Остров в океане

      Универ, сигареты, работа, сигареты, дом, пара часов сна, сигареты, сбор себя по кусочкам, сигареты, универ, сигареты, работа…       Бесконечный цикл, в который Антон продолжал себя загонять на протяжении последних месяцев. От курения сильно легче не становилось, но идея, будто дым помогал держаться, создавать образ «всё в порядке», грела.       Сперва это был чёртов «Капитан Блэк», потому что... и так понятно почему. Теперь — что угодно, кроме него: Шастун перепробовал весь арсенал ближайших киосков — от тонких женских ментоловых до тяжёлых горьких, вроде «L&M Red Label» или «Winston Classic Red» — жёстче, тем лучше, меньше сладкого привкуса, напоминающего тот дымный вишнёвый на губах А…       В особенно плохие дни парень брал с полки под кодовым названием «Самоуничтожение»: суровая дешёвка в стиле «Россия для грустных» — кажется, именно такое берут депрессивные школьники из глубинок или воронежская гопота. Чаще это был «LD Red» с колючим дымом, от которого даже опытный курильщик закашливается, — ужасно отвратительные на вкус, — или купленные в переходе «Kiss».       И ведь дело никогда не было в самом никотине. Необходимо занять руки, занять лёгкие, занять голову хоть чем-то, кроме воспоминаний. Но дым рассеивается, каким бы горьким и густым он ни был, а мысли — нет: они тянут на самое дно вязкой тиной.       Удивительно, как сильно мы ломаемся… То есть меняемся из-за поступков людей и под тяжестью событий жизни, ниспосланных судьбой. Если где-то всё предрешено, то почему справедливости не существует? Или по какому принципу выбирают тех, кто будет сдерживать стон от осколков, врезающихся во все внутренности и разрезающих стенки души. Некоторым не знакомы страдания ради страданий: процесс не приносит никакого удовлетворения, лишь уничтожение. Тотальное и бескомпромиссное.       Антон хотел бы не думать. Никогда и ни о чём. Он не мог спать, не мог дышать, не мог по-прежнему существовать. После кошмаров парень смаргивал подступающие слёзы, уголки глаз щипало, щёки были непривычно липкими, кулаки сжимались до белых костяшек, периодически покрывающихся синяками после встречи со стеной. Сил на удар хватало редко, а черпать их просто неоткуда. Шаст не успевал отдыхать, высыпался последний раз месяцы назад, тело ныло, и приходилось буквально делать усилие, чтобы заставить его передвигаться. Скудное питание, состоящее из никотина, кофе или энергосов утром и спирта вечером, тоже сказывалось: со временем рёбра стали выступать ещё больше, а худоба потеряла свою привлекательность. Мешковатая одежда ещё могла скрыть изменения, а против мешков под глазами ничего не сделаешь.       Людей уничтожают войнами, но самое опасное оружие — человек, который стал тебе слишком близок.       Всё было по любым меркам слишком хуево. Каждый день, каждую ночь — и эта не стала исключением.       Часы на тумбочке показали 03:07. «Вау, сегодня на 15 минут дольше поспал», — проносится саркастичный голос в голове.       Ебанные кошмары.       Антон не помнил, что именно ему снилось, но был уверен, что один и тот же сюжет повторялся из ночи в ночь: на это указывали обрывки мыслей или картинок, улавливаемые на периферии пробуждения, смятая и съехавшая простынь – точно ворочался, сжимал ткань руками, холод на кончиках пальцев, больное горло, будто кричал. Странно, что соседи не жаловались на шум — видимо, ещё не заехали.       Нащупав выключатель лампы, парень щёлкнул и подтянул ближе пепельницу, тут же выуживая из ящика белую пачку старого доброго «Parliament», найденную на тусовке в общаге, — а в их блоке никто больше такие не курил. Она задела какой-то листок, аккуратно сложенный, скомканный и заново свёрнутый по сгибам.       Блять.       Почему он не выкинул это дерьмо?       