Червоточина

Гермиона застегнула дорожную сумку и поставила рядом с кроватью. Сверху она положила большую плитку шоколада и открытку — благодарности и поздравления с наступающей Пасхой для эльфов, что заберут багаж. Сегодня начинались каникулы, и большинство студентов разъезжались по домам. Спустившись вместе с Живоглотом в гостиную, Гермиона обвела её взглядом. Гарри ещё не было, а вот Рон со своей ненаглядной Лавандой уже бурно «общались» в углу перед предстоящей разлукой. Они издавали такие оглушительные чмоканья, что несколько первогодок, находившихся в комнате, цветом напоминали диван, на котором сидели. У неё жутко зачесались руки снять с голубков десяток баллов — полномочия старосты позволяли так сделать, между прочим. Она не имела права штрафовать Рона, а вот его подружку — вполне. Но Гермиона решила не ссориться. Она уже порядком устала от напряжения между ними и хотела, чтобы всё наладилось. Толком обсудить проблему всё равно не выйдет, глупо было пытаться тогда. Их ссоры с друзьями почти всегда заканчивались сами собой — когда происходило что-то важное и затмевало причину ссоры, или когда они сами находили какой-то несуразный повод вновь начать разговаривать, потому что уже скучали друг по другу. Она только послала в угол заглушающее заклятие, чтобы хоть как-то помочь несчастной малышне. Глядя на первокурсников, Гермиона вдруг вспомнила свои первые каникулы после нескольких месяцев в Хогвартсе. Ей было жаль расставаться с друзьями и замком, но она очень скучала по дому. Она впервые так надолго покинула родителей и не могла дождаться, когда увидит их снова. Сейчас Гермиона тоже предвкушала встречу, но сердце билось немного тревожно — Драко должен был поговорить со своими. Он сказал, что отправит сову, если будет возможность. Но её может и не быть — он не знал, что творится дома. Поэтому, возможно, придётся провести неделю в неведении. Они простились ещё вчера, когда удалось ненадолго задержаться в теплицах после травологии. Драко нарвался на наказание, и Стебль велела ему перетаскать все горшки с удобрениями на склад, а Гермиона намекнула, что доверять столь важное дело такому разгильдяю она бы не стала, после чего была успешно назначена проконтролировать процесс. Горшки перетаскали быстро, подшучивая друг над другом по поводу ошеломительного влияния ароматов навоза на сексуальную привлекательность, а потом спрятались в зарослях серебряного папоротника у склада. У них было несколько минут, чтобы не вызвать подозрений. Гермиона расстегнула его рубашку, чтобы посмотреть на шрамы. Они всё ещё оставались ярко-красными, поэтому Драко даже душ теперь старался принимать в одиночестве. Непонятно было, когда они пройдут и пройдут ли вообще. Она поцеловала каждый. Драко смеялся и говорил, что получил дозу обезболивающего на все каникулы вперёд. Она перерыла кучу книг и не нашла ничего ни про это заклятие, ни про способы исцеления его последствий. Когда Гермиона уже засыпала в полутёмной библиотеке, к ней подошёл Нотт, тихо сказал, что лучше бадьяна и растопырника ещё ничего не придумали, и пошёл себе дальше. Она даже не знала, не приснилось ли ей это. Гермиона дала Драко оба снадобья из личных запасов, и он посмотрел на неё немного смущённо, но взял. Только потом она поняла, что выглядела довольно глупо: он мог получить самые качественные лекарства из лучших аптек, и её дурацкие самодельные ему были без надобности. — Не могу на эту сладкую парочку смотреть, а ты? Она обернулась. Джинни со своим карликовым пушистиком в руках и небольшим рюкзаком тоже уже была готова идти на поезд. Гермиона неопределённо хмыкнула