Червоточина

Гарри Поттер проснулся утром в настроении препаршивом: сегодня их ждал квиддичный матч, а Рон весь вечер бурчал про то, как Гермиона его не ценит, и ушёл спать ни капли не успокоившись. Это означало, что сегодня у команды будет отвратительный вратарь — Рона выбивала из колеи любая ерунда. И действительно — едва продрав глаза, его друг принялся ворчать на всё вокруг: от дырявых носков до погоды. Гарри даже не попробовал поднять ему настроение: за шесть лет дружбы он изучил Уизли так хорошо, что знал — это совершенно бесполезно. Облачаясь в форму под бесконечный поток его жалоб, Гарри мысленно отругал Гермиону за вредительство. Вот надо было ей опять пройтись по самолюбию Рона именно накануне матча? Тем более со Слизерином. — Солнце будет светить мне прямо в глаза! — У тебя есть очки. — Я в них ничего не вижу, Гарри! — Прекрати. Все вратари носят такие. — Ты вообще пробовал их надеть? — Рон, соберись. Других нет. На приветствии, когда пришлось подать Малфою руку, Гарри вдруг вспомнил, что он эту самую руку ему и вывихнул. Но она уже была в порядке, поэтому Гарри вложил в «рукопожатие» всю её силу. Он с удовольствием оторвал бы малфоевскую клешню, если бы за это не назначили штрафной. Гарри не понимал, на кого злится больше за ту потасовку в пабе — на Малфоя или на себя. Потому что Гермиона, Мерлин подери, была права: он ищет, до чего докопаться, а Малфой — просто удобный для этого объект. Ведь ни достать настоящего врага, ни обезвредить его нельзя, а время идёт — чёртово время, размазанное, как тонкий кусочек масла по огромному тосту, бесполезное и тающее на глазах. Ничего не происходит — только люди умирают и пропадают, а он бессилен этому помешать. Гарри перестал гипнотизировать взглядом Карту каждый день и лишь изредка поглядывал туда. Умом он понимал, что придирается, но, едва увидев самодовольную рожу хорька, мгновенно взрывался. Против своей воли, против всяких разумных доводов. Что-то с Малфоем не так. Да, Гарри мог признать, что эта подозрительность переросла в манию, что его воображение воспалено и рисует слишком мрачные картины, но Малфой не может быть невинной овечкой — рыльце у него в пушку. Просто Гарри пока не мог сказать, в каком именно. После драки тот стал вести себя ещё противнее. Раньше хотя бы просто смотрел с презрением, а теперь начал ухмыляться при встрече. Видимо, считает себя победителем? Чёрта с два — неизвестно ещё, кто кого больше уделал. Да и когда это что-нибудь мешало этой бледной поганке на пустом месте мнить себя лучше всех? К удивлению Гарри, на матче Рон держался хорошо. Единственное — чуть не пропустил пару мячей из-за того, что норовил притереться к ближайшей гриффиндорской трибуне. Гарри выругался про себя, когда увидел это: в какой момент Рону пришло в голову, что Гермиону Грейнджер можно впечатлить, красуясь перед ней на метле? Она же всегда была равнодушна к квиддичу и на игры ходила только из вежливости, чтобы поддержать друзей и факультет. Но он готов был простить другу эту слабость, ведь он и сам, как оказалось, в некоторых случаях с бурей своих эмоций ничего поделать не мог. Однако чуть позже Гарри заметил, что Гермиона сидит довольно далеко от места, напротив которого Рон выписывал кренделя. В любом случае дела шли прекрасно: они вели в счёте с немалым отрывом. Оставалось только поставить в этой партии точку, поймав снитч. Тогда Гриффиндору будет обеспечено место в финальной