Да, то самое письмо.       Антон знал его наизусть, каждую строчку, каждую ровную петлю букв, в которые хотелось просунуть голову: от банального «прости, что так делаю» до…       Зубы с силой сжались, унимая дрожь губ, а колени подтянулись к груди, превращая длинную шпалу в подобие креветки. Парень попытался сдержать рвущееся нутро, корябающее стенки, освежая незатягивающиеся невидимые порезы.       Он никогда не считал себя чувствительным. Впрочем, раньше даже не задумывался о таком. Нина бросила — покурил, ещё покурил и забыл. Что же за эти месяцы изменилось? Что сделало из него кусок вселенского «ничто»? Боль наполняла каждую клетку, поцелуями по коже ласкала каждый сантиметр. Невыносимо. Таким не насладился бы ни один БДСМ-фанат, а Антон буквально ощущал, как мерзкое, непонятное ему чувство подступает к горлу и душит, сжимая чересчур сильно, отчего дышать становилось всё труднее. Бледные губы приоткрылись, жадно хватая воздух. В первые два раза парень ещё был напуган, сейчас же принимал как данность своего нового обыденного состояния, и не важно, что такое дерьмо — не норма для жизни человека, у которого всё в порядке. Ещё полминуты, и Шастун закашливается, прерывисто вздыхая. Он знал, что пройдёт, и прошло, пусть только на время.       Несколько сигарет и голос в голове — прекрасная ночная компания; её преимущество перед живыми душами — не достаёт с расспросами и не смотрит сочувствующе. Когда-то Антон не спал из-за курсовых работ или переписок с… (кодовое имя — Тот-Кого-Нельзя-Вспоминать). Теперь же учёба была практически позади, а телефон неутолимо молчал — то ли из-за севшего аккумулятора, то ли из-за выключенных уведомлений, то ли потому, что тусовки с друзьями Шаста сейчас не интересовали. Одногруппники обсуждали в чате планы на выпускной, а последние сообщения в личных диалогах обозначали полное отсутствие интереса к продолжению общения с обеих сторон. Самые важные переписки же давно удалены. И хорошо: иначе Антон бы не выдержал и либо что-то отправил, либо перечитал. А ещё там были фото…       Ничего, пройдёт время, станет легче – только это и успокаивало.       Часы показали начало пятого, когда парень поднял свою тушку, запустил её в ванную под контрастный душ: идея полезности для здоровья такого приёма сильно меркла перед желанием почувствовать хоть что-то. Следующая остановка — «кофе — мой друг», т.е. некая тёмная бурда из порошка и воды, давно переставшая бодрить, но выпиваемая в силу привычки каждое утро. Конечно, если спать по два-три часа ежедневно, точнее, в лучшем случае, то даже самый ядрёный энергетик не спасёт — или взрыв в радиусе пары метров. Да даже заговори с прохожим слон на улицах Москвы, Шаст бы и бровью не повёл.        Голову посещает смутная идея, что новый день несёт в себе некую важность, о которой Антона предупреждали. Ага, ещё бы он ориентировался в датах и днях — последние недели не отличались совсем ничем. Вспомнив про совещание, парень нехотя застёгивает на себе широкую рубашку, фасон которой не спасал от худобы совершенно, но в других было бы намного хуже, надевает тёмные брюки, придерживаемые ремнём.       Светает. Солнце борется с крепостью из многоэтажек спальных районов, но пока не может её преодолеть. Немного дальше — старые кварталы с душой конца прошлого века и начала нынешнего. Там воздух другой, до сих пор существуют принципы, бомжи на лавках у подъездов спят, окна светятся розовым от ламп для рассады, ковры на стенах, бабки осуждают молодёжь у палисадников в одно и то же время. Маршрутки старые, тишь тишайшая, но родная любому, кто родился в России не позже 2005.       