в ответ, а потом помахала Гарри, который наконец спустился из спальни. Уизли пригласили его провести каникулы у них, и он принял предложение. Звали и Гермиону, но ей почему-то хотелось побыть эту неделю в одиночестве. Казалось неестественным проводить время в шумных и беззаботных развлечениях, когда Драко предстояло что-то настолько важное. Возможно, это было странно. Возможно — глупо. Но Гермиона чувствовала отчётливое желание поступить именно так. Они еле успели запрыгнуть в крайнюю карету до Хогсмида перед тем, как фестралы тронулись, — иначе бы пришлось идти пешком. — Ах ты ж!.. — воскликнул Гарри, замирая у входа и загораживая собой дверной проём. Джинни пихнула его внутрь, потому что карета уже начала движение, а они с Гермионой всё ещё стояли на подножке. Только протиснувшись дальше, Гермиона поняла, к чему относился вопль Гарри: у окна расположились Малфой и Нотт. Гриффиндорцы застыли, прижавшись друг к другу, как горбатая селёдка в слишком маленькой банке. Никто не садился. — Христос Воскрес! — кивнул Нотт. Все уставились на него. — Ещё нет, — пробормотала Гермиона куда-то Лаванде в лопатку. Теодор скорчил несчастную гримасу. — Чёрт. Я хотел стукнуться яичками. Гарри резко дёрнулся назад, отдавливая Джинни ноги, та завопила, и вместе с ней Рон, которому она заехала локтем в живот. Смешок Гермионы потерялся среди всей этой кутерьмы. — Поттер, только в окно не выпрыгни. А то будешь потом опять вопить, что я тебя покалечил, — раздался знакомый голос, вальяжный и надменный. — Да сядьте уже! — рявкнула Джинни, и Гарри с Роном попадали на лавку рядом с Теодором. В следующие несколько минут поднялся крик ещё громче — Лаванда и Джинни сели к Драко, и тут Рон и Гарри начали орать одновременно, требуя, чтобы девушки перебрались к ним. Рон этим не удивил, а вот Гарри, с напором в голосе приказывающий Джинни пересесть, — весьма. Лаванда, разумеется, тут же взгромоздилась Рону на колени — это было предсказуемо, но вот когда Джинни стала пытаться влезть на Гарри, Гермиона была ошеломлена. Драко окинул выразительным взглядом их возню, а потом насмешливо глянул на Гермиону. — А ты что, Грейнджер? Сверху залезешь? Она улыбнулась. — Какое неожиданное предложение, Малфой. Нет, пожалуй, сяду рядом. И она опустилась на скамейку рядом с ним, усаживая удивительно спокойного Живоглота себе на колени. — Гермиона! — растерянно пискнул Рон. Но, очевидно, он понимал, что сказать тут нечего: Лаванда уже сидела на нём, Джинни сжалась раза в три и всё равно не помещалась, а беднягу Нотта вдавило в стену. В конце концов, Гарри перебрался на лавку к Гермионе, и все успокоились. Было очень тесно, и их с Драко бёдра и плечи плотно соприкасались. Впервые они находились друг к другу так близко на публике. Гермиона вдруг ощутила прилив эйфории. Они уже смирились с очередным расставанием и неожиданно снова оказались рядом. Пятнадцать минут дороги до Хогсмида — не бог весть что, но её глупое сердце радовалось и этому. Ещё немного времени. И пусть они не могли друг друга поцеловать или даже подержать за руку, пусть справа нервно пыхтел Гарри, а лицо Лаванды было буквально в десяти дюймах от её, — Гермиона всё равно чувствовала себя счастливой. Сейчас не надо было толкаться или гневно шипеть, чтобы иметь право не шарахаться друг от друга, можно было просто сидеть — они же вынуждены. Взятки гладки. Это волновало. Будто это до странного мирное прикосновение каким-то образом легализовало их союз. Разумеется, это ощущение не имело ничего общего с реальностью, но оно существовало, и Гермиона разрешила себе просто наслаждаться им. Целых