игре, и не придётся надеяться, что в следующем матче Когтевран проиграет Пуффендую. Когда снитч выпустили во втором раунде, Гарри довольно долго искал его, но, как только заметил, больше ни разу не терял из виду. Соперник дышал ему в затылок, ведь «Нимбус-2003» на самом деле не так уж уступает «Молнии» по характеристикам: Люциус-Скользкая-Мразь-Малфой исправно обеспечивал отпрыску новейшие модели мётел каждый год. Вот только Слизерину это не поможет. В квиддиче всё решает мастерство, а не отцовские галеоны. Гарри не отвлекался ни на солнце, ни на визги с вражеских трибун, ни на комментарии Ли Джордана — в его мире существовала только цель и неизбежное приближение к ней. Наконец мяч блеснул своим золотым боком прямо перед его носом, и Гарри уже чудился звон его крылышек. Он вскинул руку, молниеносно и резко — и… Всё произошло очень быстро. Плечо как кипятком окатило, и Гарри вскрикнул от внезапной пронзительной боли в ранее вывихнутом суставе. Из-за этого он промахнулся на пару дюймов, а рука Малфоя в чёрной перчатке тут же поглотила сияние гриффиндорской победы. Сказать, что он был в ярости, было бы слишком слабо — бешенство, смешиваясь с болью, застилало его глаза пеленой, пока мадам Помфри накладывала повязку прямо на поле: проигравшей команде нужно было ещё выйти на финальное рукопожатие. Малфой взял его раненую конечность почти нежно. — Поттер, как рука? Издевается, сволочь. — Я тебя убью когда-нибудь, — выдохнул Гарри, не сумев сдержаться. — Разве пристало истинному гриффиндорцу так неблагородно реагировать на проигрыш? — насмешливо ответил Малфой. Гарри прищурился, прожигая его взглядом. — Воображаешь себя победителем? Тебе просто сказочно повезло, что у меня открылась старая травма, и мы оба это знаем. Тот покачал головой. — Я просто забрал у тебя самое ценное прямо из-под носа, и ты не сделал ровным счётом ничего, потому что ты — вафля лукотрусовая. Как обычно. Вот и всё. — Как обычно? О чём это ты? Какая там ситуация по факультетским очкам уже шестой год, не напомнишь? Малфой усмехнулся. — Не то ты считаешь ценным, Поттер. — Ну разумеется, жалкие трусы вроде тебя всегда оправдывают свои неудачи, делая вид, что не очень-то и надо было. Мимо прошла Джинни и дёрнула его за рукав. Оказалось, что уже дали команду покинуть поле. — Потом скрепите поцелуем своё жаркое соперничество. Идём, Гарри! Рон подошёл следом и смерил слизеринца презрительным взглядом. — Ты просто падаль, Малфой. Все понимают, что ты выиграл нечестно. Седрик Диггори в такой ситуации предложил бы переиграть. — Седрик Диггори мёртв. Малфой развернулся и пошёл с поля прочь. — Ублюдок, — глядя ему вслед, припечатал Рон. — Ничего святого нет. Знаешь, Гарри, я уверен, что ты прав насчёт Чёрной метки. Гарри вздохнул, разворачиваясь в сторону гриффиндорских раздевалок. — Он просто мудак. Пытался мне тут что-то доказать, говорил, что… — он осёкся. В голове мелькнула мысль, но он не успел ухватить её за хвост. — Что, Гарри? — Что заберёт у меня самое ценное… — он нахмурился, пытаясь вновь вызвать у себя то самое чувство догадки. — Тоже мне, русалка хуева! — хмыкнул Рон. — Чего? — Ну, помнишь, на Турнире Трёх Волшебников второе испытание? Русалки в яйце пели, что заберут у тебя самое ценное. И украли тогда меня, Гермиону и эту девочку — сестру Делакур, которую ты спас. Гарри фыркнул от смеха. Юмор у Рона порой был странный, но настроение всё равно немного поднялось.

