Игра подонка

Ужасно осознавать что на данный момент ты находишься в специфическом и пограничном состоянии. Когда ночь без сна переходит в серый, липкий рассвет, а во рту поселяется отчетливый металлический привкус — будто лизнул старую батарейку. Горький, едкий, он оседает на корне языка, напоминая о том, что твой организм работает на износе, на последних парах адреналина и дешевого кофе. Это физическое ощущение неотделимо от психологического ада. Ты чувствуешь себя грязным, даже если только что вышел из душа. Кожа кажется чужой, потной, липкой от пережитого страха и бесконечных мыслей, которые гоняли тебя по кругу в темноте. Внутри, где-то в самом солнечном сплетении, горит неистовое, почти болезненное желание «стать лучше». Хочется вывернуться наизнанку, содрать с себя эту слабость, это прошлое, стать чистым, сильным, независимым… Но ты не можешь. Ты заперт в этом моменте, в этом теле, в этой квартире. И это осознание собственного бессилия корежит тебя изнутри, как ржавое железо. Ты хочешь взлететь, но всё, на что тебя хватает — это смотреть в одну точку, чувствуя, как внутри всё гниет от невозможности сделать хоть один шаг к свету. Прошло всего пару дней, но по ощущениям — вечность. Квартира превратилась в склеп, где воздух застоялся, пропитанный запахом дешевых сигарет и, не выветривавшегося страха. Юля действительно буквально стала призраком. Она перемещалась по комнатам почти не касаясь пола, стараясь даже дышать через раз, чтобы не спровоцировать очередную вспышку. На ней была всё та же растянутая домашняя футболка, волосы спутались в узел на затылке, а под глазами залегли такие тени, что она боялась смотреться в зеркало — оттуда на неё глядела покойница. Она ничего не ела, только пила воду, которая казалась горькой. Даня был в ярости. Его «доброта» и «нежность», которые он проявлял на утро после случившегося, окончательно смылись вместе с похмельем. Теперь по квартире метался раненый зверь. Отсутствие денег било по его самолюбию сильнее, чем проигрыш в покер. Он постоянно проверял банковское приложение, обновлял почту, ждал звонков, но телефон молчал. От Марка — ни звука. Ни сообщений, ни курьеров, ни угроз. Тишина со стороны Марка давила на психику сильнее любого шантажа. Это была тишина палача, который уже занес топор и просто ждет, когда жертва сама сломается от ожидания. — Да что ты ходишь тут, как тень ебаная?! — Даня резко обернулся, когда Юля зашла на кухню, чтобы набрать воды. Он сидел за столом, перед ним стояла пустая пепельница и стакан с мутной жидкостью. Его трясло. Лицо осунулось, щетина стала жесткой, а глаза горели нездоровым, лихорадочным блеском. — Сядь! — рявкнул он, ударив ладонью по столу. Юля послушно опустилась на край стула, сжимая в руках пустой стакан. — Ты понимаешь, что мы в дерьме? — он подался вперед, вглядываясь в её пустое лицо. — Марк молчит. Этот урод выжал из меня всё, что хотел, и теперь просто наблюдает, как я сдыхаю. У меня на счету триста рублей, Юля. Триста! У меня охваты упали в ноль, рекламодатели сливаются, потому что я контракт Марку подарил! Он схватил её за руку, но не нежно, а так, что кости заныли. — Ты хоть понимаешь, что это из-за тебя? Если бы ты тогда… если бы ты просто… — он замолчал, не в силах закончить фразу, и вдруг горько усмехнулся. — Хотя какая разница. Что мне с тобой делать? Кормить тебя на что? Юля посмотрела на него. В её глазах не было ни обиды, ни злости — была только бесконечная, тупая усталость. Но когда Даня произнес это «Это из-за тебя!», внутри неё что-то с оглушительным треском лопнуло. Тот самый металлический привкус во рту сменился обжигающей горечью. — Из-за меня?! — её голос сорвался на крик, который эхом отскочил от пустых стен кухни. Она резко вскочила, опрокинув стул. Стул с грохотом ударился о пол, но она даже не вздрогнула. — Ты стоишь тут и скулишь про свои контракты? Про свои цифры и неустойки? — Юля сделала шаг к нему, и Даня невольно отшатнулся, пораженный силой её ярости. — Даня, меня этот Марк изнасиловал! Ты понимаешь это своим забитым долгами мозгом?! Пока ты там сидел и «решал вопросы», он трахал меня как шлюху! И ты сейчас меня же в этом обвиняешь?! Она задыхалась, слова вырывались вместе с надрывным хрипом. Даня молчал, приоткрыв рот. Его лицо пошло красными пятнами. Он хотел что-то вставить, оправдаться, но Юля не давала ему вставить и слова. — Мне страшно закрывать глаза, потому что я вижу его лицо! Я чувствую его руки на себе каждый раз, когда ты ко мне прикасаешься! И вместо того, чтобы просто... просто быть рядом, ты орешь на меня из-за того, что в холодильнике пусто? Она вцепилась руками в край стола, чтобы не упасть. Её трясло так сильно, что зубы стучали. Даня замер у окна, с силой прижавшись лбом к холодному стеклу. Он не смотрел на неё. Он физически не мог заставить себя обернуться. Даня принадлежал к тому типу людей, чьё эго было настолько хрупким, что любая признанная ошибка означала для него полную аннигиляцию личности. Он был из тех, кто, даже стоя по колено в крови и дерьме, созданных его собственными руками, будет до последнего выкручиваться, лгать и перекладывать вину на обстоятельства, на врагов, на саму жертву — на кого угодно, лишь бы не допустить мысли: «Это сделал я. Это моя вина». Для него признать, что он сам подставил Юлю, сам проиграл её и сам стал причиной её боли, было равносильно смерти. Его психика выстраивала глухую стену отрицания. Ему было проще поверить в то, что мир несправедлив, что Марк — дьявол, а Юля — «недостаточно старается», чем увидеть в зеркале ничтожество, совершившее фатальную ошибку. — Не начинай, — глухо бросил он в стекло, и в его голосе не было ни капли раскаяния, только стальное упрямство человека, который решил стоять на своем до конца. — Ты думаешь, я этого хотел? Ты думаешь, я это планировал? Всё пошло не так не по моей воле.  