Игра подонка

Из душного рукава самолета Юля и Марк вышли прямо в липкий, обжигающий ночной воздух Дубая. Перед ними развернулась та самая открыточная картинка, от которой у любого перехватило бы дыхание: неоновые высотки до самого неба, пальмы в желтой подсветке, глухой рокот дорогих спорткаров где-то на нижних ярусах терминала и удушающее, сытое тепло южной ночи. Настоящая сказка, в которую Юля попала самым уродливым путем. На фоне этого кричащего богатства её собственное пальто, перекинутое через руку, и старые питерские кроссовки выглядели как насмешка. Ей не было ни красиво, ни весело. Было тошно. Марк шёл чуть впереди, а за ним молча следовал его водитель с чемоданами. До квартиры Марка они доехали в глухом молчании под негромкий английский инди-рок из динамиков представительского мерседеса. Юля смотрела в окно на мелькающие огни шоссе шейха Зайда, но видела только свое бледное отражение в черном стекле. Сама квартира оглушила её масштабами и холодом от кондиционеров. Мрамор, стекло, тяжелые дизайнерские люстры и панорамный вид на залитый огнями город, который отсюда казался игрушечным. Марк не стал устраивать сцен или экскурсий. Он просто взял с комода в прихожей ключ, вложил его в ладонь Юли и коротко кивнул в сторону длинного коридора: — Вторая дверь направо. Твоя комната. Отдыхай, Юль. С завтрашнего дня много работы. Она ничего не ответила. Дошла до указанной двери, повернула замок и, даже не разбирая вещей, прямо в одежде упала на огромную, пахнущую хрустящей чистотой кровать. Сил не было даже на то, чтобы заплакать. ————— Прошло два дня и Юля научилась измерять время шагами от панорамного окна до монтажного стола. За стеклом, на сороковом этаже, плавился чужой, до неприличия дорогой город, но из-за плотной тонировки он казался безжизненным. Внутри квартиры было ледяное, стерильное безмолвие, нарушаемое только тихим гудением кондиционера под потолком. На ней было тяжелое шелковое платье глубокого винного оттенка — одна из тех вещей, которые молчаливая горничная повесила в её шкаф в первый же вечер. Ткань приятно холодила кожу, но Юле казалось, что эта одежда пахнет чужой, купленной свободой. Стойкий металлический привкус, который преследовал её последние недели в Питере, никуда не делся. Он просто смешался со вкусом безупречно чистой воды из стеклянных бутылок, расставленных по всему дому. Её телефон со всеми контактами, старыми фотографиями и недописанными заметками лежал в кабинете Марка. Полная, глухая изоляция. Никаких новостей с той стороны. Вся её реальность теперь сузилась до экрана рабочего монитора. Марк не давал ей бездельничать — Юля монтировала по двенадцать часов в сутки. В основном это были исходники его старых бизнес-лекций и каких-то закрытых презентаций. Ей приходилось часами сидеть в наушниках, ловить его дыхание, вырезать запинки, делать его образ на видео безупречным. Это был особый вид издевательства: она бежала от этого человека, а теперь была вынуждена покадрово изучать мимику его лица. Ближе к вечеру второго дня дверь в монтажную комнату открылась без стука. Марк вошел мягко, почти бесшумно. На нем были простые домашние брюки и футболка, в руках — стакан со льдом. Он подошел со спины, остановился у самого кресла и положил на край стола свой планшет. На экране была открыта страница Дани в соцсетях. — Посмотри, — негромко сказал Марк. — Твой гений празднует триумф. Юля не хотела смотреть, но взгляд дернулся против воли. На видео Даня сидел в том самом дорогом питерском ресторане, куда они когда-то мечтали сходить вместе. Перед ним стояли устрицы, бутылка игристого, а лицо лоснилось от глупой, пьяной уверенности. Он верил в это. Деньги, которые Марк швырнул ему в