пятнадцать минут. Кареты выехали на неровную деревенскую дорогу, и тряска стала ощутимее. Их пару раз качнуло, и Лаванда с Гермионой чуть не стукнулись лбами, отчего Живоглот на коленях у хозяйки возмущённо заурчал. — Браун, старайся не особо подпрыгивать на кочках. Не хочу находиться с Уизли в одном замкнутом пространстве, когда он сбрызнет кремом твой пончик, — нарочито небрежно протянул Драко. — Заткнись, Малфой! — возмущённо выпалил Рон из-за спины Лаванды. — Как оригинально, — закатил глаза Драко. Гермиона уже и забыла, каким засранцем он мог быть, не находясь с ней наедине. Удивительно, будто совсем иная личность! Ещё полчаса в компании этой версии Драко Малфоя, и она всерьёз засомневается, что есть другая. Как у него это выходит? Безупречное умение играть на публику, контроль эмоций? Маска, настолько привычная, что надевается в нужных условиях машинально? Раздвоение личности? Гермиона вдруг поняла, что никогда не спрашивала Драко об этом, хотя и думала не один раз. Она слегка повернула к нему голову. — И давно ты в совершенно прозаических ситуациях фантазируешь о брызгах крема на пончик? Все уставились на них. Теодор выглядел так, будто его сейчас разорвёт, и Гермиона даже на секунду разволновалась — а в состоянии ли он держать язык за зубами? — Случается, — вдруг с неожиданным лукавством в глазах ответил Драко. Гермиона Грейнджер точно знала, о чьих кондитерских изделиях думает Драко Малфой в прозаических и иных ситуациях. По коже пронеслась волна мурашек. «Святая Моргана, только не флиртуй с ним прямо сейчас, идиотка!» — осадила она сама себя. Потом напустила на себя вид максимально, как ей казалось, холодный, и строго подняла одну бровь. — Мне стоит пересесть? — Куда? — усмехнулся он. — После того, как вы сюда беспардонно ввалились, свободное место в этой чёртовой карете осталось разве что у меня на коленях. Господи, Драко! Она внутренне застонала. Ну что за дурак! Краем глаза Гермиона заметила, как у Джинни глаза выкатываются из орбит. Ну ладно, сейчас он получит. — На коленях у Нотта тоже свободно, — ехидно заметила Гермиона. Она могла поклясться, что Теодор ей почти подмигнул, впрочем, сохраняя подчёркнуто невинный вид. Драко недовольно поджал губы, метнув на неё грозный взгляд. — Он скорее Поттера туда посадит. Соседство такое же противоестественное, но хотя бы можно будет отпраздновать Пасху. И тут Теодор не выдержал и прыснул со смеху, а Гарри вздрогнул. Громко хохоча, Нотт согнулся вдвое и почти упёрся головой в колени Драко. Лаванда возмущённо цокнула языком, стараясь отодвинуть от него свою ногу. Гермиона крепилась. Втянув щёки, она со всех сил пыталась сделать вид, что негодует, а заразительный смех Теодора не провоцирует её со страшной силой, но выдержка её полетела ко всем чертям, как только она заметила, что Джинни в углу тоже трясётся от беззвучного хохота. Из груди Гермионы тут же вырвалось неинтеллигентное хихиканье. — Чего вы ржёте?! — недовольно воскликнула Лаванда. Гермиона сделала несколько глубоких вдохов, приходя в себя. Но Теодор и не думал останавливаться. — Пасха, Браун! — взвыл он. — Кочки! Яйца! — И что? Джинни в углу наконец засмеялась в голос. — О, эта знаменитая гриффиндорская сообразительность… — Засохни, Малфой! — Мяу! — с непонятным возмущением встрял в дискуссию Живоглот. — Да заткнитесь вы все! — вдруг взревел Гарри, с самой погрузки в карету не проронивший ни слова. — Прости, Гарри, — Джинни утёрла глаза. — Это правда было уморительно. Следующие несколько минут оставшейся дороги до Хогсмида Гермиона была смущена, что не сдержалась. Но ей всё ещё было смешно. Она вдруг