Он наконец обернулся, и его лицо было маской холодного безразличия. — Я делаю всё, чтобы нас спасти. Я ищу выходы, я общаюсь с этими людьми, пока ты просто истеришь. Да, ситуация дерьмо. Но обвинять меня в том, что я пытаюсь вытащить нас из ямы, в которую мы вместе попали — это подло, Юля. Она окончательно поняла, что Даня никогда не признает правду. Он будет идти по трупам, оправдывая себя «высшими целями» и «спасением», лишь бы не снимать свою корону, которая уже давно превратилась в терновый венец из колючей проволоки. Прошел где-то час, за всё это время они больше не  говорили друг с другом. Даня сидел, вцепившись пальцами в волосы, и его трясло. Рекламные интеграции, которые он проиграл, были обязательствами перед крупными брендами, за которые Даня уже получил авансы и благополучно их потратил. Телефон снова ожил. На этот раз это был не звонок, а уведомление о письме. Даня открыл его, и Юля увидела, как его лицо из землистого стало мертвенно-белым. — Он… он прислал копии договоров, — прошептал Даня, глядя в экран. — Юля, этот урод перекупил мои долги. Те деньги, которые я был должен агентствам за сорванные сроки… Марк их выкупил. Он поднял на неё глаза, полные дикого, первобытного ужаса. — Понимаешь? Я теперь должен не брендам. Я должен лично ему. И сумма там такая, что мне нужно продать обе почки, эту квартиру и еще остаться в рабстве лет на десять.  В этот момент зазвонил телефон. Марк. Даня нажал на прием, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Ну что, Данилка, изучил почту? — голос Марка был бодрым, почти дружелюбным. — Видишь, какой я добрый? Избавил тебя от судов с рекламодателями. Теперь ты чист перед законом. Ты должен только мне. Но есть нюанс… Марк сделал паузу, и было слышно, как он медленно выпускает дым. — Мне птички нашептали, что твоя Юля — девочка с секретом. Очень тяжелым секретом из Москвы. И знаешь, что я подумал? Если ты не начнешь отрабатывать долг прямо сейчас, на моих условиях, я не буду подавать на тебя в суд за деньги. Я просто анонимно сообщу, где находится соучастник одного очень некрасивого мокрого дела. И как ты думаешь, кого закроют первым? Тебя, за то что прятал её всё это время, или её? Даня задохнулся, пытаясь что-то сказать, но из горла вылетал только хрип. — Слушай условия, — голос Марка стал стальным. — Долг огромный, проценты капают. Чтобы я не дал ход «папке», вы оба через час должны быть по адресу, который я скину. Юля садится за монтаж моего нового проекта — круглосуточно. А ты, Даня, будешь «лицом» этого проекта. Будешь говорить то, что я напишу, и улыбаться так, как я скажу. И не дай бог Юля попробует сбежать… я найду её раньше полиции, но им она достанется уже по частям. Гудки. Короткие, бьющие по ушам, как удары молотка. Даня выронил телефон.. Он посмотрел на Юлю — грязную, измотанную, стоящую посреди кухни в этой нелепой растянутой футболке. Он вдруг начал истерично хохотать, закрыв лицо руками. Это был смех человека, который понял, что выхода нет. Сейчас он был готов на любую низость, лишь бы этот звонок не повторился. — Собирайся, — Даня резко оборвал смех и посмотрел на неё холодными, чужими глазами. — Слышишь? Собирай ноутбук, жесткие диски. Мы едем к нему. Если ты не будешь работать так, как он хочет… он меня уничтожит. Ты поняла? Ты должна вытащить меня из этого, Москва. Это ведь из-за тебя у него есть на нас компромат. Это твоя вина! Юля смотрела на него и понимала: вот оно, дно. Он больше не защищает её. Он защищает себя, используя её как разменную монету. Он не подошел к Юле, не коснулся её. Он просто начал лихорадочно метаться по квартире, сбрасывая в сумку ноутбук, провода, какие-то жесткие диски. Его движения были рваными, испуганными. В его голове уже выстроилась новая защитная баррикада: он не везет её на заклание, он «спасает их от тюрьмы». — Слышишь? Забирай всё своё железо. Нам нужно быть там через час, — он бросил на неё короткий взгляд, в котором не было ни капли сочувствия, только требование. — Если ты сейчас упрешься, если начнешь характер показывать — нам конец. Ты слышала, что он сказал? Он сдаст тебя. И меня вместе с тобой. Ты этого хочешь? Чтобы нас в клетку засунули? Юля стояла неподвижно, глядя на свои руки. Металлический привкус во рту стал настолько сильным, что казалось, она жует ржавую стружку. Она понимала: Даня даже не рассматривает вариант борьбы. Для него «спасение» — это беспрекословное подчинение тому, кто сильнее. — Я всё взяла, — тихо ответила она. В её голосе больше не было надрыва. Гнев выгорел, оставив после себя лишь мертвую пустоту. —————— Когда они вышли из подъезда,  у тротуара уже стоял черный тонированный автомобиль. Водитель не вышел, не поздоровался, он просто щелкнули замки дверей. Даня сел на заднее сиденье первым, сразу уткнувшись в телефон, будто пытаясь спрятаться в экране от реальности. Юля опустилась рядом. От кожи сидений пахло чем-то стерильным и дорогим. Машина тронулась. Юля смотрела в окно на проплывающие мимо серые дома и думала о том, что Даня прав в одном: он действительно нашел способ «стать лучше». Он стал идеальным инструментом. Безвольным, послушным и готовым оправдать любую низость, лишь бы его собственное «я» не пострадало от осознания правды. А она? Она просто ехала навстречу человеку, который вырвал из неё душу, и к которому её вез человек, когда-то обещавший эту душу беречь. — Мы просто поработаем там немного, и всё наладится, — внезапно прошептал Даня, не глядя на неё. — Мы всё отдадим и будем свободны. Вот увидишь. Юля ничего не ответила. Она знала, что свободы больше нет. Машина свернула в закрытый двор элитного жилого комплекса. Высокие заборы, камеры на каждом столбе, охрана в черной униформе. Это место выглядело как золотая клетка — стерильное, дорогое и совершенно бездушное. Водитель молча вышел и открыл перед ними дверь. — Марк Анатольевич ждет на восемнадцатом этаже. Пентхаус Б. Они поднялись в панорамном лифте. Даня поправил куртку, пригладил волосы перед зеркалом, пытаясь вернуть себе вид уверенного в себе Кашина. Юля стояла сзади, сжимая ремень сумки с ноутбуком так сильно, что ногти впились в ладонь. Дверь пентхауса была открыта. Внутри пахло дорогим деревом и свежесваренным кофе. Марк сидел в глубоком кресле у огромного окна, за которым расстилался серый, окутанный туманом город. Перед ним на низком столике лежала та самая папка. Тонкая, картонная, но тяжелее, чем всё их имущество. — Пунктуально, — Марк не обернулся, он продолжал смотреть на город. — Проходите. Кофе на столе. Даня, присядь. Юля... а для тебя уже готово рабочее место во второй комнате. Там стоит два монитора. Всё, как ты любишь. Марк медленно встал и повернулся к ним. На нем была простая белая рубашка с закатанными рукавами, а на лице легкая, почти приветливая улыбка. — Даня, — Марк