качестве аванса, полностью заглушили в нем остатки совести. Ему было комфортно. Пока Юля сидела запертой в чужой стране, Даня пил дорогой алкоголь и искренне считал себя королем положения. Что-то внутри Юли, державшееся на честном слове все эти месяцы, окончательно и беззвучно треснуло. Марк дождался, пока сторис докрутится до конца, забрал планшет и коснулся пальцами её плеча. Пальцы были холодными. — Ну вот и все, Юль. Данилка твой пристроен, долгов нет, про тебя он вспоминает только как про рабочую силу. Рабочий день окончен. Она не шевельнулась. Бежать было некуда, кричать — бессмысленно. Юля просто закрыла глаза, мысленно нащупывая внутри ту самую ледяную стену, за которой можно было спрятаться от того, что должно произойти дальше. — Иди в спальню, Юль, — тихо, почти буднично раздалось над головой. — Хватит на сегодня экрана. Она поднялась. Шелковый подол винного платья тяжело колыхнулся у щиколоток, когда она вышла из монтажной и направилась по длинному, залитому приглушенным светом коридору в свою комнату. Марк шёл следом. Он не торопил её, не хватал за руки, но Юля кожей чувствовала этот размеренный, тяжелый шаг позади себя. В спальне горел только один торшер в углу, отбрасывая длинные тени на огромную кровать. Юля остановилась у изножья, спиной к нему, уставившись в панорамное окно.  Марк подошел сзади. Он протянул руку и медленно потянул вверх длинную молнию на её платье. Бегунок послушно пополз вниз, открывая холодным струям кондиционера её беззащитную спину. Ткань соскользнула с плеч, тяжелым шелком упав к её ногам. Юля осталась стоять в одном белье. Её мелко трясло, но внутри была мертвая, звенящая пустота. Та самая ледяная защита, которую она судорожно выстраивала эти два дня, сработала: разум будто отделился от тела, наблюдая за всем со стороны, с высоты сорокового этажа. Марк развернул её к себе за плечи. Его взгляд — холодный, оценивающий, без капли животного безумия, которое было у Дани, — скользнул по её лицу. Он изучал её бледность, её остановившийся взгляд, словно проверял качество товара, за который заплатил сполна. — Ты всё еще думаешь о нем, — это был не вопрос, а констатация. Марк приподнял её подбородок двумя пальцами, заставляя смотреть себе в глаза. — Смотри на меня, Юля.  Он наклонился и поцеловал её. Этот поцелуй не был похож на яростное, судорожное доминирование Дани. Марк брал свое уверенно, неторопливо и жестко, не оставляя пространства для сопротивления. Юля почувствовала знакомый, едва уловимый запах его дорогого парфюма и табака — запах, который теперь намертво въедался в её память, вытесняя всё остальное. Во рту снова разлилась обжигающая горечь, смешанная с неизменным привкусом старой батарейки. Он подтолкнул её к кровати. Юля послушно опустилась на прохладные, хрустящие простыни, позволяя ему накрыть себя своим весом. Когда его руки легли на её талию, её тело на секунду инстинктивно сжалось, превращаясь в натянутую струну, но она заставила себя расслабиться. Сопротивляться было глупо. Это была сделка. Цена за то, чтобы пепел от сгоревшей папки окончательно развеялся над питерским двором, а Даня мог спокойно жрать свои устрицы в ресторане. Цена за то, чтобы она вновь могла видеть глаза Кашина, которые так сильно любит. Марк действовал без лишних слов, методично и властно, забирая её тело сантиметр за сантиметром. Он владел ею так же, как своими соцсетями, своими миллионными контрактами и этим домом. Юля откинула голову назад, уткнувшись взглядом в идеально белый, стерильный потолок. Она не издала ни звука, не сделала ни одного движения навстречу. Она просто ушла глубоко в себя, в ту самую глухую темноту, где не было ни Дубая, ни Марка, ни предательства. Её тело