подумала, что не помнит, чтобы раньше Драко казался ей настолько остроумным. Наверное, чувства искажали восприятие — все предыдущие годы она ни разу не воспринимала его реплики забавными, и уж тем более утончёнными. Напротив, она считала юмор Малфоя крайне примитивным. Кажется, всё изменилось в тот момент, как в сейфе Гринготтса её перегруженный переживаниями мозг нашёл его шутку про золотые подносы достаточно восхитительной. И с тех пор, как они завели привычку подолгу говорить друг с другом наедине, их перепалки — хоть колючие, хоть ласковые — доставляли ей большое удовольствие. И она будто бы совершенно не заметила этой перемены. Просто наслаждалась. Может быть, это потому, что она до сих пор воспринимала их с Драко тайное личное пространство как что-то не совсем реальное. Сказочное. А в сказке возможно всё, стоит только открыть туда волшебную дверь, и стоит ли серьёзно задумываться о том, насколько происходящее там логично? Никто не спрашивает, как Принцесса могла сквозь сотню перин почувствовать горошину, — так просто было, и всё. Но сейчас, когда эти два мира столкнулись в тесноте маленькой повозки, Гермиона вдруг посмотрела на Драко совершенно иным взглядом. Он будто пробрался в её обыденность, и это было… ошеломительно. Требовало переосмысления. Справа к ней прижимался всё ещё негодующий Гарри, Рон упирался в её коленку своей, Джинни что-то начала болтать о предстоящем в воскресенье пасхальном обеде. А слева всей своей кожей она ощущала взгляды Драко и Теодора. Такого не должно было быть — это были настолько далёкие миры, что столкновение должно было привести к взрыву, но они просто взяли и проникли друг в друга. Их глупым завуалированным флиртом с Драко, от которого она не смогла удержаться, смехом Джинни, нелепой вознёй с тем, кто куда сядет, пошлыми шутками Нотта. Пусть это было мимолётное касание, но Гермиона успела ощутить себя одновременно в двух своих вселенных, и это выбило её из колеи, но вместе с тем принесло приятное ощущение возможности… нормальной жизни? Глядя в окно на проплывающие мимо деревья с уже распускающимися почками, Гермиона, хоть и никогда не была верующей, вдруг отчаянно захотела попросить каких-нибудь богов, чтобы у Драко всё получилось. Тогда Джинни сможет смеяться над его шутками сколько угодно.

***

Перрон, залитый пригревающим апрельским солнцем, шумел голосами, звяканьем багажных тележек и воплями животных. Драко шёл вдоль поезда, засунув руки в карманы брюк. Крэбб и Гойл должны были прийти пешком чуть позже, а Нотт внезапно с озабоченным видом куда-то убежал. В головных вагонах всегда ехали старосты, потом когтевранцы, потом — прочие, поэтому Малфою было ещё идти и идти — до самого хвоста. Он проигнорировал недовольный взгляд Дафны Гринграсс, которая тоже влезла в первый вагон: почти весь год он успешно уклонялся от своих обязанностей, и уж точно кучка официозных придурков переживёт его отсутствие сегодня. Он мог бы сделать это одолжение Снейпу, который смог загнать его на собрания уже целых два раза. Ведь это всего лишь поездка, без зубодробительно унылых сводок об успеваемости и дисциплине. Но перспектива снова оказаться в одном пространстве с Гермионой казалась ему невыносимой. В вагоне старост определённо не будет настолько тесно, как в карете, чтобы можно было хотя бы просидеть, прижавшись к её бедру, всю дорогу. Скорее всего, к ней будет жаться никчёмный Уизли, а Драко — смотреть, как она ему это позволяет. Он и так не сдержался и начал чуть ли не приставать к ней при всех — Мерлинова кочерыжка, что за идиот! Отец определённо дал бы ему подзатыльник. Чем дальше, тем