кивнул на документы на столе. — Подписывай допник о передаче прав на эксклюзивное представительство. С этой минуты твои соцсети под моим управлением. А ты, Юля... иди, ознакомься с исходниками. На диске — некоторые съемки с камер. Нужно смонтировать «правильную» версию событий для нужных людей. Чтобы всё выглядело как несчастный случай, к которому Данилка не имеет отношения. Юля почувствовала, как к горлу снова подкатил тот самый металлический привкус. Марк заставлял её монтировать доказательства их собственного падения. — И ещё, — Марк подошел к Юле почти вплотную. Он не касался её, но она чувствовала жар его тела. — Если я увижу, что ты халтуришь или плачешь над клавиатурой... папка на столе раскроется сама собой. Ты ведь профессионал, правда? Она посмотрела на Даню. Тот уже сидел за столом и, даже не читая, подписывал лист за листом. Он не поднял глаз. Он был занят своим «спасением». Юля молча развернулась и пошла в указанную комнату. Дверь за ней закрылась с негромким, но окончательным щелчком. На мониторе уже светилось окно видеоредактора. Она села в кресло, надела наушники, отсекая голоса Марка и Дани, и нажала «Play». В наушниках зашумел звук. Снова. Снова. Снова. ————— Весь оставшийся день слился в одну сплошную, серую полосу. Юля сидела в своей «золотой клетке» — стерильной комнате с мощным железом, которое работало почти бесшумно, в отличие от её собственного сердца. Перед глазами мелькали таймлайны, звуковые дорожки и бесконечные дубли. Она резала, клеила, вытягивала экспозицию, превращая хаос той ночи в вылизанную, безопасную картинку. Марк заходил несколько раз. Он не говорил много — просто стоял за спиной, рассматривая мониторы. Иногда он клал руку на спинку её кресла, и Юля замирала, переставая дышать, пока он не уходил. Даня же, почувствовав иллюзию безопасности, быстро освоился. Из монтажной Юля слышала его голос — он записывал сторис, обсуждал с кем-то по телефону новые охваты, смеялся. Этот смех бил по нервам сильнее, чем угрозы Марка. Даня уже «переработал» утренний кошмар. Он вел себя так, будто они просто в гостях у богатого покровителя, а не в шаге от пропасти. Он заказывал еду, пил кофе и ни разу не заглянул к Юле, чтобы спросить, не нужны ли ей хотя бы пять минут отдыха. К десяти вечера глаза Юли начали слезиться от напряжения. — На сегодня хватит, — раздался голос Марка за спиной. — Результат неплохой. Завтра продолжим в том же темпе. Машина ждет внизу. Когда они спустились на лифте и сели в тот же черный автомобиль, Даня сразу расслабился на заднем сиденье. — Ну вот, видишь? — он самодовольно потянулся, глядя в окно на ночной город. — Не так уж всё и страшно. Поработаем пару недель, закроем хвосты, и заживем. Я же говорил, что вывезу эту ситуацию. Юля молчала, прислонившись лбом к холодному стеклу. Ей хотелось закричать, спросить: «Ты серьезно? Ты действительно веришь, что ты что-то „вывез“?», но сил не было даже на вдох. Машина остановилась у их подъезда. Водитель молча разблокировал двери. Дома было темно и холодно. Квартира, которая еще утром казалась склепом, теперь встретила их запахом застоявшегося страха и брошенных в спешке вещей. Даня первым делом включил свет и пошел к холодильнику. — Блин, еды нет вообще, — недовольно пробурчал он. — Юль, закажешь что-нибудь? У меня карта всё еще заблокирована, Марк обещал завтра подкинуть аванс, но пока пусто. Он прошел мимо неё в комнату, даже не взглянув на её серое от усталости лицо. Юля осталась стоять в коридоре, не снимая куртки. Она смотрела на свои руки и видела на них невидимую грязь пентхауса. Она была грязной, она была потной, и вкус батарейки во рту никуда не исчез. Напротив, он стал частью её самой. Она зашла в душ и долго стояла под ледяной водой, пытаясь смыть этот день, но кожа казалась чужой. Выйдя из ванной, она увидела Даню — он лежал на кровати с телефоном, листая ленту и улыбаясь какому-то мему. — Ты скоро там? — спросил он, не поднимая глаз. — Я уже еду выбрал, подтверди в приложении. Юля села на край кровати и посмотрела в одну точку. В голове было пусто. Она понимала, что завтра на рассвете всё повторится снова: страх, серый свет, машина и Марк. И Даня, который будет стоять на своем до последнего, убеждая себя и её, что это и есть их путь к успеху. Она была заперта в этом моменте, в этом теле и в этом предательстве, которое Даня называл «спасением». ————— Юля сидела на краю кровати, не в силах даже потянуться за полотенцем, чтобы вытереть мокрые волосы. Ледяная вода не принесла облегчения — ощущение липкости и чужой кожи только усилилось. Даня рядом продолжал что-то увлеченно печатать в телефоне, его лицо освещалось мертвенно-голубым светом экрана. Он был уже далеко отсюда, в своем воображаемом мире будущих охватов и триумфов. Внезапно её телефон, брошенный на покрывало, завибрировал. Юля вздрогнула так, будто её ударило током. Короткое уведомление от неизвестного номера. «Уйди туда, где он тебя не услышит. И подними трубку». Сердце Юли пропустило удар, а затем забилось в самом горле, мешая дышать. Она медленно, стараясь не привлекать внимания Дани, встала и вышла на балкон, плотно прикрыв за собой стеклянную дверь. Ночной воздух ворвался в легкие, но не принес свежести — он казался таким же тяжелым, как и всё вокруг. Телефон зазвонил почти сразу. На экране — пустота вместо имени. Она нажала «принять» и прижала трубку к уху. — Алло? — её голос был едва слышным шепотом. — Ты молодец, Юля. Сегодняшний результат меня впечатлил, — голос Марка в трубке звучал объемно, глубоко, будто он стоял у неё за спиной. — Но у нас остались детали, которые не стоит обсуждать при твоем... друге. Юля вцепилась пальцами в перила балкона.  — Что вам нужно? Мы же только что приехали... — Спускайся вниз, — перебил он её, и в его тоне больше не было приветливости. Только сухой приказ. — Машина у подъезда. Я здесь. Нужно поговорить тет-а-тет. Пять минут, Юля. Не заставляй меня подниматься и прерывать сладкие сны Данилки. Он ведь так верит, что всё наладилось. Не разочаровывай его раньше времени. В трубке раздались короткие гудки. Юля посмотрела вниз, во двор. Там, в тени старых деревьев, горели габаритные огни черного автомобиля. Он действительно был там. Она зашла обратно в комнату. Даня даже не повернул головы. — Ты чего там? — лениво спросил он, не отрываясь от ленты. — Я... я сигареты забыла в куртке, выйду на лестницу, покурю, — соврала она, чувствуя, как ложь горьким комом встает в горле. — Ага, давай. Заодно посмотри, не приехал ли курьер, а то жрать охота невыносимо, — бросил он вслед. Юля накинула куртку прямо на домашнюю одежду. Выходя из квартиры, она на секунду обернулась и посмотрела на Даню. Он выглядел таким спокойным, таким защищенным в своем эгоизме, что ей на мгновение стало физически тошно. Она вышла из подъезда, и ночная прохлада тут же сковала её мокрые плечи. Задняя дверь машины бесшумно открылась. Марк сидел в полумраке салона, едва подсвеченный приборной панелью. Он не смотрел на неё, когда она села внутрь. — Ну здравствуй ещё раз. — негромко проговорил он.  Юля молчала, вжавшись в сиденье. Она чувствовала себя бесконечно грязной в этой растянутой футболке под курткой, с мокрыми волосами, на глазах у человека, который купил их жизни сегодня утром. — Послушай меня внимательно, Юлечка, — Марк подался вперед, и его лицо оказалось совсем рядом. — Я посмотрел на твою работу сегодня. Ты талантлива. Ты — мозг этого проекта, а Даня... он просто говорящая голова. Пустая и очень дорогая в обслуживании голова. Он достал из кармана знакомую картонную папку и бросил её на колени Юле. Она коснулась её, и ей показалось, что бумага обжигает пальцы. — Я могу это уничтожить. Сейчас. При тебе, — он щелкнул дорогой зажигалкой, и маленький язычок пламени осветил салон. — Я спишу все его долги. Все эти миллионы, которые он профукал. Он проснется завтра свободным человеком. Ему не придется больше врать, не придется прятаться. Он будет чист. Юля затаила дыхание. Это звучало как спасение. Как чудо, которого не бывает. — Но у всего есть цена, ты это знаешь, — Марк погасил огонь, и темнота стала еще гуще. — Через два дня я улетаю. Дубай потом Сингапур. Деловой тур на две недели. Мне нужен человек, который будет вести мой личный медиа-архив. Человек, который всегда рядом,  всё фиксирует и монтирует в режиме реального времени. И который... будет принадлежать только мне. Все эти две недели. Он сделал паузу, давая словам осесть в её сознании, как ядовитому осадку. — Ты едешь со мной. Без Дани. Без связи. Две недели твоей жизни в обмен на его полную свободу. Он останется здесь, я подкину ему немного денег, чтобы он продолжал пускать пыль в глаза своим фанатам. Он будет уверен, что ты улетела на «эксклюзивное обучение» от моего агентства. Он даже обрадуется, Юля. Он будет гордиться тем, какая у него успешная подружка. Юля закрыла глаза. Перед внутренним взором встал Даня — как он час назад лежал на кровати, выбирая еду в приложении. Он строил планы на их общее будущее, сидя на обломках её души. — Почему я? — выдохнула она. — Потому что ты — единственное ценное, что у него было, — Марк усмехнулся. — И мне нравится смотреть, как ты ломаешься ради него. Это красиво. Итак, выбор простой: либо ты едешь со мной и спасаешь это ничтожество, либо через полчаса эта папка уходит в разработку, и вы оба едете в места гораздо менее приятные, чем Сингапур.  Марк откинулся на спинку сиденья и взглянул на часы. — Пять минут, Юля. Подумай, стоит ли его свобода твоих двух недель со мной. Хотя, судя по тому, как он сегодня праздновал «успех», пока ты горбатилась в монтажке, ответ очевиден. Ты ведь его любишь, правда? Или это просто привычка быть жертвой? Юля посмотрела в окно квартиры на пятом этаже. Там, за занавесками, Даня не знал, что сейчас, в этой черной машине, решается его судьба. И самое страшное — Юля знала, что если бы они поменялись местами, Даня не думал бы и секунды. Он бы продал её, не моргнув глазом. Она сглотнула горькую слюну, чувствуя, как металлический привкус на языке становится невыносимым. — Я поеду, — тихо сказала она. — Только сожгите папку. При мне. Марк достал из бокового кармана сиденья планшет в кожаном чехле. На экране уже был открыт документ, составленный сухим, юридическим языком. «Договор об оказании эксклюзивных услуг сопровождения и медиа-производства». — Твоя подпись здесь, Юля. Электронная, — он протянул ей стилус. — Как только ты поставишь этот закарючку, я на твоих глазах превращу папку в мусор. Но помни что этот контракт это твоё согласие на полную изоляцию. Никаких звонков Дане, никаких соцсетей. Две недели ты существуешь только для меня и моих задач. Юля смотрела на светящийся экран. Стилус в её руке дрожал. Она понимала, что подписывает не трудовой договор, а долговую расписку на саму себя. Она взглянула на Марка — он ждал с вежливым нетерпением хищника, который точно знает, что добыча никуда не денется. Она прижала кончик стилуса к экрану. Рука шла тяжело, будто она резала по живому. Короткая линия, петля — и всё. Планшет тихо пискнул, подтверждая сохранение. — Умница, — Марк забрал планшет и только после этого щелкнул зажигалкой. Язык пламени лизнул край плотной папки. В полумраке салона стало светло и жарко. Юля смотрела, как чернеют и сворачиваются копии её показаний, как рассыпается в пепел её прошлое. Вместе с этой бумагой сгорали последние мосты. Марк открыл окно и выбросил догорающий ошметок картона на асфальт. Ветер тут же подхватил серые хлопья, развеивая их по грязному двору. — Всё. Юридически Даня — чист. Морально… ну, это уже не моя забота, — Марк повернулся к ней, и его взгляд стал тяжелым. — У тебя два дня, чтобы собрать вещи. Скажешь ему то, что я велел: стажировка, работа с западным филиалом, большой контракт. Он поверит. Он захочет поверить, лишь бы не задавать лишних вопросов. Юля вышла из машины, ноги едва слушались. Черный автомобиль бесшумно тронулся с места, оставив её одну посреди пустого двора. На асфальте еще лежало несколько черных пятен — всё, что осталось от её тайны. Когда Юля открыла дверь в квартиру, её встретил не сумрак и гнетущая тишина, а резкий, бьющий по глазам свет. В квартире пахло чем-то химически-острым и дешёвым тестом. Даня сидел на диване, низко склонившись над журнальным столиком. Юля замерла в дверях, глядя, как он коротким, резким вдохом занюхивает дорожку белого порошка. Он резко выпрямился, закинул голову назад и шмыгнул носом, растирая слизистую. В этот момент, под действием стимулятора, он выглядел пугающе живым — тем самым сияющим, уверенным в себе Даней, в которого она когда-то влюбилась. Зрачки расширены, челюсть слегка ходит