Безумец

Александр покинул Наполеона лишь утром. Всю ночь он провел на коленях перед запертой дверью ванной. Он не кричал больше, не бил кулаками в дерево он говорил. Говорил тихо, надрывно, не переставая, словно исповедовался перед алтарем, который никогда его не простит. - Я исправлюсь, Вы увидите.. - шептал он в щель между дверью и полом, - Это был первый и последний раз, клянусь Вас жизнью, клянусь Россией, клянусь самим Богом, только выйдите, умоляю Вас, только посмотрите на меня, я буду лучше, я.. я буду самым покорным, самым нежным, самым преданным из всех, кто когда-либо дышал с Вами одним воздухом... Наполеон сидел на краю пустой ванны, закутавшись в халат, и смотрел на дверь. На коленях у него лежала книга - единственная, которую он успел захватить, вбегая сюда. Он поймал себя на мысли, что в этой ванной катастрофически мало света и книг. Всего две-три полки, и те пустые. Надо будет потребовать у камердинера свечей побольше и хотя бы десяток томов. На французском, разумеется, если эти ночные осады войдут в привычку - а они, судя по всему, войдут, то нужно быть готовым. - Я.. подарю Вам всё, - доносилось из-за двери, - Я выпишу Ваших братьев, Ваших маршалов, Вашу матушку.. Я построю для Вас дворец в камне и хрустале, если Вы того пожелаете.. Я научусь быть тихим, Наполеон, - от той нежности, с которой Александр произнёс его имя, Бонапарт поморщился, - Я буду ждать Вашнго позволения, чтобы войти! Я буду.. - Будете целовать мои руки и ноги? - не выдержал Наполеон, - Вы уже обещали мне не повышать тон, а сегодня.. Сегодня Вы перешли все границы! - зло прошептал он. За дверью повисла тишина. Наполеон почти физически чувствовал, как Александр там, на коленях, прижимается лбом к дереву и переваривает его слова. - Я.. Я виноват, Наполеон, виноват перед Вами, прошу Вас.. В этот раз по-настоящему, - наконец донеслось глухое, - В этот раз я сдержу слово. Наполеон усмехнулся и перевернул страницу. Он знал цену этим обещаниям. Сначала были просто крики, но сегодня.. Бонапарт хоть и был на удивление споконым, но его лицо пульсировало, болело, а руки чуть дрожали. Но спорить не стал - какой смысл? Легче было просто не отвечать, и через минуту монолог за дверью возобновился. Так прошла ночь. Александр тараторил извинения как молитву, пока Наполеон читал при скудном свете единственной свечи, и оба ждали рассвета. *** Когда первые лучи солнца пробились сквозь гардины в спальне и тонкой полоской света легли на пол под дверью ванной, Наполеон услышал, как Александр поднимается с колен. Кости его, проведшие всю ночь на твердом паркете, противно хрустнули. Наполеон перевел дух, наконец Александр уйдет и можно будет выйти, добраться до постели и.. Щелчок. Наполеон замер. Этот звук он узнал бы из тысячи - ключ, вставленный в замочную скважину с той стороны. Секунду назад Александр рыдал, бился лбом о дверь и клялся в вечной верности, но сейчас дверь спокойно, без единого скрипа, открылась. На пороге стоял император Всероссийский. Он выглядел собранным. Светлые волосы слегка растрепаны, под глазами - тени бессонной ночи, но лицо абсолютно спокойно, даже отстраненно, лишь красные, припухшие веки выдавали, что всего минуту назад этот человек рыдал на коленях, умоляя о прощении. Александр прошёл мимо Наполеона к умывальнику, даже не взглянув в его сторону, он намочил платок, приложил к глазам, смывая следы слез. Поправил воротник. Пригладил волосы. Все это время Наполеон сидел неподвижно, наблюдая за ним. В этом ледяном спокойствии было что-то более жуткое, чем в ночных истериках. Там, за дверью, Александр был предсказуем в своем безумии, но здесь, перед ним, стоял незнакомец. Закончив с умыванием, Александр бросил платок