приподнял бровь, а потом наклонился к ней через стол и, глядя прямо в глаза, произнёс: — О том, в чём практики много, я обычно не треплюсь. Предпочитаю, чтобы кто-то вредный, маленький и наглый был приятно удивлён. Не отрывая от него взгляда, Гермиона сунула в рот широкую соломинку и с шумом втянула тающие взбитые сливки. По спине катились мурашки, в груди полыхало что-то странное, такое странное! Щемило, крутилось, вспыхивало, взрывалось, обдавало холодом и бросало в жар. Сейчас она придумает хлёсткий и остроумный ответ — и всё будет хорошо. — Да? Он взял орех и на этот раз донёс до рта. — Да. Малфой поднялся, опираясь на столешницу, и пошёл в сторону барной стойки. На повороте он задел бедром стул, отчего тот пронзительно скрипнул ножкой по полу. Гермиона посмотрела на остатки своего коктейля. Оттенки сладкого головокружения — так он говорил? Несчастный вздох вырвался из её груди. Гермиона Грейнджер точно, стопроцентно, нумерологически выверенно сходила с ума. С той неловкой ситуации в кровати в «Кротовой норе» прошёл целый месяц, и хоть бы один день она не думала о том, что он ей тогда наговорил. А главное — что наделал. Представлять прикосновения, никогда… ладно, почти никогда не происходившие в реальности, и вспоминать то, что было на самом деле, — составляло огромную разницу. С первым Гермиона справлялась легко. Второе заставляло её кожу гореть в тех местах, где он касался её тела, обнимая сквозь сон. Каждый чёртов раз, когда она об этом вспоминала. А вспоминала Гермиона намного чаще, чем нужно — то есть сильно больше, чем никогда. И ладно бы это происходило только за задёрнутым пологом её кровати — это она как-то пережила бы. Но дурацкие ощущения теперь возникали каждый раз, когда Драко к ней приближался, и если ей прямо в эту секунду нечем было срочно занять мозг, её бросало то в жар, то в холод, то в дрожь, то в непроходимую глупость. Глупость — вот как это называлось! Она даже написала Виктору, рассчитывая уцепиться за эту спасительную соломинку, и получила длинный, подробный и живописный ответ. Вот только смотрела она на его письмо с кислой миной, фиксируя время окончательной смерти их связи: честно сказать, Гермиона была в полном недоумении от того, что когда-то разрешала ему себя целовать. Нет, она понимала, почему делала это тогда и чем ей нравилось его внимание — когда Чемпион Дурмстранга вдруг выбрал её, она почувствовала себя… нормальной? Стоящей. Ей лихорадочно хотелось продолжать это ощущать, будто пока его желание быть с ней существует, существует она сама как полноценный человек. Гермиона сама на себя злилась, понимая, как это глупо. Она ведь была умной, сильной, лучшей почти по всем предметам, а ставить свою самооценку в зависимость от внимания мальчиков — полнейший идиотизм! Только недалёкие вертихвостки вроде Лаванды Браун могут смотреть на одобрение парней как на что-то жизненно важное, но только не она. И тем не менее, каждый миг, что Виктор считал её своей подружкой, давал ей ощущение странного спокойствия. Её целуют. Её зовут на бал. Ей назначают свидания. Она — как все. И ей было почти безразлично, что это — игра в отношения. Гермионе будто хотелось просто удостовериться, что она способна их иметь. Виктор никогда не вызывал у неё учащённого сердцебиения — ситуации, в которые она с ним попадала, вызывали. И плевать, что почти всё время наедине с ним она чувствовала себя неловко, скованно или откровенно скучала. Только пробовать новое было волнительно, и за каждый пункт она будто ставила себе воображаемые «галочки» в списке того, почему ещё она может считаться не хуже других девчонок. Он иногда заводил разговоры о будущем, и в такие моменты Гермиона чувствовала жуткое стеснение, будто