ходуном, а на лице — маска абсолютного всемогущества. — О, ну наконец-то! — он вскочил, отшвырнув в сторону свернутую купюру. Он даже не заметил её бледности, того, как её колотит мелкой дрожью, как липнет к телу куртка. — Ты где пропадала? Курьер приехал, я тебе кусок оставил. Москва, прикинь! Мне менеджер Марка написал, у нас завтра первая интеграция в новом формате! Он подлетел к ней, обдавая жаром своего лихорадочного возбуждения, и попытался обнять. Юля невольно отшатнулась, её тело само по себе сжалось в пружину от этого прикосновения. Даня на секунду нахмурился, в его глазах промелькнула холодная, наркотическая злость, но кайф был слишком сильным, чтобы отвлекаться на «загоны» девчонки. Он тут же отмахнулся. — Ладно, понимаю, устала. Кстати, — он хитро прищурился, и его глаза неестественно блеснули в свете люстры, — Марк не звонил тебе? Он обмолвился, что хочет тебя куда-то на обучение за границу отправить, типа «повышение квалификации» для штатного монтажера. Ты представляешь, какой это нахуй уровень? Юля смотрела на него, и ей казалось, что между ними разверзлась пропасть глубиной в бесконечность. Он уже знал. Или, скорее, подсознательно догадывался, какую цену Марк выставил за его «чистый» счет. Но в его голове, разогнанной порошком и нарциссизмом, это превратилось в «обучение» и «возможность». — Да, Дань, — тихо сказала она, проходя мимо него в ванную, чтобы снова включить воду и смыть с себя хотя бы часть этой ночи. — Я еду. На две недели . — Бля, ахуенно! — донеслось из комнаты радостное восклицание. — Две недели пролетят незаметно. Зато потом приедешь — и заживем! Я же говорил, Москва, я всё решу. Видишь? Всё налаживается. Юля закрылась в ванной и прислонилась спиной к холодной двери. Она слушала, как он в комнате снова чем-то шуршит на столе, как он громко смеется над чем-то в телефоне. Она купила ему эту беззаботность, этот «кайф» и эту свободу ценой своего собственного рабства. И самым страшным было то, что он принимал эту жертву как должное, даже не потрудившись смыть остатки белого порошка с лица. Юля закрылась в ванной и прислонилась спиной к двери. Она купила ему свободу ценой своего рабства. ————— Юля вышла из ванной, чувствуя себя выпотрошенной. Вода не помогла. Даня уже развалился на диване, одной рукой закидывая в рот кусок пиццы, а другой листая ленту новостей. В комнате горел яркий, беспардонный свет, который резал ей глаза. — Ну наконец-то, — бросил он, даже не повернувшись. — Чё ты там кисла полчаса? Давай, присаживайся, холодное уже всё. Он похлопал по дивану рядом с собой — этот жест был не приглашением, а командой. Юля послушно села на самый край. Ей казалось, что если она коснется его кожи, её ударит током от того электричества лжи, которое сейчас заполняло квартиру. Даня выглядел пугающе нормальным. В этом и заключался его главный талант — его психика обладала феноменальной способностью к диссоциативному отрицанию. Чтобы не допустить собственного разрушения, Даня включил мощнейшую нарциссическую защиту: он убедил себя, что никакой сделки с совестью не было. Было «грамотное решение вопроса». — Я вот думаю, — протянул он, довольно щурясь на экран телефона, — надо будет завтра сторис записать, что мы расширяемся. Мол, мой личный продакшн выходит на международку. Он перевел на неё взгляд, и в нем не было ни капли раскаяния. Наоборот, там сверкало компенсаторное доминирование. Ощущая себя полным нулем перед Марком, Даня судорожно пытался восстановить баланс сил за счет Юли. Она была единственным объектом, над которым у него осталась власть, и он впивался в эту власть с животной хваткой. Юля молчала, глядя на пятно от соуса на его футболке. Его логика была извращенной формой проекции: он выгрузил всю свою вину на неё. Ему было жизненно необходимо верить в эту ложь, иначе его «Я» просто аннигилировало бы под грузом реальности. — Короче, завтра с утра пакуешь чемоданы. Чтобы всё было четко. И не вздумай мне там ныть в трубку, когда улетишь. У меня дел по горло, я буду новый формат запускать, пока ты там по заграницам мотаешься. Для него Юля снова стала функцией. Функцией, которая успешно сработала, закрыла его долги и теперь должна была приносить пользу дальше. Его радость была абсолютно искренней — он чувствовал себя победителем. В его системе координат «всё наладилось». — Всё, доедай и пошли, — он встал, потягиваясь, и по-хозяйски хлопнул её по плечу. — Надо выспаться. Завтра начинается новая жизнь, Москва. Красивая жизнь. Он ушел в спальню, насвистывая, а Юля осталась сидеть в тишине, слушая, как в мусорном ведре шуршит пустая коробка из-под пиццы. ————— Два дня до отъезда превратились в театр одного актера, где Даня исполнял роль «успешного продюсера», а Юля — его главного трофея. Он вел себя так, будто они выиграли в лотерею, а не продали её свободу за списание долгов. Квартира наполнялась суетой, которая тошнила Юлю своей обыденностью. Даня метался по комнате, раздавая ценные указания, которые он почерпнул из бизнес-тренингов. — Так, это платье не бери, оно выглядит дешево, — он бесцеремонно вышвырнул из чемодана её любимую вещь. — Возьми те черные брюки и пиджак. За эти два дня он ни разу не спросил, как она себя чувствует. Его интересовало только, хватит ли у неё памяти на ноутбуке и взяла ли она все переходники. — Я тут подумал, — бросил он, лениво листая её портфолио, пока она на коленях пыталась застегнуть чемодан. — Когда вернешься, ценник на твои услуги поднимем втрое. «Стажировка у Марка» — это тебе не хухры-мухры. Мы на этом имени такие бабки поднимем, что забудешь про свои московские приключения как про страшный сон. Он искренне верил, что всё «хорошо». ————— Ночь перед отъездом была липкой от недосказанности. Юля пыталась спрятаться в рутине: проверяла зарядку ноутбука, перекладывала провода, стараясь не смотреть на кровать. Даня, напротив, пребывал в состоянии странного, нервного возбуждения. Он уже выпил пару рюмок виски, и его движения стали размашистыми, а голос — излишне громким. Он подошел к ней сзади, когда она застегивала молнию на чемодане. Его тень накрыла её, отрезая путь к отступлению. — Хватит возиться, Москва, — его руки легли ей на плечи, тяжелые, по-хозяйски бесцеремонные. — Чемодан никуда не убежит. Юля замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается в холодный комок. — Мне нужно дособирать, Даня. Выезд через пять часов. — Успеешь, — отрезал он. Он развернул её к себе за плечо, не заботясь о том, что рывок был слишком резким. — Посмотри на меня. — Ты чё, опять боишься меня? — он криво усмехнулся, запуская пальцы в её волосы и слегка оттягивая их назад, заставляя её задрать подбородок. — Или уже о Марке думаешь? О том, как будешь перед ним хвостом крутить? — Не говори глупостей, — выдохнула Юля, пытаясь отстраниться, но он только сильнее прижал её к себе. — Глупости? — его голос стал низким, в нем прорезались те самые «быдляцкие» нотки, которые он раньше пытался скрывать за маской творческой личности.  