на край раковины и направился к выходу. У самой двери он на секунду остановился, огледелся, словно что то искал. - Ванну примут через час, - сказал он ровным, ничего не выражающим голосом, - Завтрак подадут в спальню, - он взглянул на книгу в руках Наполеона и тихо добавил, - Французские книги будут к вечеру, как и ночники. Наполеон, нечего не ответил, лишь смотрел в глаза. - Я распоряжусь, чтобы в ванной поставили кресло, - он отвернулся, в любом случае удобнее, чем край ванны. Дверь закрылась за ним так же бесшумно, как открылась. Наполеон остался один в полной тишине. Он смотрел на дверь и не знал, что чувствовал. Сердце колотилось в корсиканской груди, но что это было? Облегчение? Страх? Уважение к этой чудовищной способности переключаться по щелчку пальца? Одно он знал точно: книги и ночники он получит, как и кресло. Александр всегда выполнял обещания, данные не в припадке страсти, а вот так - сухо, деловито, между прочим. Наполеон провёл рукой по лицу, поморщился от боли в разбитой губе и усмехнулся. - Хотя бы читать будет не скучно, - пробормотал он себе под нос, поднимаясь с ванны. Он вышел в спальню, уже залитую утренним солнцем, и вдруг поймал себя на мысли, что оглядывается по сторонам - не сидит ли Александр где-нибудь в углу, не ждёт ли? Но комната была пуста. Впервые за много месяцев Наполеон остался в полном одиночестве. Он подошёл к окну, раздвинул гардины. Петербург просыпался под серым, но по-своему красивым небом. Где-то там, в императорском крыле, Александр уже надевал маску безмятежного ангела, чтобы принимать министров и послов, подписывать указы и решать судьбы Европы, а здесь, в золотой клетке, оставался Наполеон - с разбитой губой, синяками на скулах и странным, щемящим чувством в груди, которое он боялся назвать даже про себя. Он не знал, чего ждать от Александра сегодня вечером. Явится ли тот снова с мольбами и слезами, с поцелуями и побоями, а может и пришлёт записку сухим официальным тоном, как будто между ними ничего не было? Наполеон вдруг поймал себя на том, что ему это... интересно? Быть такого не может! Он тут же одернул себя, тряхнул головой и отошёл от окна. Ему нужно поесть, привести себя в порядок и дождаться книг, а об Александре он подумает, когда тот снова появится на пороге, если конечно появится вообще. Но где-то в глубине души, в самом темном ее уголке, Наполеон знал: появится. Обязательно появится потому, что этот безумец без него не может. И это знание было страшнее любых побоев. *** Книги действительно привезли к вечеру. Несколько десятков томов на французском: философия, история, военное дело, даже пара романов, но среди них не было ни одного о Наполеоне. Ни мемуаров, ни исторических хроник, ни газет. Александр тщательно перебирал книги, оставляя пленнику только то, что не напомнит ему о былом величии. Ночники поставили в каждом углу ванной и кресло мягкое, с высокой спинкой, обтянутое темно-зеленым бархатом. Наполеон, войдя вечером в ванную, долго смотрел на это кресло, потом усмехнулся и покачал головой. - Предусмотрительный мерзавец, - пробормотал он. Александр не пришёл ни вечером, ни ночью. Наполеон лег спать с книгой в руках, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Где-то глубоко внутри он злился на себя за это ожидание. Чего он ждал? Новых побоев? Новых унижений? Или же он просто боялся? Бонапарт и сам не знал, но ждал и это было хуже всего. *** Утром, когда он проснулся от ярких и раздражающих лучей солнца он сразу понял - Александр точно приходил. Он оглянулся по сторонам и увидел на прикроватном столике записку. Почерк Александра летящий, изящный, с замысловатыми завитками: "Я сдержал слово, этой ночью меня не было и не будет и