было здесь, на этих дорогих простынях, но сама Юля была далеко. Когда всё закончилось, Марк не остался лежать рядом. Он поднялся, накинул халат и, даже не взглянув на неё, вышел в ванную. Зашумела вода. Юля осталась лежать в темноте, свернувшись калачиком на краю огромной кровати и натянув одеяло до самого подбородка. Кожа горела, казалась чужой и липкой, несмотря на ледяной воздух в комнате. Вместе с осознанием всего ужаса происходящего пришла мысль о Дане. О его глупой, растерянной улыбке, о том, как он зарывался пальцами в её волосы, когда им было хорошо, о его вечном, хаотичном, но таком родном питерском запахе. Этот образ ударил по сознанию с такой силой, что у Юли перехватило дыхание. Её прорвало. Глухие, удушливые рыдания хлынули наружу, и она судорожно прижала подушку к лицу, чтобы Марк в ванной не услышал ни звука. Слёзы обжигали щеки, катились по шее, путаясь в волосах. Это была не просто слабость — это была настоящая, животная боль от абсолютного бессилия. Ей было мерзко, ей было невыносимо больно от его предательства, от того, как легко он променял её на пафосный ресторан и иллюзию успеха. Но страшнее всего было то, что прямо сейчас, раздавленная на этих чужих шелковых простынях, Юля отчётливо, до темноты в глазах понимала: она всё ещё любит его. Любит так сильно, что эта любовь казалась ей неизлечимой болезнью, прожегшей всё её существо насквозь. Она пошла на этот шаг ради него, отдала себя на растерзание, и даже теперь, зная, что он празднует и не думает о ней, она не могла вырвать его из своего сердца.  А действительно ли он не думает? В этот самый момент в Санкт-Петербурге, в квартире на пятом этаже горел только тусклый свет от открытого холодильника. На кухонном столе, прямо на глянцевом развороте какого-то журнала, лежала короткая, неаккуратная дорожка белого порошка. Даня стоял у окна, уперевшись лбом в стекло — точно так же, как в то утро, когда всё окончательно покатилось к черту. Его трясло. Лихорадочный, фальшивый кайф от кокса, который он по привычке заливал виски, больше не помогал. Расширенные зрачки застыли, а в груди горело такое бешеное, паническое одиночество, от которого хотелось выть. Вся эта картинка в соцсетях, все эти сторис из ресторана с устрицами и пафосные блоги про «международный уровень» были лишь уродливой, судорожной попыткой заглушить собственный стыд. Его раздутое эго, которое Марк так умело растоптал, требовало реванша перед публикой, но как только камера телефона выключалась, Даня оставался в пустой квартире. Без Юли. Квартира без неё казалась мертвой. На вешалке в коридоре всё еще висела её старая футболка, в ванной стояла её зубная щетка, а в воздухе, вопреки запаху табака и химии, Дане всё еще мерещился тонкий запах её волос. Ему не хватало её так сильно, что это физически давило на легкие. Некому было принести воды, некому было поныть про упавшие охваты, никто не смотрел на него теми преданными, любящими глазами, которые прощали ему любую низость. Он привык, что Юля — это его константа, его безопасная гавань, которую можно топтать, но которая никуда не денется. А теперь её не было. Даня резко шмыгнул носом, наклонился к столу и в один короткий, яростный вдох затянул порошок. Слизистую обожгло, в горло спустилась горькая, онемевшая волна. Он зажмурился, надеясь, что сейчас его отпустит, что мозг наконец отключится и перестанет подкидывать ему её лицо. — Сука… — прохрипел он, хватая со стола свой телефон. Пальцы, испачканные в белом налете, лихорадочно забарабанили по экрану. Он открыл контакты. «Москва». Даня нажал на вызов в тридцатый раз за эти сутки. Он звонил ей каждые полчаса. Звонил из ресторана, звонил из такси, звонил, закрываясь в