труднее ему становилось переживать подчёркнутую отдельность от Гермионы. Казалось бы, удивительно, ведь Драко приходилось делать это годами, и он отлично справлялся. Но именно теперь, когда она была его, а он не мог никому об этом сказать, публичная холодность стала для него почти пыткой. На расстоянии было легче. Нет, сначала это было даже весело и ощущалось как волнующий секрет, но чем дальше, тем больше Малфой тосковал хотя бы по отсутствию необходимости смотреть на неё с надменной миной. Даже эта мелочь ему была запрещена, не то что возможность улыбнуться ей или взять за руку. Он то и дело бурчал, что Гермионе, наверное, хочется нормальности, но на самом деле Драко отчаянно желал её сам. Когда его несбыточная мечта вдруг свалилась ему на голову, он, конечно, был вне себя от счастья. Но по злой иронии от этого рабский ошейник обстоятельств затянулся туже, и дышать стало даже труднее. Теперь реальность дразнила его гораздо более жестоко: он знал, что Гермиона хочет быть с ним, что то, чего он жаждет, лежит буквально перед носом, но это всё равно не было ему дано. На принадлежащее ему сокровище Драко Малфой вынужден был смотреть украдкой, а чтобы подержать его в руках — красться, словно вор. Ему хотелось обсуждать с ней книги. Спрашивать о её детстве. Сидеть вместе на лавочке во дворе школы и вдыхать аромат расцветающей акации. Знать о ней что-то большее, чем он уже знал, ведь этого было ужасно мало. Хотелось болтать о глупостях, вроде любимого цвета — он до сих пор у неё об этом не спросил, — и о серьёзностях, вроде того, почему она решила заняться освобождением эльфов — эту тему они тоже обсуждали лишь вскользь. Не было ёбаного времени. Не было условий. Никогда ещё они не жили без нависающей над головой опасности, которая чувствовалась невидимым грузом каждое мгновение, как бы они ни старались её игнорировать. Это так изматывало, что до недавнего времени Драко даже не смел думать, что всё изменится когда-то, и жил одним днём, одним моментом. Сегодня, сейчас, в эту секунду Гермиона улыбается ему — значит, всё хорошо. Большее невозможно, значит, ему и не нужно, главное — она улыбается сейчас. Ведь раньше и это чудо было недоступно, а теперь на его исполосованных рёбрах приготовленная её руками мазь. Каждый раз, когда он об этом вспоминал, ему казалось, будто её пальцы наносят снадобье прямо в эту минуту, и в груди жгло от удовольствия. Он положил баночки с лекарствами в карман сразу, как только она их дала, и носил с тех пор с собой всегда. Каждый раз, когда его прагматичный слизеринский мозг убивал в зародыше надежду, какая-то нежная мелочь вроде этой воскрешала её, и он ничего не мог с этим поделать — так и жил в бесконечном цикле рождений и смертей. Но, может, скоро это прекратится. Может, всё-таки выход из этого замкнутого круга есть. Родители были вымотаны текущим положением дел точно так же, как и он, — Драко знал это точно. Мать он видел ещё летом, и она уже выглядела как человек на грани, а отец, судя по тому, что за весь год не прислал ему ни строчки, даже написанной чужой рукой, был в состоянии определённо ужасающем. Насколько Люциус Малфой неудержимо сибаритствовал в благополучии, настолько же глубоко в нору он уползал, пребывая в смятении. Обычно он часто говорил с ним, а пока Драко был в школе — каждую неделю писал, но всегда резко замолкал, стоило только делам принять слишком скверный для него оборот. Но даже во время приступов меланхолии отец, запирающийся в дальнем углу поместья, всё же иногда выползал — со вселенским презрением к мирскому в глазах, в любимом страдательном халате с