***

В гостиной царило уныние, и традиционная вечеринка после матча проходила довольно вяло. Все сочувственно хлопали Гарри по плечу — кто по здоровому, кто по больному, — но атмосфера разочарования чувствовалась. Как будто, вторя его настроению, небо после обеда затянулось тучами и в ожидании скорого дождя стало серым. — Где опять Гермиона? — немного возмущённо спросил Гарри, отставляя стакан с пивным коктейлем в сторону. На вечеринке она не появилась: подбодрила их после матча и ушла. Рон рядом вытянул ноги и откинулся на спинку дивана. Вид у него был неуместно довольный. — Не знаю, и меня это не интересует, — фыркнул он. — Я сам скоро ухожу. — Куда это? — На свидание! Гарри еле сдержал удивлённый возглас. У Рона — свидание? С Плаксой Миртл, что ли? Но друзья так говорить не должны, поэтому он просто спросил, кто счастливица. — Одна прелестная особа, — загадочно ответил тот. У Гарри на секунду закралось подозрение: а не дурят ли его Рон с Гермионой весь год? Изображают ссоры, а на самом деле за его спиной спелись. Но зачем бы им это понадобилось? Разве он осудил бы друзей за подобное? Так что эту идею он отбросил. За спинкой дивана прошли Парвати Патил и Лаванда Браун под ручку. Лаванда вдруг остановилась и положила Рону ладонь на плечо, склоняясь над ним: — Я через десять минут буду готова, Ронни! Парвати закатила глаза и потянула Лаванду дальше, а та послала Рону воздушный поцелуй. Гарри развернулся к другу так резко, что с дивана попадали фантики от Берти Боттс. — Ронни?! Рон казался предельно смущённым и крайне самодовольным одновременно. — Лаванде я нравлюсь, — заявил он, гордо подняв подбородок. — Я крутой. Она так говорит. Даже несмотря на то, что команда проиграла. Я-то был молодцом! Гарри вздохнул, пропуская мимо ушей эту бестактность: в конце концов, это можно понять — нечасто на Рона западали девчонки. Честно сказать, вообще никогда. Гарри даже казалось, что влюблённость в Гермиону он выдумал себе просто от отсутствия вариантов, потому что она была единственной девушкой, которая жаждала с ним общаться. А теперь Браун обратила на Рона внимание, и он мгновенно переключился на неё. Гарри стало даже немного обидно за Гермиону. Рон ускакал в ванную, а потом, ужасающе воняя духами (Гарри всерьёз подозревал, что в составе, как минимум, наполовину — анти-докси спрей), гордо прошествовал с Лавандой за ручку по гостиной, собрав на себе все ошеломлённые взгляды. Куда они отправлялись, Гарри не спросил. Болтать ни с кем не хотелось, пить дальше — тоже. Он поднялся в спальню и достал из чемодана Карту Мародеров: хоть чем-то заняться. Взгляд привычно упал на гостиную Слизерина. Гарри не собирался искать Малфоя — сегодня даже фамилию его забыть хотелось, просто карта была свёрнута изображением подземелий вверх. Он поспешно перевернул пергамент, чтобы не наткнуться случайно взглядом: наверняка этот мудак восседает в центре гостиной и второй час рассказывает, как блестяще разнёс Поттера, а подпевалы расхваливают на все лады. Пытаясь подавить накатывающую волну злости, Гарри решил поискать Гермиону. Её нигде не было. Сначала он просто удивился, потом насторожился, а когда прошерстил вообще все места, где она теоретически могла бы быть, ощутил смутную тревогу. Гермиона не могла сегодня выйти за пределы замка. Что, Мерлин подери, происходит? Рон с Лавандой попались ему на глаза у дальнего края Чёрного озера; ещё какие-то места, которые могли облюбовать парочки, — Гарри подумал, что, может, она тоже ушла на свидание со своим таинственным кавалером, — тоже были заняты другими или пусты. Он сел на кровати и стал ещё внимательнее осматривать замок. Библиотеку прошёл от начала до конца четыре раза. Чёрт! Тревога росла. Да, он не мог представить, какая опасность могла угрожать Гермионе в Хогвартсе, но страх точил его, стучался ледяным молотком в двери разума откуда-то из бессознательного, заполненного навязчивым чувством, которое преследовало его уже много месяцев — чувством, что он упускает что-то важное. Опасно важное. На глаза попался Малфой — когда не надо, тут как тут. А в следующую секунду желудок Гарри рухнул вниз. Рядом с ненавистными буквами, обозначающими его заклятого врага, замерло имя «Гермиона Грейнджер». И вдруг пазл в его голове сложился. «Я забрал у тебя самое ценное, и ты не сделал ровным счётом ничего. Как всегда». Шутка Рона про русалок. Циничный плевок в Седрика. Согласие Рона с тем, что Малфой — Пожиратель. Ухмылка. «Не то ты считаешь ценным, Поттер». Гермиона, по неизвестной причине оказавшаяся в туалете Плаксы Миртл — месте в дальнем глухом коридоре замка, где никто не ходит. Где никто не услышит. Никто не будет искать. Прошлый год, когда Инспекционная дружина пыталась их схватить, и Малфой лично поймал Гермиону — она считала, что у него к ней особая неприязнь. Конечно. К грязнокровке. Всё существо Гарри взвилось, точно кобра перед броском. Этот ублюдок собирается что-то сделать с Гермионой. Прямо сейчас.