туалете, пока его менеджеры обсуждали новые контракты Марка. Он обрывал ей телефон, задыхаясь от собственной слабости, готовый орать в трубку, умолять её вернуться, сказать, что ему плевать на эти долги, лишь бы она просто ответила. «Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Механический голос оператора бил по ушам, как пощечина. Даня со злостью швырнул телефон на диван. Он не знал и не мог знать, что в этот самый момент её айфон лежит запертым в тяжелом стальном сейфе в кабинете Марка на сороковом этаже в Дубае. Экран телефона то и дело загорался в темноте сейфа, принимая десятки пропущенных вызовов и хаотичных сообщений от Дани, но Юля об этом не знала. Для нее он остался эгоистом, который празднует победу на осколках её жизни. А Даня, обезумевший от порошка и тоски, снова поднял телефон, забиваясь в угол дивана, и начал писать очередное сообщение: «Юля, ответь. Пожалуйста. Мне плохо без тебя. Юль…»    ————— После той ночи Юля окончательно заперла себя в глухом, непробиваемом коконе. Страх и паника выгорели, оставив после себя только серую исполнительность. Первая неделя в Дубае пролетела для неё как один бесконечный, зацикленный кадр. Её распорядок дня был подчинен жесткому графику Марка. С утра — кофе, принесенный горничной, затем двенадцать часов за монитором, где она собирала, чистила и резала тонны видеоматериала. Марк ни разу больше не заговаривал с ней о Питере или о Дане. Он вел себя как безупречный, требовательный начальник, который заходил в монтажную только ради контроля. Юля выучила его шаги, его манеру молча стоять за её спиной, положив руку на спинку кресла. В эти моменты она просто переставала дышать, пока за ним не закрывалась дверь. Ночами всё повторялось с той же механической, пугающей неизбежностью. Марк приходил в её спальню без стука, забирал её тело спокойно и властно, как вещь, которая принадлежала ему по контракту. Юля больше не плакала. Она научилась мысленно отключаться в ту же секунду, как его пальцы касались молнии её платья. Она смотрела на ровный белый потолок, считала про себя секунды и уходила вглубь своей внутренней темноты, пока Марк не уходил в ванную. На седьмой день Дубай закончился. Водитель молча собрал её чемоданы, и они снова оказались в стерильном терминале бизнес-авиации. Опять белоснежный джет, опять убаюкивающий гул двигателей, и через несколько часов под крылом самолета раскинулся Сингапур — огромный, футуристичный, придавленный к земле тяжелыми, влажными тропическими тучами. Если Дубай казался Юле золотой клеткой, то Сингапур оглушил её своей до жути душной атмосферой. Марк снял апартаменты в элитном комплексе на Марины-Бэй. Из окон здесь был виден не бесконечный песок, а фантастические светящиеся супер-деревья и стальной изгиб знаменитого отеля-корабля. Но для Юли ничего не изменилось. Сменилась только декорация за стеклом. Здесь, в Сингапуре, темп работы Марка ускорился. Он постоянно пропадал на закрытых деловых встречах, а Юля монтировала уже круглосуточно. На жестких дисках, которые он ей приносил, теперь были съемки с камер его личных встреч, компромат на его партнеров и вылизанные презентации для азиатских инвесторов. Юля понимала, что своими руками собирает оружие, которым Марк будет уничтожать людей, но ей было всё равно. Часами отсматривая исходники покадрово, Юля изучила его облик до мельчайших, уродливых подробностей. Марк был пугающе, мразотно идеален. На видео он возвышался над своими азиатскими коллегами — со своим огромным ростом в сто девяносто восемь сантиметров он казался среди них каким-то хищным, монументальным изваянием. Каждая деталь его внешности кричала о безграничном контроле: идеально уложенные, волосок к волоску, темные