вышитыми фламинго. Ему вдруг требовалось, чтобы конкретно Драко принёс ему бутылку или отправил сову и послушал, что всё — тлен, или что настоящие Малфои обтягивающие футболки не носят. Драко возмущался и бурчал что-то про домовых эльфов, но всё делал. Он привык, что папаша у него с причудами. И вот прошло несколько месяцев, как тот вернулся из Азкабана, а Драко всё ещё не получил по почте ни единого поучения о том, как быть Малфоем. Мама информировала его о состоянии здоровья отца, и опасения, что вдруг он не может держать в руках перо, были быстро развеяны — физически он вполне функционировал. Просто не горел желанием общаться с сыном. А это значило, что чувствовал он себя плохо. Не в состоянии ни вещать о семейном величии, ни трепаться о квиддиче, ни даже поздравить с Имболком, который любил больше всех других праздников. Так что вопрос о том, захочется ли родителям что-нибудь изменить, для Драко был ясен — захочется. Малфой прищурился из-за невыносимо ярких солнечных лучей: обходя огромную фигуру Хагрида с багажными тележками, он покинул спасительную тень «Хогвартс-Экспресса». — Мяу! — вдруг раздался требовательный возглас прямо позади него. Драко застыл, а потом слегка обернулся. — Отойди. Тебя же увидят. Он небрежно стрельнул глазами по сторонам, старательно не глядя на кота. — Уррр! — Живоглот раздражённо задёргал хвостом. — Думаешь, никто не знает, чей ты книззл? — Драко всё же бросил на него косой взгляд на мгновение. Живоглот продолжал гипнотизировать его своими огромными глазищами. Драко вдруг подумалось, что он чем-то напоминает ему Тенебриуса. Хотя, Мерлин спаси, — чем-то?! Эти пуховые были похожи примерно во всём: от вызывающей круглости вечно возмущённых очей до смертоносности в гневе. Может, они имеют общего предка? Драко не удивился бы и этому. Он вздохнул, отворачиваясь от кота. Унюхал в кармане пакетик «Кабанини» — ну конечно! Спасибо, что в карете не полез. Драко сунул руку в карман мантии и достал упаковку крошечных сушёных колбасок, делая вид, что внезапно проголодался. Никто на него, кажется, не смотрел. Ну и славно. — Ты в поезде прийти не мог? — пробормотал он, стараясь не сильно шевелить губами. — Мррр. — Ну что — мррр? — Мррр! — Ну да, справедливо, там я тоже был бы не один. Он разорвал пакетик, из которого мгновенно поплыл дивный аромат копчёностей. Драко запустил туда руку, съел парочку колбасок, а потом «случайно» уронил одну. Книззл тут же встал на неё лапой. Драко развернулся и пошёл по перрону дальше. Он был уверен, что кот не станет есть сразу. Всё-таки это был кот Гермионы — хоть и чертовски наглый, но невероятно умный. Его хозяйка считала копчёное мясо вредным для животных и пыталась приучить хотя бы к жареным куриным ножкам, но тот их отчаянно презирал и искал в своей жизни порока. Драко честно пытался соблюдать её просьбу не кормить скотину дрянью, делал вид, что тоже сказал «нет» наркотикам, и вообще перестал приносить из Хогсмида «Кабанини». Но сердце не выдержало, когда кот стал изображать смерть от обиды и истощения при каждой встрече в школьном коридоре, которые странным образом участились. Он смотрел так, будто Малфой сжёг его родную деревню, и можно было поклясться, что в бесстыжих оранжевых глазах стояли слёзы. Так Драко стал Светом во тьме, Рукой Дающей, колбасным Мефистофелем. Он подозревал, что если Гермиона однажды узнает об этом, то игры с ремнём и галстуками покажутся ему лёгкой разминкой. Драко уронил ещё два кусочка, прежде чем дошёл до конца поезда и влез в предпоследний вагон. У гедонизма должен быть предел. Желательно тот, который выдержит кошачья печень.