её ребра стянули канатом: она не хотела с ним никакого будущего, любой сценарий вгонял её в тоску. Но вместе с тем, она не хотела, чтобы Крам её бросал, и начинала по-настоящему грустить от этой мысли — вот такой парадокс. Всё разрешилось само собой и лучшим образом: ему просто нужно было уезжать домой, и она могла оставаться в иллюзии, что разрыва не произошло, но вздохнуть с облегчением, что больше не надо сидеть как жаба на камушке в надежде, что хоть в какой-то миг ей станет с ним интересно или натужно пытаться попробовать то, это или другое, чтобы почувствовать, что между ними что-то есть и он — тот самый. Виктор Крам не был тем самым, и его письмо — первое после того, как переписка плавно сошла на нет, — показало это так явно, что Гермиона ужаснулась. Дальше Крама были только звёзды. Между ними буквально не существовало ничего общего, и так было всегда. Просто, пока он давал ей чувствовать себя нормальной, можно было как-то убедить себя, что это не так уж важно. А теперь он, кроме прочего, написал, что, кажется, ему нравится какая-то девушка из другой сборной по квиддичу, что он просит его простить, но ему бы хотелось вскоре жениться. Гермиона ощутила радость — пусть он будет с той, кто ему действительно подходит. Её совесть теперь полностью чиста. И тут ей вроде бы вздохнуть свободно — от благословенного удовлетворения, что эти бутафорские отношения так незаметно и безболезненно кончились, — но как только она отправила ему вдохновенную простынь на тему «совет да любовь», а его последнее письмо сложила аккуратным квадратиком и сунула в папку, в которой она хоронила то, что было как-то непорядочно выкинуть, Гермиону накрыла… паника. Теперь она была свободна даже от тени обязательств перед Виктором, и это означало, что ей больше совсем некуда прятаться от чувств, которые заставляли её душу умирать и оживать одновременно, пугали и влекли одинаково сильно. Уж чем-чем, а нормальностью от них даже не пахло: ей не надо было себе объяснять, что желание приласкать Драко Малфоя было полностью идентично эйфории Хагрида от разведения соплохвостов. Желание помочь человеку в трудной ситуации она могла объяснить. Себе. Рону с Гарри. Кому угодно, если понадобится — это было в рамках её праведности. Не выбивалось из конструкции «Гермиона Грейнджер, 18 лет, Гриффиндор». Но радостный энтузиазм бесконечно препираться, умничать, просто разговаривать, смеяться над тем, как Малфой забавно злится, умиляться, когда он просит рассказать ещё что-нибудь о маглах, и составлять бесконечный список своих самых любимых книг, которые она привезёт ему с каникул, порывы ласково погладить его руку, когда ему снится плохое, ощутить его запах, слёзы, подступающие к горлу, когда он вдруг рассказывает ей о счастье, которое для него, возможно, навсегда осталось в прошлом, вязкую, сладкую, невесомую нежность его случайных объятий, искреннее удовольствие, почти эйфорию от вида его улыбки — всего этого не предусматривала не только её реальность, но и даже фантазии. Эти вещи не могли пересечься с ней никогда, как параллельные прямые, но она больше не могла себе врать — в какой-то момент объект по имени «Гермиона Грейнджер», очевидно, покинул пределы евклидовой геометрии. То, что было плоским, простым и понятным, вдруг приобрело пугающий объём и постоянно заставляло терять равновесие. Иногда ей приходила в голову глупая мысль, что тогда, в Гринготтсе, в приступе паники она потеряла сознание, и всё это ей просто снится: сейчас она очнётся и увидит Малфоя, что с недовольной миной обзывает её сопливой грязнокровкой, втянувшей его в неприятности. Вот это был бы нормальный мир. Устойчивый, понятный, контролируемый. Ужасный. Гермиона сглотнула вновь подступающие