***

Лёгкое касание губ к мочке уха. Едва уловимый шёпот, щекочущий, плавящий нервные окончания во всём теле — удивительно: всего один звук, и её тело замирает, дрожа. — Гермиона… По спине побежали мурашки. Интересно, сможет ли она теперь когда-нибудь целоваться с ним, не умирая от желания раствориться в его объятиях, или процесс уже необратим? Рука Драко скользнула по бедру, проникая под юбку, погладила краешек белья, будто дразня — потихоньку. Гермиона сидела на подоконнике: ноги раздвинуты, голые колени прижаты к шелковистой ткани его брюк, которые отчаянно хотелось снять, но сегодня для этого не время. Конечно, существовали зелья для приостановки естественных циклов организма, но она считала неправильным вмешиваться в них без крайней необходимости. В конце концов, Гермиона даже находила некоторое удовольствие в запрете и ожидании, соблюдении сроков и дисциплине — не только для Драко, но и для себя. В общем, она не могла определиться, как точно называется её сумасшествие — садизм или мазохизм. Надо будет почитать что-то более основательное на эту тему. Ради точности терминов, разумеется. Она положила голову на его плечо, вдохнула запах кожи. Тонкий, будоражащий, он заставлял Гермиону прижиматься носом в попытке ощутить его ещё сильнее, ещё больше. Она чуть приспустила рубашку и коснулась венки на шее кончиком языка. Солёно. — Эй… Я не был в душе после игры. Только заклинания на… некоторые места. Гермиона улыбнулась. — Я чувствую. Это хорошо. — Почему же? — Ты сильнее пахнешь собой. Драко судорожно вздохнул, прикрывая глаза и откидывая голову назад. Гермиона оттянула ворот его рубашки и поцеловала ключицу. Он застонал так сладко, что внизу живота бешено дёрнулся пульс, и Гермиона мгновенно подумала, что её принципы невмешательства в собственный организм требуют пересмотра. — Матч сегодня был отличный. Драко улыбнулся — чуть-чуть самодовольно, но куда больше — искренне. — Я думал, ты равнодушна к квиддичу. — А я и равнодушна. Я неравнодушна к тебе. — Ох, Грейнджер… — Ты такой красивый, когда летаешь, — прошептала она ему на ухо. — Я смотрела только на тебя. Он вжался в неё ещё крепче, укладывая голову на плечо. — Говори ещё! — потребовал Драко. Гермиона тихо рассмеялась. — Знаешь, чего мне хотелось? Чтобы ты подлетел к трибуне и поцеловал меня на глазах у всех. Это так глупо, я понимаю, но… было бы так здорово. — Правда? — Да. — Мне бы тоже этого хотелось. Не отдавая себе отчёта в своих действиях, она обняла Драко ногами и скользнула вперёд по подоконнику, придвинувшись близко-близко. Он ахнул. — Ты опять решила надо мной поиздеваться? Честное слово, в прошлый раз было хорошо, но давай не будем превращать закуску в еду. Она улыбнулась ему, вспоминая, как мучила его тут пару недель назад. Связанные руки, до предела возбуждённый Драко. На самом деле, ей хотелось это повторить, но когда-нибудь потом. Сейчас настроение было для совсем другого. — Я серьёзно, не дразни, — пробурчал он почти обиженно. — Прости. Я не специально, — прошептала Гермиона, целуя его в щёку. — Мне тоже трудно сдерживаться, сама себя не контролирую. Ей вдруг пришла в голову одна мысль — возможно, потому что туалет Миртл уже стал их обителью разврата, а возможно, потому, что её желание было таким сильным, что требовало хоть какого-то выхода. Гермиона протянула руку и коснулась молнии на его брюках. Драко поднял на неё несчастные глаза. — Святые мандрагоры, Гермиона! — застонал Драко, отодвигаясь. — Ты не помогаешь! — Но я ведь могу… помочь. Её взгляд был направлен вслед за рукой и не оставлял никаких сомнений в том, что она имеет в виду. — Это… это не обязательно. Весь вид Драко буквально кричал о том, с каким трудом ему дались эти слова. Она заглянула ему в глаза. — Тебе больше хочется рукой, или… — Гермиона скромно, но красноречиво облизнулась, проведя верхней губой по нижней. Он взволнованно выдохнул. — Или. Гермиона