волосы, безупречная стрижка, которой не мог повредить даже влажный сингапурский воздух, и эти ледяные, прозрачно-голубые глаза. В нем всё было чистенько до тошноты, до какого-то физического ужаса. На его дорогих рубашках никогда не появлялось ни единой складки, от него никогда не пахло потом — только этот неизменный, въедливый парфюм с нотами дорогого табака и сухого дерева. Юля смотрела на экран, где Марк нажимал на паузу во время переговоров, и ловила себя на мысли, что в этом человеке нет ничего живого. К концу первой недели в Сингапуре Юля поймала себя на том, что почти забыла, как звучит её собственный голос. Она не разговаривала ни с кем, кроме Марка, да и с ним обменивалась лишь короткими «Да, готово» и «Я поняла». Она по-прежнему ничего не знала о том, что происходит в Питере. В редкие минуты отдыха, глядя на фантастический ночной Сингапур, утопающий в неоне и тропической зелени, она представляла себе Даню. Но теперь его образ в её голове почему-то стал блеклым, будто затертым бесконечным монтажом. Она всё еще любила его той самой больной, изломанной любовью, но внутри всё сильнее разрасталась страшная, ледяная мысль: а вспомнит ли он её вообще, когда эти две недели закончатся, или его новая «красивая жизнь» окончательно сотрет Москву из его памяти? В последний день второй недели Сингапур накрыло плотным, серым ливнем. Стена воды за стеклом пентхауса полностью стёрла очертания Марины-Бэй, превратив футуристический пейзаж в размытое, тусклое ничто. Две недели, казавшиеся Юле пожизненным сроком, истекли. Марк зашел в монтажную комнату ближе к полудню. В руках он держал её паспорт и тот самый айфон, который четырнадцать дней пролежал мертвым грузом в его сейфе. — Сворачивайся, Юль, — сухо сказал он, положив вещи на край стола. — Последний блок презентации залит на диск, к твоей работе у меня претензий нет. Чемоданы водитель уже спустил в машину. Юля медленно сняла наушники. В ушах после многочасового монтажа всё еще стоял легкий гул. Она посмотрела на свой телефон, к которому боялась даже прикоснуться. Две недели изоляции превратили этот кусок пластика и стекла в полноценный ящик Пандоры. Что там? Пустота? Или сотни пропущенных, которые подтвердят, что всё это было не зря? В присутствии Марка она принципиально не стала брать его в руки. Просто молча кивнула, сохранила проект и закрыла крышку тяжелого рабочего ноутбука. Дорога до терминала бизнес-авиации Чанги прошла в привычном, заученном за эту поездку молчании. Юля сидела на заднем сиденье мерседеса, глядя на залитое потоками дождя стекло. В терминале Марк остановился перед зоной паспортного контроля. Его огромная фигура заслоняла от Юли остальной зал. Он посмотрел на неё сверху вниз своими прозрачно-голубыми глазами, и на его лице на секунду промелькнуло подобие вежливой, абсолютно фальшивой улыбки. — Контракт закрыт, Юля. Долги Кашина аннулированы, папка уничтожена, обязательства выполнены. Ты свободная девушка. Надеюсь, ты сделала правильные выводы из этих каникул. «Свободная», — мысленно повторила Юля, чувствуя, как рот сводит от привычной железной горечи. Ей хотелось рассмеяться ему в лицо, но сил не было даже на гримасу. Свободой здесь и не пахло. Марк забирал её тело по щелчку пальцев две недели, растоптал её гордость, заставил покадрово вылизывать свой образ, а теперь возвращал её обратно в Питер, как арендованную вещь с истекшим сроком проката. — Да, — тихо, почти беззвучно ответила она. Это было первое длинное слово, которое она произнесла вслух за последние дни. Голос показался ей чужим и хриплым. — Вот и отлично. Твой билет до Пулково в приложении. Мой водитель встретит тебя в Питере и отвезет до квартиры. Удачи. Он развернулся