к горлу слёзы. Мысль очнуться в двухмерном пространстве, в котором не существовало ни единой кротовой норы — даже в теории, даже в воспоминаниях, — пробивала в её душе огромную зияющую дыру, в которую врывался ветер настолько ледяной, что никакая шерсть единорога не спасла бы. Она вытащила из бокала зонтик и соломинку и выпила прямо так, до дна. Гермионе было страшно признаться себе, что ей без него трудно. Не потому, что без его внимания она чувствовала себя неполноценной, а потому, что, если он перестанет с ней говорить, в воцарившейся тишине её сердце начнет плакать. Малфой вывернул из-за барной стойки — в этот раз обошлось без стуловредительства. Гермиона взглянула на него. — Я голодная. Пойдем в «Паддифут»? Драко, едва усевшись, удивлённо вскинул брови. — Ты говорила, что… — Это было два коктейля назад. Он усмехнулся, многозначительно глядя на её пустой стакан, и покачал головой. — Теперь я просто обязан посмотреть, что с тобой сделает третий. Гермиона хмыкнула. — Ты ещё и со вторым не справился. Слабак. Драко высосал свою Пина-Моргану так стремительно, что Гермиона не успела моргнуть. — Давай-ка, Грейнджер, сыграем, чтобы Огневиски Сауэр не чувствовал, что его допивают впопыхах и не обиделся, — сказал он, пододвигая ей последний стакан — классический и строгий, наполненный мутно-жёлтой жидкостью с пеной сверху и оливкой на шпажке. Гермиона наклонилась, чтобы вдохнуть дивный лимонный аромат, исходящий от коктейля, и чуть не макнула туда кончик носа. — Во что? — Хмммм… В «Я никогда не…». — Как это? — Мы по очереди говорим что-то, чего никогда не делали. И если второй это делал, он должен выпить. — Идёт. А какая цель? Драко заговорщически понизил голос. — Заставить другого выболтать все свои грязные тайны. Начинай. Гермиона прикрыла глаза. — Хммм… я никогда не… пропускала занятия по своей воле. — Ой, Грейнджер, так и знал! Давай-ка что-нибудь не для духовно богатых зубрил, что-нибудь действительно интересное! Ты же, в конце концов, пьяная. — Я не пьяная! — возмутилась Гермиона, смахивая локтем горсть орешков на пол. Драко посмотрел на неё насмешливо. — Ну хорошо, Малфой, будет тебе интересное! — вызывающе произнесла она, задумавшись на мгновение. — Я никогда не… использовала людей ради собственной выгоды. Он побарабанил пальцами по столу. — А с их согласия — считается? — Считается! Драко отсалютовал ей стаканом в воздухе и сделал глоток. — Ну хорошо. Я никогда не… — он лукаво изогнул бровь, глядя на Гермиону, — врал друзьям. — То есть, Крэбб и Гойл в курсе всех подробностей твоей жизни? — Ну, во-первых, они мне не друзья, а… приятели, а во-вторых, я им не вру, а сообщаю, что это не их ума дело, когда они проявляют излишнее любопытство. Ты пей, пей. Гермиона шумно отхлебнула напиток. Хочет её смутить? Ну-ну. — Я никогда не плакала от страха. Даже маленькая. Взгляд Драко застыл в напряжении, пальцы стиснули стакан. — Ну же, — кивнула она на его коктейль. Он убрал руки себе на колени и неожиданно мягко взглянул на Гермиону. — Это неправда. — Что? — Что ты никогда не плакала от страха. Гермиона коротко вздохнула, застигнутая врасплох. Чёрт. Как же она могла забыть. Гринготтс. Воздух между ними будто сгустился, становясь осязаемым. Гермиона почувствовала, как у неё потеют ладони. — Скажи другое. — Ладно, — она прикусила губу, раздумывая над следующей попыткой. — Я никогда не… никогда не… целовалась по любви. Малфой сидел, не двигаясь. Гермиона наконец взглянула ему в лицо. Оно было совершенно спокойным. Что ж. — А как же Крам? Ты разве с ним не целовалась? — Целовалась, — кивнула она. Наконец Малфой понимающе кивнул, а потом едва заметно улыбнулся одним уголком губ. — Тебя это расстраивает? Ты-то точно целовался