***

Драко увидел Малфой-мэнор издалека, и сердце подпрыгнуло от знакомого силуэта родного дома. Его не ждали на каникулы: он решил, что чем меньше знают Пожиратели и прочие пресмыкающиеся, тем с меньшей вероятностью он застанет кого-то из них в поместье. Скорее всего, встречи с Беллатрисой не избежать — она всё-таки формально там жила, хоть и со слов матери часто отлучалась «по делам», но Драко был готов как-нибудь пережить это досадное соседство. Тётка даже не всегда была мерзкой и порой натаскивала его в магии — у неё великолепно получалось всё, связанное с разрушением, а Драко именно в нём не был от природы хорош. Он даже иногда думал, что не будь она такой сумасшедшей сукой, из неё вышел бы неплохой преподаватель в Хогвартсе — настолько харизматична и сосредоточена она была, когда дело касалось обучения. От Кингс-Кросс Драко трансгрессировал в близлежащую деревню, и перемещение его вымотало: недавно освоенный навык отнимал очень много сил. Там он с наслаждением выпил имбирного лимонада в пабе и отправился к дому пешком. Воздух был буквально пропитан весной. Вечерело, солнце было уже низко, а лёгкий ветерок приносил с собой хрустальную прохладу скорых сумерек, но розовые лучи всё ещё грели. Драко шёл по просёлочной дороге через поля, пересечённые посадками, и с наслаждением вдыхал плотный, насыщенный аромат скорого расцвета природы. Он не взял багаж — в этом не было смысла. Все самые важные вещи помещались в карманах: какие-то в брюках, какие-то в перекинутой через предплечье свёрнутой мантии, какие-то — вроде атласной голубой ленточки — в потайном внутреннем кармане рубашки. Он не помнил точно, где заканчивалась территория деревни и начинались владения его семьи, да и это, собственно, никогда не имело значения: местные всё равно старались даже в окрестности не соваться, ибо среди маглов про поместье Лорда ходило много нехороших слухов, а магическое население отлично знало фамилию Малфой и тоже не особо горело желанием ошиваться рядом. Несмотря на проблемы в доме, Драко скучал. И по самому поместью со всеми территориями, и по родителям — по родителям особенно отчаянно. Он год не видел отца и несколько месяцев — маму. Обычно он об этом каким-то образом не помнил: то ли мозг переключался в другой режим, то ли был слишком занят в последний год выживанием и… Любовью. Как всё-таки странно устроен мир. Как вообще среди океана постоянных страданий какой-то отчаянный и безумный организм вдруг решает — вот здесь, среди смерти и страха, тьмы и безысходности, я построю себе надежду! И втыкает колышек, срываемый ураганными ветрами. «Чтобы что? О, я просто хочу! Что? Она, вероятно, умрёт в муках, как и миллиарды надежд всех людей до этого? Да, я слышал об этом, всё равно — давай». Когда Драко думал о жизни, он понимал, что человечество существует исключительно потому, что большинство людей — идиоты, принимающие абсурдное решение надеяться. «О, боже, Адам, этот лес выглядит красиво, может, построим здесь дом? Да, там что-то рычало, но, наверное, это у стада кроликов несварение желудка. Ну, мне так хочется думать. Не болтай много, нам ещё нужно завести детей!» И только за счёт того, что какие-то Адамсоны тысячелетия чудом выживали после безрассудного импульса предков привести их в этот жестокий и странный мир, один белобрысый идиот, почти подпрыгивающий от радостного предвкушения, в этот самый момент шёл домой. Погода весной всегда коварна — вечерняя прохлада накатила резко, и, даже накинув обратно мантию, Драко слегка продрог, пока дошёл до ворот. Магия дома мягко поддалась его усилию, когда он толкнул калитку чёрного входа — хотелось сделать маме сюрприз, а парадные двери всегда оповещали хозяйку о гостях. Садовые кусты были сухими. Ожидаемо — для природного цветения ещё рано, а волшебным нужно специально заниматься. Вряд ли папа был настроен