следующей, пока Вы сами не позовёте меня. Ваш навеки, даже если Вы проклинаете меня. А." Наполеон скомкал записку и швырнул в камин. На душе было не спокойно, он не верил не в клятвы, не в обещания Александра. Бонапарт, отбросил от себя эти мысли и надел халат, этой ночью пришлось спать на спине, от чего было тяжело даже стоять. За окном кричали чайки, где-то вдалеке играл военный оркестр, а Наполеон сидел в кресле, прижимая к груди книгу и не мог даже думать. Казалось, стены дворца давили на него, кажется, сам Господь издевается над ним, а Александр - был ещё одним его испытанием. Бонапарт не понимал одного - к чему Бог его готовит? Ведь от былой славы не осталось и следа. *** Александр не пришёл и следующей ночью и через неделю, но его присутствие чувствовалось во всем: в идеально подобранных книгах, в любимых блюдах за завтраком, в новой тёплой одежде, появившейся в гардеробе, в том, что слуги обращались к нему никак иначе, как "Ваше Величество". Наполеон начал понимать, что в этой игре у него нет шансов на победу потому, что Александр играл не на победу, а на что именно бывший император французов не мог знать. *** Ближе к обеду Наполеон готовился к очередному одинокому приему пищи. Он сидел в кресле у окна, прикрывая разбитое лицо ладонью, делая вид, что читает - хотя мысли были далеко. Поэтому, когда дверь открылась, он не сразу понял, что вошедшая - не слуга. Шаг был слишком легким. Шорох платья — слишком деликатным. Он поднял голову и замер. В дверях стояла женщина. Светлые волосы убраны в скромную прическу, серо-голубые глаза смотрят с какой-то затаенной печалью, платье - изысканное, но не кричащее. Он никогда не видел её лично, но по портретам, мелькавшим в европейских газетах, узнал сразу. Елизавета Алексеевна. Императрица Всероссийская, жена Александра. В руках она держала поднос с едой - на две персоны. Наполеон дёрнулся, инстинктивно поворачивая лицо в тень, пряча синяки и разбитую губу, но было слишком поздно, она уже все увидела. - Добрый день, Сир, - голос её звучал тихо, ровно, но она не смела поднять на него глаза, а смотрела куда-то в пол, в сторону, на свои руки, на пол, куда угодно, только не на него. Ей было стыдно. Слишком стыдно. Наполеон медленно убрал руку от лица. Если она пришла смотреть на его унижение пусть смотрит, он не доставит ей удовольствия прятаться. - Добрый, - усмехнулся он, кивком указывая на поднос, - Две порции?Неужели Ваш супруг почтит меня своим обществом? Сердце пропустило удар. Глупая, предательская реакция, он не ждал Александра. Он не хотел его видеть, слышать и тело отреагировало мелкой дрожью. Елизавета покачала головой и, к его полному изумлению, села напротив него, по другую сторону стола. - Нет, Сир, - она мягко улыбнулась, - Сегодня я буду вашим гостем, если позволите. Наполеон смотрел на неё, не понимая. Зачем? Зачем императрице, женщине, которую он даже не знает, приходить к нему, к пленнику, врагу? За всё время его заточения никто из высшего света не переступал порога его комнат. Александр тщательно оберегал своего "гостя" от чужих глаз. - Суп отравлен? - спокойно спросил Наполеон, это был не вопрос а проверка, он уже привык, что любой жест здесь имеет двойное дно. Но впервые пожалел о своих словах. Елизавета вскинула на него глаза, в них плеснулся настоящий, живой ужас. - Что? Нет, Сир, о чём Вы? - она торопливо схватила ложку, зачерпнула суп из своей тарелки и отправила в рот, глотая почти не жуя, - Вот, смотрите, я пришла не для этого! Я здесь, чтобы.. чтобы поговорить. Она прожевала, сглотнула и снова опустила глаза. Её щёки слегка порозовели - то ли от смущения, то ли от обиды. Наполеон наблюдал за ней с растущим любопытством. Эта женщина не