бы с ним по любви. Судя по той сопливой нежности, с которой все мальчишки, играющие в квиддич, на него смотрели, каждый мечтал оказаться на моём месте. Он расхохотался. — Я не настолько люблю спорт. — Ладно. Ну так что, ты будешь пить? Драко отрицательно помотал головой. — Тогда твоя очередь, Малфой. — Хм, ладно. Он посмотрел на неё каким-то хитрым и колючим взглядом. — Я никогда не… занимался сексом с игроком в квиддич. У Гермионы желудок будто бы скрутился в узел. Ах ты… наглый хорёк! Её смятение, очевидно, в полной мере отразилось на лице, потому что Малфой посмотрел на неё чуть ли не торжествующе. Можно солгать. Просто солгать. Это лишь глупая игра, а не исповедь под Веритасерумом. Она нервно сглотнула. Пульс начал разгоняться, отдаваясь эхом в ушах. Нет. Она не будет врать. Пусть Малфой получит, что хотел. Гермиона будто невзначай положила руку на стакан. Драко мгновенно впился в него взглядом, сжимая в пальцах орешек. И она выпила. Малфой прочистил горло и отложил фундук в сторону. Губы шевельнулись, будто он хотел что-то сказать, но, очевидно, передумал. Гермиона гордо вздёрнула нос, протянула руку и забрала себе его орешек. Нечего задавать вопрос, если не готов услышать ответ. Ей вдруг пришла в голову идея, и она так участила её сердцебиение, что ей казалось, будто она сейчас упадёт в обморок. Давай, Грейнджер. Ему можно провоцировать, а тебе нельзя? Он вовсе не стесняется использовать игру, чтобы прояснить то, что его интересует. — Ну что ж. Я никогда не… стала бы скрывать свои чувства, если бы влюбилась в кого-то… неправильного. Драко застыл. Пульс Гермионы заходился в истерике, пока она смотрела, как его черты — по мере того, как до него доходило сказанное, — искажаются страданием: едва уловимым, но… заметным. Заметным! Он огорчён, значит… надеялся? Он медленно поднёс стакан к губам, закрыл на миг глаза и сделал глоток. Гермиона вытащила из-под стола руку. Чуть дрожащими пальцами взяла свой стакан. И выпила. Драко помрачнел, глядя на неё. — Что ты делаешь? По правилам тебе не надо пить. Если бы ей сейчас сняли кардиограмму, пульс Гермионы показал бы, что она на грани приступа. — Надо. Я соврала. Он взглянул на неё ошеломлённо и почти минуту ничего не отвечал. — Да ты… должна задымиться на входе в Гриффиндорскую башню, Грейнджер, а не в мой дом, — наконец отмер Драко. Они уставились друг на друга так, будто каждый собирался испепелить собеседника взглядом прямо здесь. Гермиона демонстративно хрустнула фундуком. — У нас на гербе написано: «Судьба благоволит храбрым». Не святым. Малфой вдруг усмехнулся, расслабился и стряхнул напряжение с плеч. — А ты, оказывается, непростая штучка. — Давно пора было это понять. Морщинка между его бровей разгладилась, и он отклонился на спинку стула. — Ладно. Зачем ты нарушила правила? — Хотела убедиться, что некоторые вещи мне не приснились. — Убедилась? — Вполне. Драко достал из стакана оливку и прожевал, морщась. — Сколько? — она уставилась на него, подпирая ладонью щёку. — Что — сколько? — он недоумённо глянул в ответ. — Сколько ты уже влюблён в ту загадочную гриффиндорку, которую не позвал на бал? Драко поперхнулся, закашлялся и поспешно глотнул коктейль. — Что-то ты совсем отошла от правил. — Я больше не играю. Ну так что? Он посмотрел на неё изучающе несколько секунд, прежде чем ответить. — Почти три года. Почему ты спрашиваешь? Его глаза странно блестели. Гермиона прищурилась — так, будто что-то сообразила. — Так вот в чём у тебя было много практики, — она сделала паузу. — В подавлении чувств. Некоторое время Драко молча сверлил её взглядом. А потом вздохнул глубоко, отклоняясь назад и хлопая ладонями по столу. — Грейнджер, так ты пирог хочешь или нет? — Что, ощутил