и пошел к выходу — высокий, монументальный, с идеальной темной макушкой, ни разу не обернувшись. Юля проводила его взглядом, пока его фигура не растворилась в глянцевом блеске терминала. Ловушка открылась, но ощущения победы или облегчения не было. Была только дикая, звенящая пустота в груди. Уже сидя в кресле самолета, когда шасси оторвались от сингапурской земли и джет взял курс на Россию, Юля наконец достала телефон. Руки мелко, предательски дрожали. Она зажала кнопку включения. Экран вспыхнул ядовито-белым логотипом, а затем, как только поймался бортовой Wi-Fi, телефон буквально сошел с ума. Уведомления посыпались лавиной, заставляя корпус непрерывно вибрировать в ладони. Экран затапливало сообщениями. Телеграм, Вотсап, пропущенные вызовы. Больше трехсот звонков. И все — от одного и того же абонента. «Даня». «Даня». «Даня». Юля судорожно открыла последний чат. Пальцы не слушались. Экран был забит Даниными сообщениями, отправленными в разное время суток, вперемешку с голосовыми. «Юля, ответь. Пожалуйста. Мне плохо без тебя». «Где ты, сука, с кем ты? Почему телефон выключен?» «Юль, я с ума схожу, прости меня, я такой уебок, ответь хотя бы смайликом, просто покажи, что жива» «Я люблю тебя, слышишь? Мне нихуя не надо без тебя, нихуя, Юля, вернись» Последнее сообщение было отправлено три часа назад. Юля прижала ладонь к губам, сдерживая подступающий к горлу крик. Слёзы, которые она так усердно прятала от Марка все эти четырнадцать дней, мгновенно застлали глаза, горячими каплями падая на стекло экрана. Весь тот выдуманный глянцевый мир, в котором Даня якобы забыл её ради устриц и кокса, рассыпался в прах. Он не забыл. Он обрывал телефон, он сходил с ума от тоски в их пустой питерской квартире, пока она хоронила себя заживо на сороковом этаже. Она летела домой. К нему. К человеку, ради которого прошла через этот персональный ад, и который, как оказалось, ждал её на другом конце провода, захлебываясь собственным одиночеством. ————— Пулково встретило её привычным свинцовым небом и мелкой, ледяной изморосью. Юля шла по терминалу, крепко прижимая к себе сумку с документами и телефоном. Из вещей у неё был всё тот же небольшой чемодан, с которым она улетала, но внутренне этот багаж весил тонну. В зоне прилета её действительно ждал водитель Марка — молчаливый мужчина в строгом костюме. Он без слов перехватил у неё ручку чемодана, коротко кивнул и двинулся к выходу. Юля шла за ним как в тумане. Весь этот путь, паспортный контроль, штампы — всё прошло мимо её сознания. В голове набатом стучали только строчки из Даниных сообщений. Они сели в салон знакомого представительского мерседеса. Питер за окном мелькал серыми фасадами, грязными обочинами и бесконечной вереницей машин. Город жил своей обычной, невзрачной жизнью, пока Юля возвращалась из своего двухнедельного небытия. Водитель не задавал вопросов. Навигатору не нужны были указания — конечный адрес этой сделки был забит в систему изначально. Чем ближе машина подъезжала к знакомому району, тем сильнее у Юли колотилось сердце. Её буквально подбрасывало на кожаном сиденье от смеси дикого, животного страха и сумасшедшего, неконтролируемого ожидания. Каким она его увидит? Что она ему скажет? На куске шелка под свитером всё еще горело клеймо этих двух недель, и этот ментальный слой грязи невозможно было смыть ни одним душем. Мерседес мягко затормозил у разбитого поребрика во дворе. Водитель вышел, достал чемодан, аккуратно поставил его на асфальт и открыл перед Юлей дверцу. — Приехали, — коротко бросил он. Юля вышла. Машина тут же плавно тронулась с места, оставляя её одну посреди серого питерского двора-колодца. Она постояла пару секунд, глядя на облупившуюся