В новостройках всё иначе: дух нового времени, молодых семей, взявших пустые квадраты жилплощади в ипотеку на три жизни вперёд, — цивилизованные дворы с высаженными ровными деревцами в пару метров высотой и газонами, шум соседского ремонта, незнакомые друг с другом люди, навороченные детские площадки с пластиковыми качелями с ремнями, на которых даже не посидишь, если ты старше 8 лет, иномарки на расчерченной парковке, никакого ряда гаражей или палатки с типичной красной надписью «Магазин», в которой есть всё на свете, камеры на каждом углу. У таких районов нет будущего, потому что не может место стать домом без души, без воспоминаний о молодости.       Не удивительно, что в половину пятого на улице тишина и никого живого. Даже голуби выбирали район подальше. Антон вставил наушники и включил подборку музыки, пролистывая слишком оптимистичные треки. Времени полно, а находиться в местах скопления людей не хотелось, поэтому парень добрался до ближайшей станции метрополитена пешком. Он выкурил сигарету в одном из дворов, настраивая себя на день. Почему-то в последнее время всё сложнее было не просто вести себя как обычно, но и воспринимать: будто реальность исказилась, стала неровной и колючей, заставляя на привычные вещи реагировать слишком резко. Вот сейчас Антон собирался ехать в общественном транспорте и знал наверняка, что каждый раз от случайного прикосновения какого-то незнакомца или прижимания к кому-то в толпе тело будет дёргаться, ощущая неимоверную неприязнь. Как будто оно хотело запомнить, оставить на себе следы касаний только одного человека… Как будто оно уже отдалось ему и больше не принадлежало даже самому Антону. Мне сообщили, что дом мой горит. Как жаль, что меня нет внутри. Лучше сгорел бы там я С любовью и вещами...       В рекомендации Шасту в последнее время попадали довольно странные треки, а до телефона в метро не всегда удобно дотянуться, чтобы переключить. Приходилось слушать. Но одна песня была хуже другой, будто платформа знала о настроении и последних событиях жизни парня.       Мучение быстро закончилось. Сквозь наушники Антон услышал объявление нужной станции и почти простонал в голос: «Наконец-то», — отчего дамочка рядом покосилась на него с нескрываемым осуждением.       Да и похуй.       То ли дело в воронежском воспитании, то ли в новом поколении. Действительно, теперь для молодёжи мнение окружающих перестало играть особую роль. Может, поэтому Антон с относительной лёгкостью принял себя, своё влечение к мужчине. И, наверное, ему действительно штиль с бризом внутри были важнее всего, что творилось вокруг, хотя бы потому, что он жил с самим собой, а свои чувства терпеть намного тяжелее, чем чужие суждения.       По дороге до офиса парень успел выкурить ещё пару сигарет, замечая, что надо бы в обед дойти до киоска за новыми. Антон кивнул охраннику, но без утреннего смол-тока никак.       — Доброе утро, Антон Андреич! — полноватый старик широко улыбнулся, разглаживая усы. — Погодка сегодня, глянь, какая! А ты у нас, как обычно, с первыми лучами работать. Вот поколение трудоголиков. Бежите, ничего не замечаете…       — Доброе, Николай Николаевич, — отвечает Шаст, игнорируя пенсионерские причитания. Мужик он хороший: пускает без подписей в журнале и карточек проходных, начальству не жалуется на проходной двор, доброжелателен всё время. Только об антоновских причинах спешки в офис даже не догадывался.       Парень потерял половину жизни в лифте и оказался на нужном этаже, тут же проходя на кухню и ставя чайник, насыпая в чашку кофе (потому что кофемашина делает слишком хороший кофе, такой «элитный офисный»), а после упал в своё кресло в кабинете, оставляя напиток остывать на столе. Мотивация «раньше начну — раньше уйду» не работала. Антон бы просидел здесь всю ночь, но его рьяно выгоняли ежедневно, игнорируя любые предлоги. Высшая степень нежелания возвращаться домой выглядит примерно так.       