острую потребность чем-то занять мой рот? Маленькие хохочущие бесенята запрыгали у Гермионы внутри, когда она увидела, как Малфой стремительно краснеет. Он снова посмотрел на неё долгим взглядом. — Всегда. С некоторых пор я ощущаю её всегда, — тихо сказал Драко. Жар полыхнул в её груди, мгновенно выплескиваясь на щёки. Он не это имел в виду. Не это, не это! Просто хотел сказать, что она болтает много лишнего! Но его бархатный голос уже вывернул наизнанку её душу и заставил её сладко сжаться. — Допивай и идём, — он кивнул на её стакан. — Пока алкоголь внутри тебя опять не спросил «сколько». Драко одним движением опрокинул свой. Свет в комнате стал ярче: бармен добавил свечи. Гермиона сощурилась и оглянулась по сторонам. Сердце вдруг ёкнуло: квадрат неба в дальней стене был густо-синим. — Сколько?! — выпалила она. Малфой с грохотом поставил стакан на стол и вытаращился на неё так, будто не верил, что она это сейчас сказала. — Сколько сейчас времени? — уточнила Гермиона. — Гриффиндорские тренировки давно закончились, если ты об этом беспокоишься, — пробормотал он. — Об этом. — А «Паддифут» ещё открыт, пошли. Что ж, возможность вернуться в башню незамеченной была безвозвратно утеряна. Гермиона никогда не ходила по Хогсмиду так поздно. На улице горели фонари, некоторые магазины уже закрыли ставни, прохожих почти не было, а те, что показывались, тут же скрывались в ближайших домах. Снег скрипел под ногами удивительно уютно, но очень уж мешал идти… Она то и дело сбивалась с прямой дорожки, проваливаясь в сугробы на обочине, а Малфой хохотал над ней и протягивал руку, если она застревала в снегу ботинком. Гермиона гордо его игнорировала — она что, кисейная барышня какая-то, со снегом не справится?! Пусть вон своих чистокровных дам, того… это… за ручку водит! На Святочные балы! В кафе было пусто — видимо, нормальные парочки в такую погоду сидят дома. Но конфетти всё равно продолжали сыпаться с потолка в самых неожиданных местах, поблёскивая в приглушённом свете ламп: одно сердечко даже попало Гермионе в рот, пока та пыталась сообразить, какие именно чары здесь применялись. Она с негодованием выплюнула кусочек фольги. Звенящая пошлость! Драко подошёл к стойке сделать заказ, а Гермиона выбрала столик в углу, над которым, вроде как, не падали конфетти. В принципе, здесь было довольно уютно и приятно пахло выпечкой и ванилью, а с диванчика даже не было особо видно купидонов на стенах, только огромное окно, да и вообще… картина мира перед глазами как-то потеряла излишнюю резкость, и взгляд не отвлекался на всякие неважные вещи. Восхитительно. Она откинулась на спинку диванчика. Он вернулся, неся в руках тарелку с очень приличных размеров пирогом, а потом — ну надо же — сходил второй раз и притащил чайник с чашками. Гермиона издала ехидный смешок. — Ну и что? — Ох, мистер Малфой, не пострадало ли ваше достоинство от выполнения работы домового эльфа? Я очень беспокоюсь. Такой удар по репутации, такой удар! — Мне льстит твоё повышенное внимание к моему достоинству, Грейнджер, спасибо. Оно в полном порядке, хочешь убедиться? Гермиона фыркнула, усмехаясь, и потянулась лопаткой к пирогу. У неё немного кружилась голова, но, на удивление, довольно приятно. — Эльф мадам Паддифут занят на кухне. Не хочу ждать. Драко сел на диванчик рядом с ней, а не занял стул напротив. Хм. Святые мандрагоры, как же вкусно! Кисло-сладкая, нежная вишня, воздушное солоноватое тесто… Ох, чёрт. И почему она не наведывалась сюда раньше? С Виктором они всегда ходили только в «Три метлы». Гермиона вдруг заметила, что Малфой неотрывно, с ироничной улыбкой смотрит, как она ест. — Фто? — она еле прожевала огромный кусок, который засунула в рот. — Какая же