в этом году. Но Драко всё равно было приятно их видеть. Было удивительно тихо — он что, уже загнал павлинов? Даже белых, своих самых любимых и самых пронзительно вопящих? Да не может быть! Драко усмехнулся, вспоминая с какой сопливой нежностью отец всегда заботился о своих курицах — у каждой даже было имя. Это, впрочем, не мешало Лорду Малфою с завидной регулярностью орать на них матом. Драко вдруг пронзила догадка, почему именно белые горланят так противно: они умнее обычных и, наверное, просто отвечали отцу птичьим сквернословием, в то время как прочие глуповатые особи продолжали беззаботно и сладко петь. Он фыркнул со смеху, потянув на себя кухонную дверь. В кухне оказалось… хммм, грязновато. Ах, ну да, эльфов им запретили иметь, и из-за этого приличные домовики в дом не шли. Летом являлись парочка сомнительных существ с просьбой о принятии в услужение, но без них было лучше, ей-богу: один всё время сжигал еду до состояния угольков, а второй прибирал так, что становилось грязнее, чем до начала уборки. Первого выпроводила мать, второго — сам Драко. Кто теперь занимался хозяйством, он как-то и забыл спросить. Драко скривился, потянувшись за нечищенной клубникой: Добби или Фестера удар бы хватил при виде такого пренебрежения к еде и посуде — вазочка была вся в пыли. Но он ел слишком давно, и голод уже давал о себе знать. Ох, фу! Он быстро выплюнул сгнившую изнутри ягоду. Чёрти что! А выглядела нормально. Драко глянул на часы. Почти время ужина — отлично, надо просто пойти в столовую! Туда уж точно ничто гнилое не проникнет, иначе мама откусит голову всем, кто к этому причастен: Нарцисса Малфой всегда очень щепетильно относилась к еде. В коридорах тоже было тихо, поэтому шуршание пакетика «Кабанини» отразилось от голых стен особенно оглушительно: прошлой весной сняли часть портретов и гобеленов, чтобы почистить, и так и не повесили, потому что ни Драко, ни матери недосуг было этим заниматься. Он почему-то подумал, что идея питания копчёными колбасками маме понравится не больше, чем Гермионе, поэтому постоял у окна, дожевывая остатки, — открытые они пахли просто убойно. Подходя к столовой, Драко услышал стук приборов о фарфор и не сдержал улыбку: сейчас придётся прерывать ужин и доставать ещё одну тарелку — возмутительно с точки зрения этикета! Но уж точно не с точки зрения матери страшно голодного сына. Весь воздух покинул лёгкие Драко Малфоя, как только он переступил порог. С двух сторон накрытого стола расположились мама и тётка Белла. А во главе его, в чёрной мантии поверх застёгнутого под горло камзола, с винным кубком в бледных, тонких пальцах сидел Тёмный Лорд. Он посмотрел на вошедшего наследника Малфоев внимательно. Жуткая неестественность его красноватых змеиных зрачков — единственное, что выдавало его тёмную сущность; весь остальной вид был каким-то даже… домашним. — Здравствуй, Драко. Приятный сюрприз, — прозвучал шелестящий голос, одновременно ледяной и вкрадчивый, что два года снился ему в кошмарах. Драко сглотнул, чтобы смочить пересохшее горло и хоть что-нибудь сказать в ответ. Сердце забилось в бешеном ритме, ноги стали ватными, и он боялся потерять сознание. Он бросил быстрый взгляд на мать, будто ища хоть какой-то опоры для своих подгибающихся коленей. Люциус Малфой всегда восхищался глазами своей жены — зелёными, как у кошки, прекрасными, как молодая трава. В пасмурную погоду, по его словам, они напоминали глубокого цвета изумруд, в солнечную — блестящую шкуру древесного питона; он любил поговорить об этом, только дай. Драко заставил себя посмотреть в них, и это было последнее, что он потом помнил из этого вечера. Они выглядели как выцветший, мутный, шершавый, необработанный алмаз — самый жёсткий в мире камень. Он прочитал в них только одно: Нарцисса Малфой никогда в жизни не была настолько не рада видеть сына.