Он начал целовать её — не ласково, а агрессивно, впиваясь в губы так, будто хотел оставить на них вкус своего виски и своей власти. Юля чувствовала запах табака и тот холодный расчет, который стоял за этим порывом. Даня подхватил её под бедра и бросил на кровать, даже не потрудившись убрать разбросанные вещи. Он навис сверху, блокируя её своими руками. — Иди сюда, — прохрипел он, срывая с неё футболку. В его движениях снова сквозило  компенсаторное доминирование: опять чем ничтожнее он чувствовал себя в этой сделке с Марком, тем яростнее он доказывал Юле, кто здесь главнее. Этот секс не был прощанием двух любящих людей.  Даня брал её с каким-то особенным, яростным азартом, будто хотел оставить на ней невидимое клеймо перед тем, как она попадет в руки Марка. Его движения были резкими, лишенными тепла. В каждом его толчке читалось: «Ты моя. Что бы там ни делал Марк, чей бы контракт ты ни подписала — я твой хозяин». Глубоко внутри он понимал, что Марк сильнее, и поэтому отыгрывался на Юле, доказывая себе свою мужскую состоятельность через физическую силу. — Будешь там скучать по мне? — прошептал он ей в шею, почти до боли сжимая её запястья над головой. Он не ждал ответа, ему нужно было лишь чувствовать её покорность. Юля закрыла глаза. Она не сопротивлялась — это было бесполезно и только раззадорило бы его. Она просто ушла в себя, представляя, что её тело — это лишь пустая оболочка, которую он может использовать, но до которой он уже никогда не дотянется по-настоящему. Когда он, тяжело дыша, повалился рядом, он выглядел абсолютно довольным. Его эго было накормлено. Он восстановил иерархию. — Вот теперь ты готова, — бросил он, отворачиваясь к стене и засыпая с чувством выполненного долга. Юля лежала неподвижно, вглядываясь в густую темноту потолка, пока мерное сопение Дани заполняло комнату. Он спал с безмятежностью человека, который только что закрепил за собой право собственности, уверенный, что этот секс привязал её к нему мертвым узлом. И он не ошибался. Как бы Юля ни пыталась возводить внутри себя ледяные стены, как бы ни убеждала свой разум, что всё это — лишь физическая близость, вынужденная покорность перед отъездом, её сердце предательски скулило совсем о другом. Она могла ненавидеть его эгоизм, его трусость и ту легкость, с которой он обменял её на свою свободу, но она не могла вытравить из себя эту ядовитую, проросшую в самую кровь привязанность. В этой душной комнате, пахнущей его парфюмом и недавней близостью, она осознавала: на всем этом огромном, холодном свете у неё нет никого ближе. Он был её личным адом, её разрушителем, и он же был единственным человеком, с которым она делила эту тьму. Юля чувствовала себя раненой птицей, чьи крылья уже давно были избиты в кровь и едва держались на обломках костей. Но даже сейчас, глядя на спящего Даню, она понимала, что готова снова расправить их, закрывая его от ветра, от долгов, от гнева Марка. Привязанность была сильнее логики, сильнее чувства собственного достоинства. Она была готова гореть в этом пламени две недели, месяц, год, вечность — лишь бы знать, что её крылья, пусть и сожженные дотла, всё еще создают для него иллюзию безопасности. ————— Тринадцатое февраля. Пять утра. Будильник прорезал тишину комнаты металлическим звоном. Юля открыла глаза мгновенно — она и не спала толком, проваливаясь в тяжелое забытье лишь на короткие минуты. В квартире было аномально холодно, будто стены за ночь вымерзли насквозь. Даня, вопреки её ожиданиям, тоже заворочался. Он сел на кровати, щурясь от света, и, на удивление, не проворчал ничего про ранний подъем. Напротив, в нем проснулась какая-то суетливая, почти виноватая заботливость. — Давай, Москва, вставай. Холодина-то какая, — пробормотал он, натягивая толстовку. — Я сейчас... я сейчас чего-нибудь соображу. Там яйца оставались, сделаю тебе омлет. Юля молча кивнула, натягивая джинсы. Она слышала, как на кухне загремела сковорода, как зашуршала дверца холодильника. Это было так… нормально. Так буднично. Даня, жарящий омлет в пять утра, выглядел как идеальный парень из её старых мечтаний. Она начала собираться. Ноутбук, жесткие диски, зарядки — всё это отправлялось в рюкзак. Она складывала вещи, стараясь не думать, а в нос уже бил запах жареных яиц. — Юль, готово! Иди ешь, а то остынет, — крикнул он с кухни. Она зашла и села за стол. Перед ней стояла тарелка с неаккуратным, чуть подгоревшим омлетом. Даня стоял рядом, опершись о столешницу, и смотрел на неё с какой-то странной, бодрой улыбкой. — Поешь. Тебе силы нужны, стажировка всё-таки. Приедешь — расскажешь, как там у этих всё устроено. Юля взяла вилку. Руки мелко дрожали. Она поднесла кусочек ко рту, и в этот момент её накрыло. Металлический привкус, который не покидал её все эти дни, вдруг стал невыносимым, будто она глотнула чистой ржавчины. Запах омлета смешался в её сознании с запахом дорогого парфюма Марка. Стерильный салон черной машины, хруст сгорающей папки, ледяной голос: «Две недели ты существуешь только для меня». Осознание ударило в мозг раскаленной иглой. Она сидит здесь. Ест омлет, который ей приготовил Даня. Тот самый Даня, который сейчас чешет затылок и думает о новых охватах. А через час она сядет в машину к человеку, который её изнасиловал. Она едет к своему палачу. Она добровольно отдает себя в рабство на четырнадцать дней, чтобы у этого парня напротив не отобрали квартиру и не завели на него дело. Горло перехватило спазмом. Юля резко оттолкнула тарелку, и вилка с противным звоном ударилась о кафель. — Юль? Ты чего? — Даня сделал шаг к ней, протягивая руку. — Пересолил, что ли? — Не трогай меня! — вырвалось у неё прежде, чем она