ты невыносимая врунишка, Гермиона. Она поперхнулась и быстро глотнула чай, вытаращившись на него с негодованием. — Ммффмм! Драко беззвучно засмеялся, и край капюшона упал ему на лоб. Он поправил его. В целях конспирации они не стали снимать мантии и прятали физиономии. Конечно, хозяйка вряд ли знает их в лицо, но кто-то мог увидеть с улицы. — Ещё и неаккуратная. Никаких манер, — он протянул руку и… коснулся большим пальцем уголка её губ. Если бы Гермиона не чувствовала какую-то странную запоздалость реакций, она бы, возможно, вздрогнула или даже отстранилась (ну, так она, во всяком случае, думала), но сейчас она не успела даже понять, что произошло, а Малфой уже убрал палец. На его кончике остался вишнёвый джем. Ой. Она облизнула губы. Он покачал головой. — Всё ещё нет. Гермиона нахмурилась и потянулась за салфеткой, вытерла губы и вопросительно посмотрела на Малфоя. — Не-а. Да что ж такое! — Дай-ка я. Она не успела сообразить, как он взял у неё салфетку и наклонился к её лицу. Близко. Гермиона почувствовала, как у неё лихорадочно учащается пульс — прямо пропорционально расстоянию до Малфоя. Между ними было буквально несколько дюймов. Он даже не вытирал её губы — он их медленно трогал. И слава Моргане, потому что Гермиона бесстыдно пользовалась моментом и рассматривала кончики его длинных ресниц. Она почти не дышала, только чувствовала: каждое касание его пальцев было… невыносимым. Невыносимым, потому что она хотела уже вовсе не пальцев. — Ну вот. Так лучше. Теперь мне хотя бы не стыдно сидеть с тобой рядом, — он убрал руку и отодвинулся. Гермиона возмущённо выдохнула. — Ах, тебе со мной стыдно? Она схватила со своей тарелочки пирог прямо пальцами и откусила огромный, просто огромный кусок, вся измазавшись джемом. С крайне довольным видом Гермиона уставилась на ошалевшего Драко и жевала. Если в каком-нибудь из миров можно было жевать торжествующе, то именно в нём она себя и представляла. Он выразительно приподнял брови и смотрел на неё молча. — Грейнджер, ты вынуждаешь меня идти на отчаянные меры ради спасения своей репутации. Она презрительно хмыкнула и вызывающе глянула ему в глаза. Гермиона прочла в них все его намерения за пару секунд «до». Драко быстро наклонился к ней и прихватил своими губами её губы. Нежно. Мягко. Подержал немного. У неё была возможность отстраниться, прежде чем он высунул кончик языка и провёл им по уголку, слизывая джем. — Хм. Вишня и правда очень хороша, — сказал он тихо, обжигая теплом своего дыхания её влажную от поцелуя кожу. Не поднимая ресниц, Гермиона уточнила: — Там ещё… осталось? — Да. И он прижался к её губам снова. Драко закрыл глаза, и она почувствовала кончик его языка. Он вёл им влево, к уголку, вышел за пределы, облизнулся. А потом использовал свои губы — мягкие-мягкие — словно салфетку, чтобы вытереть джем с её щеки. Гермиона не заметила, как сама прикрыла веки. В груди полыхнуло пламя, кожа по всему телу стала острее воспринимать абсолютно всё; даже одежда вдруг стала ощущаться. А он всё водил своими губами от щеки до уголка её губ — медленно, медленно, медленно. Он не касался едва-едва, нет! Гермионе казалось, что к её коже прижата каждая его клеточка, будто он хочет слиться с ней полностью и навсегда. Драко. Она не помнила, произнесла ли его имя вслух или оно просто растеклось тёплой нежной лужицей в груди, гася бушующую там лаву. Губы, как же ныли губы… Пожалуйста! Пожалуйста! Поцелуй ещё. Из горла рвалось жалобное, просящее хныканье, и Гермиона сдерживала его из самых последних своих сил. ПУФ! Прямо над ними с глухим хлопком взорвался полный конфетти шарик и осыпал обоих сердечками с ног до головы. Гермиона резко открыла глаза и отпрянула, испуганно глядя