встала коленями на его мантию, свёрнутую в несколько раз, будто на подушку. Она почему-то чувствовала стеснение: в прошлый раз, когда ей захотелось такого, оно не казалось ей настолько развратным. Возможно, поза вносила свою лепту в это ощущение. И яркий дневной свет. Вот было бы здорово, если бы всё происходило в темноте. — Ты уверена? — Да. Должно быть, он неверно истолковал её замешательство. Она сама себя не очень понимала — ей точно хотелось, но эта чёртова робость, непонятно откуда взявшаяся, сковывала движения. Боже, это же смешно. Она ведь делала вещи и «похуже». Гермиона вдруг подумала, что не обязательно справляться со стыдом в одиночку. — Помоги мне? Я… мне трудно начать, — она смущённо опустила ресницы. Драко кивнул. Одна его рука зарылась ей в волосы, а вторая погладила по щеке. Он провёл большим пальцем по её губам — медленно, очерчивая сначала контур верхней, потом — нижней. Взял за подбородок и мягко приподнял его, заставляя посмотреть на себя снизу вверх. К своему удивлению, Гермиона почувствовала, что уже стесняется меньше. Он сам расстегнул ремень и молнию. От того, что он делает это прямо перед её глазами, пульс подскочил и забился в груди, как бешеный. Драко тяжело дышал, явно стараясь контролировать себя, не спешить: лицо казалось спокойным, но подрагивающие пальцы выдавали его с головой. Ему очень хочется. — Моя девочка, — тихо прошептал он, и Гермиону бросило в дрожь. Драко гладил себя медленно, будто просто давая Гермионе привыкнуть к тому, что у неё перед лицом его член. Она чувствовала, что щёки горят: наверное, они были такими красными. — Закрой глаза. Она подчинилась. Из-за того, что пропало зрение, обострились остальные чувства: каждый шорох, вздох, движение воздуха, ощущение его пальцев в волосах, тепло его тела, давление пола на колени и… возбуждение, её собственное, — всё стало гораздо громче. Не видеть означало не знать, что будет в следующий миг. Это странно волновало — чуть-чуть тревожило, но заставляло довериться ему. Прикосновение члена к губам. Горячее. Бархатное. Такое приятное. Гермиона замерла в предвкушении. Так хочется попробовать. Она вздохнула и приоткрыла рот. — Нет. Драко потянул её за волосы назад, наклонился и коротко, но глубоко поцеловал, оставляя её рот мокрым. — Вот теперь, Гермиона, возьми его. И, не дожидаясь, когда она сделает это сама, медленно ввёл головку в её раскрытые губы. — Мммм!.. — слабо застонала она, чувствуя одновременно и его нежную твёрдость, и собственную волну мурашек, что прокатилась от горла вниз, по груди и животу, стекая куда-то между ног, накапливаясь, превращаясь в концентрированную сладость. — Давай, малышка. И она сделала движение головой вперёд. И ещё. Ещё. И только теперь у Драко вырвался стон. Он продолжал придерживать её волосы и потихоньку начал забирать себе больше контроля. Сжимая их у корней — совершенно не причиняя боли, но всё сильнее и сильнее, — он мягко направлял её голову, и в какой-то момент Гермиона почувствовала, что больше не управляет собой. Ей так нравилось, что хотелось кричать. Он входил неглубоко, нежно, но ритмично. Если бы у неё были открыты глаза, ей было бы стыдно. Теперь — просто хорошо. Ей всё больше начинала нравиться её поза: она казалась такой уместной, такой правильной. Всё тело испытывало удовольствие от неё — даже колени, что упирались в пол, даже руки, которые она целомудренно сложила на своих бёдрах, будто они тут вообще ни при чём. В голове вдруг вспыхнула картинка, как её запястья стягиваются слизеринским галстуком. Гермиона шумно втянула носом воздух и застонала. Драко подхватил её стон, погружаясь чуть глубже. И сразу вытащил. Гермиона жалобно вздохнула: во рту стало так пусто без него. — Теперь… вдохни поглубже и задержи дыхание, когда я скажу. На несколько секунд. Она поспешно облизнулась и кивнула. Вновь почувствовав прикосновение к губам, она открыла рот, впуская