успела сообразить. Она вскочила со стула, тяжело дыша. Стены кухни начали медленно сжиматься. Ей казалось, что воздух превратился в густой клейстер, который невозможно вдохнуть. Паника была физической, она разрывала грудную клетку изнутри. «Я еду к нему. Я сама согласилась.» Она посмотрела на Даню. В его глазах было недоумение, легкое раздражение и… пустота. Он не видел её ада. Он видел только завтрак и ранний выезд. — Ты чего истеришь на ровном месте? — его голос стал суше. — Перенервничала из-за перелета? Сядь, отдышись. Всё же нормально, Юль. Мы же договорились. Всё наладилось! — Наладилось? — прошептала она, чувствуя, как по щекам катятся крупные, жгучие слезы. — Ты правда думаешь, что всё наладилось? Она схватилась за край стола, чтобы не упасть. Её колотило так, что зубы стучали о край стакана с водой. В голове пульсировала только одна мысль: «Беги. Бросай всё и беги». Но бежать было некуда. Папка сгорела, контракт подписан, а Даня… Даня уже съел свою порцию омлета и вытирал рот салфеткой. В кармане завибрировал телефон. «Я у подъезда. Жду 5 минут». Паника достигла пика и вдруг… сменилась ледяным, мертвым безразличием. Словно внутри перегорел главный предохранитель. — Машина приехала, — тихо сказала она, вытирая лицо рукавом худи. — Мне пора. Паника билась в висках тяжелым молотом, но сквозь этот шум разум отчаянно цеплялся за последнюю соломинку. Ей жизненно необходимо было найти оправдание этому безумию, иначе она бы просто не смогла переступить порог. Она начала судорожно, почти в бреду, выстраивать внутри себя психологическую защиту. «Я делаю это не только для него», — заклинала она себя, затягивая шнурки онемевшими пальцами. — «Я спасаю себя. Себя в первую очередь». Эта мысль была горькой, но она давала ту самую опору, которой ей не хватало. Марк знал всё. Он знал про то мокрое дело в Москве, про тот кошмар, который она пыталась похоронить глубоко в подсознании. Пока эта папка существовала, Юля была живым трупом, ожидающим своего часа. Каждый шорох за дверью, каждый полицейский патруль на улице заставлял её сердце замирать. «Если я сейчас уеду с ним, если я выполню эти условия, я стану чистой», — шептал ей внутренний голос, пытающийся заглушить крик души.  Она пыталась убедить себя, что это не жертва, а сделка. Самая важная сделка в её жизни. Да, цена — её тело, её достоинство, её рассудок. Но на другой чаше весов лежала возможность просто дышать, не оглядываясь назад. «Мне станет легче», — повторяла она как мантру, накидывая капюшон. — «Когда всё закончится, мне не придется больше вздрагивать от каждого звонка. Я буду свободна. И Даня будет свободен. Мы оба получим шанс начать с нуля, без этой крови на руках». Эта логика была уродливой, изломанной, но она работала как анестезия. Нужно просто перетерпеть. Просто отключить чувства. Она взглянула на Даню, который в этот момент неуклюже пытался помочь ей с замком чемодана. — Всё будет нормально, — пробормотал он, избегая её взгляда. — Да, — ответила она, и её голос прозвучал удивительно твердо. — Всё будет нормально. Она вышла в коридор, не глядя на Даню. Подхватила чемодан. Он вышел следом, неуклюже переминаясь с ноги на ногу. — Ну, это... давай там. Пиши, как прилетишь. И это... спасибо за всё, Москва. Он попытался её поцеловать, и Юля хотела просто подставить щеку — холодную, влажную от слез. Она хотела оттолкнуть его, убежать, исчезнуть, лишь бы не чувствовать этого издевательского запаха мирного домашнего утра. Но в самый последний момент, когда рука Дани коснулась её плеча, внутри неё что-то с оглушительным звоном оборвалось. Вместо того чтобы отстраниться, она вдруг вцепилась в него, как утопающий в обломок корабля. Юля рванулась вперед, обхватывая его за шею так крепко, что костяшки пальцев побелели. Она впилась в его губы — не в поцелуе любви, а в каком-то безумном, лихорадочном жесте прощания с единственным человеком, который знал её настоящую. Она целовала его жадно, со вкусом соли, захлебываясь рыданиями, которые больше не могла сдерживать. Она прижималась к нему всем телом, пытаясь запомнить тепло его толстовки, ритм его сердца, даже этот нелепый запах жареного омлета — всё, что составляло её жизнь до этого момента. Даня, опешив от такого напора, попытался ответить, перехватить инициативу, углубить поцелуй, но Юля уже нашла в себе силы разорвать этот контакт. Она резко отстранилась, оставляя его в недоумении, с припухшими от её хватки губами. Её лицо в один миг снова стало каменным, глаза — сухими и пустыми. — Прощай, — сорвалось с её губ едва слышно. Она подхватила чемодан, вышла за порог и, не оборачиваясь, закрыла за собой дверь. Щелчок замка окончательно отрезал её от тепла кухни, от запаха завтрака и от парня, который так и остался стоять в коридоре, даже не подозревая, что этот поцелуй был её последним «люблю» перед спуском в ад. На лестничной клетке было темно. Спускаясь, она чувствовала каждую ступеньку как шаг к эшафоту. У выхода она замерла на секунду, глядя на свои руки. Она толкнула дверь подъезда и черный автомобиль ждал у самого края тротуара. Из выхлопной трубы поднимался густой белесый пар, медленно растворяясь в сером тумане. Юля сделала шаг, и подошвы кроссовок хрустнули по мелкому гравию. Этот звук показался ей оглушительным. В ту же секунду задняя дверь бесшумно приоткрылась, словно приглашая её внутрь. Она подошла к багажнику. Водитель — массивная фигура в темном — молча вышел, забрал у неё чемодан и так же беззвучно уложил его внутрь. Юля стояла, обхватив себя руками за локти. Она опустилась на кожаное сиденье. Дверь захлопнулась с глухим, вакуумным звуком, мгновенно отрезав все звуки внешнего мира. Марк сидел в углу, закинув ногу на ногу. Он не смотрел на неё — его внимание было сосредоточено на экране планшета, свет от которого падал на его лицо, делая черты еще более резкими, хищными. — Доброе утро, — не оборачиваясь, произнес он. Его голос в закрытом пространстве машины звучал пугающе интимно.  