наверх. — Ёбаный… — пробормотал Драко, сжимая губы, чтобы, видимо, не завернуть ругательство похлеще. Реальность ворвалась и окатила Гермиону неприятным холодком. Откуда ни возьмись возникли запахи и звуки — скребущий стук венчика о фарфоровую миску, шипение, резкий аромат кофе. Над дверью звякнул колокольчик, и внутрь вошла черноволосая ведьма с бородатым и тучным спутником, что окинул зал тяжёлым взглядом. Гермиона почувствовала, что сжимается куда-то за спину Драко. Он заметил её движение. В следующий миг Малфой развернулся к ней всем корпусом, полностью загораживая её от глаз бородача. — Давай уйдём? — вырвалось у неё. Он кивнул. — Пирог возьмём с собой. Гермиона энергично закивала в ответ. Пирог на произвол судьбы бросать никак нельзя. Они выскользнули из безвкусно-разноцветного кафе — две тёмные тени. Снег искрился в свете фонарей, переливался живым и ярким мерцанием, и Гермиона почти слепла от этого фейерверка в глазах. Небо было уже чёрным. Взошли яркие звёзды и плавающий в оранжевом пятне собственного отражённого сияния месяц. Чем дальше от центра деревушки, тем меньше становилось фонарей, и к Визжащей хижине они подошли почти в темноте. Драко расчищал дорогу от снега, а Гермиона заметала за ними обратно. Никто не должен обратить внимание, что сюда кто-то приходил. Дверь протяжно скрипнула и перед ними открылся чернеющий провал входа. — Люмос! — шепнула Гермиона. Прошло больше двух лет с тех пор, когда она последний раз здесь была: они с Малфоем вышли днём, а теперь ветхий пол был опасен из-за недостатка света и… их состояния, как полагала Гермиона. Они осторожно поднялись по лестнице на второй этаж. — Мы задержались. Наверное, твой книззл уже убежал. — Мяу! — послышалось с подоконника. — Глотик! «Мяу» было негодующим — ещё бы, какой-то наглец усомнился в Живоглотовой верности! Гермиона положила палочку на покосившуюся кровать и взяла кота на руки, зарываясь в его шерсть лицом. За её спиной вспыхнул жёлтый огонёк. Она обернулась: Драко зажёг его на ладони и оттуда одну за другой поджигал свечи. Гермиона выглядывала из-за пушистого филе своего кота, притворяясь, что ей не очень-то любопытно. Она никогда не спрашивала Драко о беспалочковой магии и не понимала толком, что её останавливает — то ли деликатность, то ли… опасение? Она не слышала, чтобы хоть кто-то из учеников Хогвартса владел подобным. Девушка окинула взглядом свечи, которые Малфой расставил на все поверхности. — Нам же… нам надо идти. Скоро закроют двери замка. — Ещё есть время, — он обернулся к ней. — Я хотел доесть пирог. — Но можно… — С тобой. Гермиона вдруг ощутила лёгкую панику. Драко тем временем уселся на кровать и развернул три слоя пергамента, в который им упаковали еду. Ей казалось, что, если она сядет рядом, им придётся поговорить о том, что произошло. Живоглот заёрзал у неё на руках и спрыгнул, а потом забрался на кровать, заинтересованно принюхиваясь к пирогу. — Мррр? — он взглянул на хозяйку своими круглыми, как монетки, жёлтыми глазами. — Можно, но только немного. Он слишком сладкий для тебя. Кот нетерпеливо дёрнул хвостом. Драко отломил кусочек теста и с опаской протянул ему. Живоглот зашевелил усами. — Гермиона… — крайне неуверенно произнёс парень, когда кошачья морда плавно прошла мимо теста и угрожающе приблизилась к его руке. Дальше, дальше. Рыжая лапа властно легла на рукав мантии, и кот взобрался Драко на предплечье, буравя взглядом его обладателя. Тот нервно сглотнул. — Веди себя хорошо, котик, — предостерегла она. — Урррррр! — угрожающе протянул Живоглот. — Гермиона, мне конец? — уточнил Драко с ужасом в глазах. Пару лет назад её кот уже показал Драко Малфою, где раки зимуют — кажется, тот неудачно выбрал время, чтобы произнести