играла, нет. Она действительно нервничала, действительно боялась - но не его. - Тогда зачем Вы здесь? - спросил он мягче, лицо все еще болезненно пульсировало, каждый синяк напоминал о себе глухой болью, но он почти забыл об этом, пытаясь разгадать эту женщину. Елизавета положила руки на колени под столом - жест, выдающий девочку, а не императрицу. Несколько секунд она собиралась с мыслями. - Я здесь потому, что боюсь за Вашу жизнь, - тихо сказала она. - За мою? Она чуть промолчала, не зная, как начать, но решив, что пути назад нет, ровным голосом: - Когда я впервые увидела Александра, мне было четырнадцать лет, - начала она тихо, - Я была ещё совсем юной, можно сказать, ребёнком, он показался мне прекрасным принцем из сказки, о котором мечтаю все принцессы.. От её слов на душе Наполеона стало тревожно, он боялся, что может услышать страшное, но не стал перебивать. - Светлые кудри, голубые глаза, нежная улыбка.. Я думала, что Бог послал мне ангела, - её глаза сверкали, будто вспоминая что то хорошее. Наполеон молчал, чувствуя, как внутри завязывается тугой узел. - Он стал изменять мне почти сразу, - продолжала Елизавета, глядя в одну точку на скатерти, глаза её погасли, - Но тогда, между нами, еще была любовь, понимаете? Я страдала, но терпела, я ждала, я верила, а потом... потом любовь закончилась, исчезла, будто её никогда и не было.. И он продолжил изменять, не приходил неделями, я не видела, не слышала его.. Она замолчала. Её губы дрогнули, и она торопливо смахнула слезу, не дав ей упасть. - Я помню, как плакала по ночам, меня даже Константин и Николай жалели, но только не он, помню как ненавидела каждую из них, - её кулаки сжались от ненависти, - Особенно одну.. Марию, - Елизавета истерично улыбнулась, напомнив Александра, - она была фрейлиной, молодая, красивая, глупая, она думала, что поймала Бога за бороду. Ее голос зазвенел сталью, и Наполеон вдруг увидел в ней не жертву, а женщину с характером. Такую, что могла бы править, если бы родилась в другой стране и в другое время. - И вот однажды, после очередной ссоры, - она подняла на него стеклянный взгляд - и в этом взгляде полыхала такая ярость, что Наполеон невольно выпрямился, - я пошла к ней, - её рукт задрожали, она показала ему свои ладони, - Я готова была убить ее, понимаете? Своими собственными руками. Задушить! Расцарапать это красивое личико, которым она его прельстила, - она тороплива вытерла слезы и тихо, добавила, - Я взяла с собой нож. Наполеон молчал, боясь спугнуть эту исповедь. - Вы убили её? - тихо спросил он. Елизавета чуть помедлила, потом продолжила, и голос её снова стал тихим, надломленным. - Когда я пришла к ней, то увидела не любовницу, - она сглотнула, и в горле её что-то дрогнуло, - Я увидела избитую женщину, она сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и пыталась остановить кровь, текущую из носа, а её лицо.. Господи, я никогда не забуду её лица.. Оно было синим, - она показала руками, - Распухшим. Глаза заплыли так, что она едва могла видеть.. Елизавета замолчала надолго. Её руки снова сжались в кулаки под столом. - Я помню, как сама вытирала ей лицо от крови, - прошептала она, - Как пыталась остановить эту проклятую кровь из носа, как она хватала меня за руки и шептала: "Не позволяй ему, Лиза. Не позволяй ему прикасаться к тебе. Как только он получает власть, он уже не может остановиться" Наполеон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он уже хотел спросить, но Лиза первая прервала тишину. - Спустя год она умерла, - внезапно, голос Елизаветы упал до шепота, - Не от моих рук, нет.. От его, - она тревожно взглянула, - Он избил её до смерти в очередном припадке ревности, или страсти, или безумия, я