Шастун выкурил очередную сигарету в форточку, выпил две чашки кофе — питательный завтрак, — написал несколько скриптов, кивая в открытую дверь постепенно приходящим коллегам. Из плюсов: по утрам даже вежливые люди не особо разговорчивы, тем более на работе, а днём им хватает забот, чтобы ещё обращать внимание на Антона. Парень неспешно выполнил за несколько часов добрую половину задач. Алгоритмы хорошо отвлекали и занимали мозг просчётом, написанием кодов и другой деятельностью, которую можно делать сосредоточенно или никак.       На экране всплыло короткое сообщение — напоминание о совещании. Антон не очень понимал, как оно ему поможет в работе, но кто его спрашивал, поэтому ровно за две минуты до полудня он зашёл в нужный кабинет и занял место за длинным столом Т-образной формы. Шаст постарался поудобнее устроиться на офисном кресле, но даже полукруглая спинка не улучшала ситуацию: слишком длинные ноги хотелось вытянуть, тушку спустить под стол для большей опоры, но максимум, что позволяло пространство, — слегка раздвинуть колени и опереться локтями о столешницу, оставляя спину без малейшей опоры и таким образом устраивая похороны осанке.       Директор начал с квартальных отчётов, погружая всех сотрудников в уныние с космической прогрессией. Выяснилось, что один из его замов по развитию фирмы последние полгода занимался разработкой масштабного проекта по улучшению работы некоторых отделов и внедрению изменений в систему грейдов. Несмотря на достаточную осведомленность в теме, Антон и глазом не повёл в сторону презентации, игнорируя слишком знакомые слова — то ли из-за отсутствия интереса, то ли мозг специально блокировал всё, что могло хоть как-то напомнить о том, с кем Шастун должен был писать диплом. Он выводил в блокноте бессмысленные узоры или небольшие кривые рисунки, тут же сменяющиеся резкими линиями геометрических фигур и зигзагов.       — Антон Андреевич, а что Вы думаете насчёт этого? — внезапный вопрос руководителя вырвал парня из размышлений, окуная в реальность похлеще холодной воды.       — Я?.. — неуверенно переспросил Шастун, пытаясь понять, что от него хотят, на чём прервался монолог замдира и как он до такого докатился.       — Да. Насколько помню, Вы изучали систему грейдирования и даже писали диплом по данной теме. Значит, хорошо осведомлены о всех нюансах и имеете наиболее свежий взгляд на данную картину из всех присутствующих. Нам нужно принять решение об усовершенствовании нашей системы для поднятия продуктивности, а также для выхода на новый уровень организации. Если мы разовьём грейды в инновационном векторе, то сможем конкурировать с более крупными фирмами на международной арене. Нашему новому филиалу как раз не хватает налаженной чёткой системы. Как вы это видите?       — Мне нравится представленная модель, но она не изменяет полностью нашу систему на самом деле, только вносит правки. Это отлично для уже налаженного процесса крупной фирмы, для которой грейдирование — не первостепенный шаг в развитии. Но я бы предложил на время взять за основу Real-Time Grading. Буквально на год или три с дальнейшим пересмотром и возможным переходом полностью на другую модель. Да, мы имеем риски, но эта система более гибкая, она отлично подходит для первоначальных скачков развития, тем более, если мы говорим о новом филиале. Hay Group или Mercer сейчас используются в крупных фирмах и организациях, но там и стабильная иерархия. Нам бы такое подошло, но на больших масштабах. Насколько я понимаю, Вы ставите основной задачей — стремительное развитие. RTG не даст конкретики в привязки должностей, поэтому в будущем будет трудно действовать из этой позиции, но данная модель заинтересует молодых специалистов, так мы сделаем акцент не на количестве и выслуге лет, а на опыте и современности. Карьерная лестница менее заметна в хорошем смысле, в данном случае человек будет заинтересован в насущных задачах, влияющих на фирму в режиме реального времени. К тому же, Hay и Mercer у нас уже есть в разработке, это опора, а для нового филиала подойдёт RTG, что не отрицает нынешних установок, но даёт полосу для разбега, — выдал Антон, покручивая между пальцами ручку, на что послышалось хмыканье директора, явно ожидавшего именно такой ответ.       — Отлично, Антон Андреевич. Вы и займётесь внедрением новой системы грейдирования в нашем филиале. Не зря же на менеджменте учились, — мужчина кивнул и сделал пару заметок у себя в бумагах. — Люблю перспективных работников, — он перевёл взгляд на откровенно ахуевающего Шастуна, тут же переходя с намеренно пафосного обращения на неформальное «ты». — У тебя две недели на закрытие текущих проектов, позже у тебя будет удалённый доступ, но основные задачи будут кадровыми. Не подведи. И жду к среде письменный разбор твоего предложения с изложением всех рисков и возможных нюансов, а также вариантов обхода регуляторных ограничений. Можешь напрячь нашего корпоративного юриста.       — Извините, а… куда я еду? — кто-то из коллег Антона не сдержал на его вопрос смешка, прикрывая рукой рот. Кажется, так сделали минимум четверо.       — В Питер, Антон, в Питер. Зонт не забудь, говорят, там дожди.       — С 1703 года… — прошептал Шаст и уткнулся в блокнот до конца совещания.       Приплыли, блять.       Шанс сменить обстановку – отличный, если игнорировать то, что Санкт-Петербург — Его любимый город. Шастун помнил, словно это было вчера, как Арсений рассказывал про красоту и атмосферу северной столицы, июньские белые ночи, заканчивая таким глупым обещанием — обязательно съездить туда вместе.       Ещё глупее было бы отказаться от должности и не поехать, просто потому, что теперь Шаст один, а город этот ему не принадлежит. Впрочем, как и сам Антон. Видите, у них уже так много общего с Питером.       После совещания послышались поздравления коллег, хвалебные похлопывания по плечу, от которых хотелось увернуться, но ни одна попытка не увенчалась успехом, и удивлённые осведомленностью парня по теме грейдов возгласы. Антон отвечал по-обычному коротко и нейтрально, не вникая в смысл фраз и минимизируя невыносимые минуты общения с представителями внешнего мира. В последнее время разговаривать с самим собой вошло в привычку. Не сказать, что такие диалоги приносили кучу положительных эмоций или фонтанировали комфортом, уютом и всем сопутствующим, скорее привносили ещё больше неопределённости в размышления и поводов для самокопания – кстати, помогает скоротать время на раз-два, работает без перебоев и регистрации в любое время суток.       Шастун завернул в кабинет, надеясь уединиться, покурить и подумать над предложением (можно ли это считать предложением вообще?), но тишину и в этом помещении нарушили: почти сразу за парнем вошёл Миша Коротков. Ладно, компанию этого человека Антон мог ещё вынести.       — Во-первых, мои поздравления! Я и не знал, что ты так шаришь в этих… как их там… Это же менеджмент, да? Что ты вообще забыл в нашем отделе тогда? Хотя, у тебя лучшие показатели и здесь. Гений — одним словом! — он с хлопком пожимает руку Шасту и быстро обнимает по-дружески. — Во-вторых, у нас обед, пойдём хоть перекусим, тебя скоро ветром унесёт. Коль повод, я угощаю. И, в-третьих, ты скоро уедешь, давай потусим вечером? В приставку зарубимся. Приходи, Анька с тобой хотела познакомиться давно. Отказ не принимается.       Антон выдавливает из себя улыбку, почти искреннюю. Ему даже показались приятными чужие слова, заряженные радостью.       — Во-первых, спасибо. Грейды, да. Знаю и умею всего понемногу, — Шастун даже не дёргается от очередных касаний, впуская Мишу в круг близких людей. — В-третьих, раз отказ не принимается, то да, давай. Только не сегодня — у меня новые дедлайны горят…       — Ты пропустил «во-вторых», — напомнил Коротков, скрещивая руки на груди, на что Шаст закусил губу и метнулся взглядом по столу в поисках достоверной уважительной отговорки. Если бы такая только существовала. Тем временем тон коллеги изменился, стал более серьёзным и бескомпромиссным. — Не думай, что я не вижу. Дело твоё, я не буду лезть, пока не попросишь о помощи, но если она тебе нужна, скажи. Не мне, так кому-то ещё.       — Окей, мамочка, пойдём обедать. Не суп, я надеюсь? — Антон попытался отшутиться, но кивнул товарищу, обозначая, что посыл услышан.       — Тогда уж «папочка». Пойдём, амиго.       Шаст сглотнул, силясь не утерять контроль в любимой игре «Я в порядке». Если бы за прохождение ежедневных уровней давали награды, он стал бы чемпионом. Или возможны были бы какие-нибудь переходы в изумрудные, аметистовые лиги — как в Duolingo. Но, вероятно, Антону стоило походить на курсы актёрского мастерства, раз его раскусили так быстро. Ничего делать с признанием Миши Шаст не собирался: знает и знает. И хуй с ним, и он с хуем, как говорится. Но слова правды неприятно жгли, как нагретый утюг или опасная химия, оставляющая раны не меньше третьей степени.       Как бы глупо ни звучало, но питаться означало жить, дышать означало жить, спать означало жить, а Антон не мог. Дело даже не в отсутствии желания, а в усилиях, которые он вкладывал в каждое действие, пока организм противился. Похоже на запущенную систему самоуничтожения с обратным отсчётом.       Шастун Антон Андреевич будет ликвидирован из реальности через десять, девять, восемь…       Система надёжного международного бренда «Хуёво» с гравировкой на внутренностях скомканной души.       Михаил, сам того не зная, запустил мысленный шторм, бурю одним словом — банально потому, что так Шаст никого и никогда не сможет назвать. Не сможет с кем-то другим сблизиться до такой степени, открыться, довериться. С Арсом ему не надо было даже колебаться на этот счёт — всё шло своим чередом, воспринималось как должное. Теперь так же ясно воспринимается оставленный пустой след, будто человек покинул квартиру в спешке, раскидав вещи, оставив шкафы и двери открытыми.       — Шаст, давай быстрее, — послышался голос Короткова из коридора.       

***

Sometimes I get so tired, Just trying to find a place to lay my head. I look up to the sky, I feel the warmest light comfort me...       Погода разыгралась, хотя казалось утром, что лучше уже быть не может. Солнце слепило глаза и грело охлаждённую под офисным кондиционером кожу, а в полусотне километров от столицы создавало самый стойкий подмосковный дачный загар. Вместо духоты лёгкий ветерок позволял вбирать поглубже в лёгкие запыленный воздух и пытался перебить шуршанием листвы гул автомобилей и возгласы недовольных водителей. В этом была особая прелесть. В Москве была особая прелесть.       Шастун большую часть жизни прожил в Воронеже. Левобережный район всегда будет его домом, потому что те дворы поселились у парня в сердце в детстве, и ничто не сможет их оттуда вытеснить. Вторым родным пристанищем стала общага московского университета с её тараканами в холодильниках, купленными студентами на Avito в целях изучения на лабораторных занятиях, шумными тусовками во время каникул на полупустых этажах, с духом особой дружбы, для которой не надо знать имя того чувака с пятого этажа, чтобы пустить его в блок поссать или одолжить флешку на выступление с презентацией, потому что его накрылась. Это слишком бескорыстное место с рандомными людьми, привезшими свои истории с разных уголков России и не только. Здание, может, и новое, но дух студенческого товарищества уносил в прошлое, лет на двадцать назад, если не больше. В те времена всё было иначе. Люди были другими.       