слово «грязнокровка». — Сейчас посмотрим, — философски рассудила Гермиона. Живоглот медленно наклонил голову вниз, понюхал рукав и зашипел. — Там… кхм. Наверное, ему не нравится Чёрная метка, — пробормотал Драко. — Определённо. Одним махом кот взобрался ему на плечо. Парень медленно-медленно повернулся к нему лицом. Гермиона закусила губу: уж настолько забавно это выглядело! — Мяу. Живоглот царственно и негодующе взирал на Драко, будто не понимал, чего этот двуногий не исполняет его высочайшую волю. Драко протянул ему кусочек теста, что до сих пор держал в пальцах. И кот принял угощение. Гермиона хихикнула, затем подошла и опустилась на кровать. Они не говорили ни о том, что было в «Оазисе», ни о том, что в «Паддифуте», — обсуждали Макгонагалл, Флитвика и Снейпа, и Гермиона довольно быстро расслабилась. Живоглот через некоторое время спрыгнул с плеча и принялся расхаживать по кровати из угла в угол, время от времени подходя за лакомством. Гермионе даже показалось, что кот иногда мурчал себе под нос. — Ты видел это декольте! Видел? — Угу, не знаю, как теперь ходить на Трансфигурацию. — А Снейп? Оказывается, он душка! Так заботился о Флитвике. — Ха! Не обольщайся. Скорей всего, Флитвик обещал заплатить за выпивку, и в интересах Снейпа было не дать ему убиться. Время стремительно заканчивалось — вместе с вишнёвым пирогом. Им вообще нежелательно было задерживаться: хоть Визжащая хижина и стояла на отшибе, а погода не располагала к прогулкам, кто-то мог увидеть в окнах огоньки. Но Гермиона так сильно не хотела уходить. Когда Драко взмахом руки погасил свечи, у них остался только квадрат лунного света на пыльном полу. Но даже так она хотела остаться с ним — пусть в темноте. — Здесь пол неровный, а ты пьяная, — безапелляционно заявил Драко, беря её за руку, едва они спустились в подземный ход. — Не хочу, чтобы ты убилась. Мне ещё нужно использовать тебя для собственной выгоды. Она не возражала. Живоглот побежал впереди: только он знал, на какой сучок надо нажать, чтобы перестала бушевать Гремучая ива над входом в подземелье. Ладонь Драко была горячей и не отпускала её ни на миг. Гермиона ни разу не споткнулась — похоже, не такой уж и неровный тут был пол, и вообще коридор очень быстро закончился. Преступно быстро. Когда они вышли под лунный свет, ива уже успокоилась, а кот — о Мерлин великий! — нашёл огромный сугроб и с разбегу прыгал туда, отряхивался и снова прыгал. Гермиона услышала над ухом насмешливое фырканье Драко. — Грейнджер, хочешь тоже… в сугроб? Она возмущённо вытаращилась на него. — Это же традиция: кто в первый раз напился, должен где-то поваляться. — И где валялся ты? — Под диваном в слизеринской гостиной. Её лицо вытянулось — Гермиона была уверена, что он шутит. — Давай, это не страшно. — Нет! Но было уже поздно: Малфой подхватил её, а в следующий миг она уже летела в тот же сугроб, куда нырял Живоглот. Плюх! Мягкий, рыхлый снег обнял её, как плотное ватное одеяло, заложил уши, скрипнул и коснулся холодной влагой щёку. Плюх! Драко упал рядом. Небо, ясное и полное мерцающих звёзд, чуть плыло перед глазами — необъятное и ничем не испорченное: ни огнями, ни зданиями, только завораживающая чёрная бездна. — Гермиона. — Мм? — Ты о чём-нибудь… жалеешь? Из сегодняшнего дня. Да. О том, что он закончился. — Нет. А ты? — Огневиски в «Трех метлах» был бы лучше, — вздохнул он. — Когда-нибудь не нужно будет прятаться, и мы пойдём туда. В груди у Гермионы потеплело. Наверное, это всё свитер из единорога виноват. Она хотела вернуть его, но Драко сказал, что это не срочно: холода ещё впереди, и он ей пригодится. Гермиона не стала возражать. Когда-нибудь она признается ему, что в ту ночь спала с его свитером в обнимку.