его. — Сейчас. Его член скользнул глубже. Ещё глубже. Очень медленно. Гермиона ощущала это движение внутренней стороной губ и нёбом. А потом — она инстинктивно вдохнула ещё немного воздуха — головка дошла до горла. Гермиона испуганно шевельнула руками, будто готовясь упереться в тело Драко. — Тише… всё хорошо, тише. Он продолжал и продолжал. Горло свело неприятным спазмом, и Гермиона напряглась. В этот момент он мягко двинулся назад и вытащил совсем. Открыв рот, она попыталась отдышаться и почувствовала его ладонь на шее сбоку. Она гладила, большим пальцем задевая щёку. Очень спокойно — вот как Гермиона себя почувствовала. — Посмотри на меня. Она подчинилась. Драко продолжал её гладить, заглядывая в глаза. — Попробуем ещё? Они попробовали ещё. И ещё — пока у Гермионы не полились слёзы от постоянного и непривычного раздражения горла: она закашлялась, смеясь, и открыла глаза. — Прости! — Драко тоже улыбался. Гермиона шмыгнула носом, вытерла глаза и наконец дотронулась до него, поглаживая ноги снизу вверх, а потом взяла член в руки. Теперь пришла очередь Драко целомудренно сложить ладони на бёдрах. Гермиона гладила всё, что хотела, освобождала его от одежды, насчёт которой она решила, что та лишняя. Она тёрлась об него носом, целовала, проводила языком по складке между ногой и членом, и вскоре его лёгкие частые вздохи перешли в стоны. — Не мучай меня, я больше не могу! Она почувствовала волну нежности, которая заставила её вновь взять в рот его член и мокро, совсем не стесняясь развратности происходящего, начать сосать. Да, Гермиона Грейнджер такая. Делает с парнем, что хочет. Заставляет судорожно вцепиться в подоконник. Сжимает пальцами его задницу и пускает слюну по члену так, что она начинает стекать на яйца. Прижимает к стене, чтобы не дергался. Драко уже почти кричал, пытаясь толкаться ей в рот и умоляя о чём-то только ему известном, потому что уже не мог говорить ничего связного — только её имя и «пожалуйста!». — Гермиона… — дрожащий шёпот, переходящий во всхлип. Она задержала дыхание и одним скользящим движением вогнала его член себе в рот, так глубоко, как только смогла. Гермиона не чувствовала привычного спазма целые несколько мгновений и вдруг ощутила — пусть ненадолго — какую-то невероятную сладость в горле от ощущения заполненности им. — Ах! — не выдержал Драко, и сперма наполнила её рот почти мгновенно.

***

На улице, очевидно, собирался дождь: небо стало пасмурным и серым. Уютным. Драко сидел на подоконнике, бессильно облокотившись спиной на оконное стекло, а Гермиона обнимала его, положив свою голову ему на грудь. Ей было тихо. Спокойно. Сладко. Он совершенно точно хотел спать, и это состояние передавалось ей. — Гермиона. — Что, мой хороший? — Я посплю немного? — Спи, я разбужу. Она укрыла его своей мантией и снова обняла. Как ему удаётся так стремительно проваливаться в сон, Гермиона до сих пор не знала. Начался дождь. Капли забарабанили по стеклу, зазвенели в водосточной трубе. Миртл вернётся через три часа, а значит, всё это время он может отдыхать. Гермиона не хотела давать ему немного — она собиралась дать всё, что могла. Ей мечталось, чтобы у них был дом с большой кроватью, кучей подушек, мягкой периной и прохладными белыми простынями, где они спали бы целую вечность, а вокруг дома — только огромный сосновый лес. И синицы, чтобы Живоглот носился за ними, громко вопя, и никогда не ловил. Низ живота потянуло характерной давящей болью. Гермиона поморщилась. Осторожно освободившись из объятий, она потянулась к своей сумке. Лавандовое противоспазменное, успокоительная микстура со зверобоем — того и другого по глотку. Гермиона помыла руки, достала косметичку и направилась к кабинкам. Она уже закончила свои гигиенические процедуры и потянулась к ручке дверцы, чтобы выйти, как вдруг услышала грохот буквально вышибленной входной двери. Сердце подпрыгнуло в груди. — Малфой! — Поттер!