Воронежская жизнь осталась давно позади, а теперь там останется и Москва — верилось с трудом. Какой бы длины ноги Антона ни были, это слишком большой шаг вперёд. Может, оно и к лучшему? Кто знает. Придётся оставить друзей, привычную работу, квартиру-коробку, мешок — то ли с поломанными осколками сердца, то ли с окровавленными кусками души. Потому что в Питер со своим нельзя: там местная тоска, которой город поделится с тобой бесплатно, да и с новыми обязанностями будет не до этого. Антон не имеет права тратить столько же времени ежедневно на восстановление, поднятие с кровати, воспоминания. Это как коробка с пазлом на 3000 деталей: находишь уголки, создаёшь рамку, тратишь миллион лет на очертания основных изображений, а к вечеру обнаруживаешь, что всё сломано. Так не могло продолжаться.       Университет, любовь — всё это лишь очередные главы в его жизни. К сожалению или к счастью, книга пока не закончена. Пора перелистнуть страницу — до эпилога ещё далеко.       Глубокий вдох. Выдох.       Антон занял место у окна какой-то кафешки. Несмотря на обеденное время, аншлага здесь не наблюдалось. На фоне играла приятная музыка, похожая на альбом Tyrone Wells, — явно выбор официантов или бариста, а не диджея на радио. Миша взял на себя ответственность за сытость Шастуна, поэтому делал заказ у кассы на двоих. Парню достаточно было бы и кофе, но кто бы его слушал.       Шаст сложил из салфетки маленький самолётик, который почти сразу развалился, но его грани пригладили пальцами, продлевая жизнь фигурки. Очереди почти не было, но Антон настолько погрузился в размышления, что не особо замечал течение времени или движения у входа в кафе.       — Ваш капучино с ореховым сиропом, — раздаётся мелодичный голос у стойки заказов, а затем — благодарность очередного клиента, которую Антон уже не слышал. Он вздрогнул и повернулся в сторону кассы и двери, но у той звоночек уже брякнул, оповещая о выходе счастливого обладателя кофе.       «Совпадение», — подумал Шастун и улыбнулся подошедшему Короткову.       Они обедали, обсуждая забавные случаи с работы, и Антон впервые за длительное время погрузился в диалог с живым человеком, а не с голосом в голове. После Миша настоял на своей компании до ближайшей табачки в переходе. Они задерживались уже на минут пятнадцать, а до офиса добираться столько же, но парней данный факт не заботил. Хорошо было провести время вместе, запуская ритуал прощания. Пусть переезд в Питер и носил временный характер, но длительность пребывания Шаста там была не обговорена, а значит, зависела от его результатов. О возвращении он даже как-то не успел подумать ещё.       Подземный переход встретил парней прохладой и сыростью, а ларёк с сигаретами — женщиной подшофе. Миша достал из кармана виноградную парилку и сделал несколько затяжек, потому что дым пах в разы приятнее пространства вокруг, в котором дед на баяне наигрывал известную мелодию, напротив казашка торговала носками с тремя детьми школьного возраста, а ещё в паре метров бомж собирал картонки для ночлега —здесь же. Типичная Россия. Странно, что это Москва.       — Здрасьте. Пачку Парла… Хотя, нет. Чапман. С вишней.       — Ты пытаешься перекурить все сигареты в мире и создать рейтинг лучших? — подал голос Коротков, пока Шаст расплачивался, но вопрос так и остался без ответа.       Сегодня вечером Антон вдохнёт знакомую дымную вишню. «Капитан Блэк» его добил бы — слишком много ассоциаций, а «Чапман» — в самый раз для воспоминаний, которые останутся в этом городе. Приятный и непривычно нерезкий аромат окутает его, пропитывая ткань одежды с лёгкой горечью тоски.       Неужели это всё?       Две недели — и всё. Отсчёт пошёл.