Юля вжалась в противоположный угол сиденья, стараясь занять как можно меньше места. Ей казалось, что Марк видит её насквозь — видит этот омлет в её желудке, видит её панику и ту жалкую попытку оправдать себя «спасением». — Посмотри на меня, Юля, — негромко приказал он. Она медленно повернула голову. Марк отложил планшет и теперь внимательно изучал её. Его взгляд скользнул по её покрасневшим глазам, по дрожащим губам. — Слезы — это лишнее, — он протянул руку. Юля дернулась, ожидая удара или грубости, но он лишь кончиком пальца стер замерзшую слезу с её щеки. Его кожа была горячей. — У тебя впереди две недели, чтобы научиться контролировать свои эмоции. Машина плавно тронулась с места. Юля прильнула лбом к тонированному стеклу. — Водитель, — Марк перевел взгляд на дорогу. — В терминал С. Мы вылетаем через сорок минут. Автомобиль набрал скорость, выезжая на пустой проспект. Юля чувствовала, как расстояние между ней и её прошлой жизнью увеличивается с каждым оборотом колес. Машина неслась по пустым проспектам, прорезая утренний туман, а Юля смотрела в окно, чувствуя, как город превращается в декорацию из её прошлой, уже почти забытой жизни. В салоне царила тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом шин и едва слышным ритмичным постукиванием пальцев Марка по корпусу планшета. Этот звук действовал на нервы, как капающая вода. Марк больше не заговаривал с ней. Он вел себя так, будто Юля была частью интерьера — дорогим, но пока не используемым аксессуаром. Юля пыталась сосредоточиться на чем угодно, кроме сидящего рядом мужчины. Она вспоминала лицо Дани, его последний поцелуй, но эти образы бледнели, смывались холодным светом приборной панели. Теперь реальностью был только этот автомобиль и неизбежность того, что ждет впереди. Когда машина свернула к терминалу бизнес-авиации, Юля увидела отдельное, залитое огнями здание, скрытое от глаз обычных пассажиров. Никаких очередей, никакого шума толпы. Только стерильность, сталь и стекло. Машина остановилась у самого входа. Водитель мгновенно оказался снаружи, открывая дверь перед Марком. Тот вышел, поправив воротник пальто, и, даже не обернувшись, бросил: — Идем. У нас мало времени. Юля выбралась из машины, и резкий аэродромный ветер, пахнущий керосином и ледяной влагой, ударил ей в лицо. Она чувствовала себя максимально нелепо в своей помятой куртке и со спутанными волосами на фоне этого вылизанного, дорогого пространства. Внутри терминал напоминал холл пятизвездочного отеля. Тихая музыка, мягкие ковры, приглушенный свет. Персонал за стойками вытянулся в струнку при виде Марка. — Доброе утро, Марк Анатольевич. Документы готовы, борт ожидает на второй полосе, — администратор произнес это с такой степенью почтения, что Юле стало тошно. Марк просто кивнул, не замедляя шага. Она ловила на себе мимолетные, оценивающие взгляды сотрудников. В этих взглядах не было сочувствия — только холодное любопытство. Они видели таких, как она, сотни раз. Процедура контроля прошла для них за считанные минуты. Пока охранник сканировал её рюкзак с ноутбуком, Юля смотрела в панорамное окно на летное поле. Там, подсвеченный прожекторами, стоял небольшой белоснежный джет. Острый нос самолета был направлен в сторону неба, которое начинало светлеть, окрашиваясь в тревожный, грязно-розовый цвет. — Это ваш ноутбук? — спросил охранник, указывая на монитор рентгена. — Да, — севшим голосом ответила Юля. — Проходите. Марк уже стоял у выхода на летное поле, разговаривая с кем-то по телефону. Он выглядел бодрым, свежим, полным энергии, в то время как Юля чувствовала, что её кости превратились в труху. — Да, всё в силе. Встречай нас через пять часов, — Марк сбросил звонок и посмотрел на Юлю. — Это твой последний шанс передумать, Юлечка. Если сейчас шагнем на поле — назад дороги не будет. Ты всё еще можешь устроить истерику, вызвать полицию... и отправиться прямиком в СИЗО. Выбирай. Он смотрел на неё с издевательской полуулыбкой, точно зная ответ. Юля посмотрела на свою сумку, на выход к самолету и, наконец, в его холодные, как лед, глаза. — Пойдемте, — тихо сказала она. — Правильный выбор, — Марк подтолкнул её к двери.  Внутри джет был воплощением холодного, стерильного люкса. Бежевая кожа, полированное дерево, запах дорогого кофе и озона. Здесь не было шума толпы, не было плачущих детей — только мерный, убаюкивающий гул двигателей, который пробирал до самых костей. — Присаживайся, — Марк кивнул на широкое кресло у окна. — Можешь расслабиться. Он устроился напротив, сразу открыв ноутбук. Его лицо мгновенно стало деловым и отчужденным. Юля опустилась в кресло, которое буквально поглотило её своей мягкостью. Она чувствовала себя грязным пятном на этом безупречном фоне. Самолет плавно двинулся. Никакой тряски, никаких резких рывков. Просто земля внезапно начала уходить из-под ног. Юля прильнула к иллюминатору. Питер внизу превращался в серую, невнятную карту, затянутую дымкой. Где-то там, в одной из этих бетонных коробок, Даня сейчас, возможно, доедал тот самый омлет или уже ложился досыпать, чувствуя себя «победителем». Когда облака окончательно скрыли город, Юля почувствовала, как её накрывает волна физической тошноты. В небе, на высоте десяти тысяч метров, она была заперта в железной капсуле с человеком, который купил её жизнь. Бежать было некуда. Стюардесса бесшумно поставила перед ней стакан воды и тарелку с фруктами. Юля не прикоснулась ни к чему. Вода казалась ей ядовитой, а еда — пеплом. — Ты выглядишь так, будто тебя везут на  эшафот, — Марк заговорил, не отрываясь от экрана. — Смени выражение лица. Через пару часов мы будем на месте, и мне нужно, чтобы ты была в рабочем состоянии. Он встал, подошел к ней и наклонился так низко, что она почувствовала запах его лосьона после бритья. — Веди себя хорошо, и эти две недели  пролетят быстро. Будешь брыкаться — я превращу каждый твой день в такой же, как той ночью. Он ушел в хвостовую часть самолета, где, видимо, была спальня или личный кабинет. Юля осталась одна. Она смотрела на белое море облаков за окном. Она открыла рюкзак, достала наушники и надела их, даже не включая музыку. Ей просто нужно было отгородиться от этого гула, от этого комфорта, от этой реальности. Самолет вошел в зону турбулентности. Юлю слегка тряхнуло, и она вцепилась в подлокотники. В этот момент она поняла, что больше всего на свете она хочет, чтобы этот самолет просто упал. Чтобы всё закончилось здесь, в этом холодном, чистом небе, пока она еще не успела совершить свою следующую, самую главную ошибку. Но самолет летел ровно. Марк в соседнем отсеке открыл бутылку вина — Юля услышала характерный щелчок пробки. Первый день в аду официально начался.