не знаю, - она аккуратно взяла стакан с водой в руки, - а на её похоронах.. - она горько усмехнулась, - на её похоронах он плакал больше всех, представляете? Рыдал в голос, падал на гроб, целовал её холодные руки, не отходил ещё пару дней от могилы, - она чуть отпила, - Все вокруг умилялись: "Ах, какой чувствительный император, как он любил эту женщину!" Она с отчаянием посмотрела на Наполеона, и в этом взгляде было столько боли, что у него перехватило дыхание. - Перед смертью, когда я держала её за руку, она сказала мне "Запомни, Лиза, он не злой, он просто болен. Болен властью и любовью одновременно, если ты когда-нибудь увидишь такую же одержимость в его глазах беги. Спасай того, на кого он смотрит, потому что спасти его самого уже нельзя" Наполеон молчал, переваривая услышанное. В голове не укладывалось. Александр.. убийца? Тот самый Александр, что плакал на конгрессах, говоря о мире и христианских ценностях? Тот самый ангел Европы? - Поэтому я здесь, во мне Александр не заинтересован, а вот в Вас, Сир, он что-то нашёл много лет назад и сейчас, Вы в большой опасности, - она смотрела спокойно, словно говорила о погоде. - И Вы пришли спать меня? Елизавета устало кивнула. Наполеон промолчал. - Но она была не простой дамой, - выдохнул он наконец, - её смерть должна была хоть чего-то ему стоить, скандал, расследование? - Да, - тихо ответила Елизавета, - Она стоила ему рассудка, полностью, он потерял себя в тот же день, говорили, что кричал во сне и плакал, просил прощения, бредил.. Ходил по священникам, по монастырям, искал прощения, очищения своей души, - она выдохнула, - Он хотел вымолить свою душу обратно и наткнулся на одного... старца-отшельника. Безумного, как и он сам. Она посмотрела на Наполеона в упор. - Именно этот старец убедил Александра взять Вас под свое крыло, - она поправила платье, - Сказал, что Вы обладаете той силой, которая нужна ему, чтобы править империей, что Вы - его кармический противовес, что только через Вас он обретёт равновесие своего разума, очистит свою душу. По коже Наполеона пробежали мурашки, целая армия мурашек, от затылка до пят. В глазах Наполеона теперь Александр не просто бещумец, что смог развязать себе руки, а отчаяный человек. Так вот оно что.. Вот почему этот безумец так отчаянно рвался заполучить его, не просто как трофей, не просто как пленника. А как... Лекарство? Якорь? Искупление? - Я не знаю, что именно он ищет в Вас, - тихо сказала Елизавета, словно услышала его вопросы, - Любви? Ненависти? Прощения? Но я знаю одно: он никогда не отпустит Вас, потому, что Вы - его последняя надежда. Она поднялась из-за стола. - Я пришла не пугать Вас, Сир, отнюдь, - она посмотрела на оставшийся суп перед Наполеоном, - и не жалеть, я пришла сказать то, что никто другой не скажет: он будет бить Вас снова, и снова будет просить прощения, и снова будет клясться, что это в последний раз, а потом.. Она замолчала, подошла к двери и обернулась. - А потом однажды Вы можете не проснуться, - её глаза снова наполнились слезами, - Я не хочу, чтобы это случилось с Вами, не потому, что Вы мне дороги - мы чужие люди, - она пожала плечами, - потому, что я устала хоронить тех, кого он любит. Дверь за ней закрылась. Наполеон остался один перед остывающим супом. В голове гудело, сердце колотилось где-то в горле. Александр не просто хотел его. Александр был болен им и эта болезнь уже убила одну женщину. Наполеон посмотрел на свои руки. Руки полководца, державшие полмира, сейчас они дрожали. Он вдруг понял, что боится. не боли, не унижений, нет. Он боится того, что где-то в глубине души, в самом темном ее уголке, он начинает жалеть этого безумца. И это понимание было страшнее любых избиений.