краску на двери подъезда. Сделала глубокий вдох, молясь, чтобы голос не дрогнул, перехватила ручку чемодана и шагнула внутрь. Когда грязные двери наконец разъехались на пятом, Юля на неслушающихся ногах подошла к их двери. Ключи остались в сумочке, но пальцы настолько сильно дрожали, что она не смогла вставить ключ в скважину. Бросив чемодан в коридоре, она просто судорожно, несколько раз подряд нажала на кнопку звонка, а потом начала глухо стучать кулаком в деревянную обшивку. За дверью послышался какой-то шорох, звук упавшей вещи, а затем — торопливые, тяжелые шаги. Замок щелкнул, и дверь резко, с надрывом распахнулась. На пороге стоял Даня. Юля застыла, и у нее перехватило дыхание. Он выглядел ужасно. Осунувшийся, бледный, с дикими, воспаленными от вечной бессонницы и кокса глазами, вокруг которых залегли глубокие темные тени. Волосы были растрепаны, футболка мятая, натянутая наспех. Но как только его взгляд сфокусировался на ней, вся эта торчковская, жесткая маска с него слетела. Зрачки расширились еще сильнее, а губы задрожали. — Юля… — прохрипел он, и этот голос сорвался, превращаясь в сиплый шепот. Он смотрел на неё так, словно перед ним стоял призрак, словно он не верил собственным глазам после сотен безответных гудков. Она не успела ничего сказать. Даня сделал шаг вперед, схватил её за плечи и с такой силой прижал к себе, что у Юли хрустнули ребра. Он зарылся лицом в её куртку, в её волосы, судорожно, со всхлипом втягивая её запах, и его начало крупно, неудержимо трясти. — Юлька… блядь, Юля… ты вернулась… ты здесь… — шептал он куда-то ей в шею, перехватывая её сильнее, будто боялся, что если ослабит хватку хотя бы на секунду, она снова растворится в воздухе. Его пальцы намертво вцепились в ткань её одежды, и Юля почувствовала, как её плечо быстро становится мокрым от его горячих, беззвучных слёз. Ледяная стена, которую она так тщательно выстраивала внутри себя в Дубае и Сингапуре, с грохотом рухнула, погребая под собой все воспоминания о Марке. Юля обвила руками его шею, отвечая на это удушающее объятие, уткнулась носом в его плечо и наконец разрыдалась в голос. Это были слёзы облегчения, боли и той самой неизлечимой, ломающей их обоих любви. Она была дома. Рядом со своим личным, разрушенным, но самым родным дьяволом. Они так и стояли в темном коридоре, сплетясь в один сплошной, дрожащий узел. Даня не отпускал её ни на сантиметр. Он тащил её внутрь квартиры, пиная ногой чемодан, чтобы наконец захлопнуть эту чертову входную дверь и отрезать их от всего остального мира. Когда замок щелкнул, он отстранился буквально на миг, только чтобы перехватить её лицо ладонями. Его пальцы, холодные и влажные, судорожно размазывали слёзы по её щекам. Он всматривался в её глаза с какой-то дикой, сумасшедшей жадностью, словно пытался удостовериться, что это не очередной приход и не галлюцинация от бессонных ночей. — Где ты была? Юля, почему телефон… почему ты молчала? — голос Дани срывался, он хрипел, глотая воздух. — Я думал, всё. Я думал, ты меня кинула. Я чуть вскрылся здесь, блядь, в этой коробке… Юля смотрела на него через пелену слёз и видела каждую новую морщинку, каждую тёмную вену на его лице. Вся её выученная  немота, всё это ледяное «Я поняла» растворились. Но вместо правды из горла вырвался только хриплый, удушливый всхлип. Она не могла сказать ему про сейф. Не могла сказать про шелковое винное платье и про то, какую цену заплатила за его чистую партитуру перед Марком. Этот секрет теперь должен был сгнить внутри неё. — Меня не выпускали, Дань… Стажировка, там связь глушили, — соврала она, и эта ложь мертвым грузом осела на дне её легких, смешиваясь со старым металлическим привкусом. — Контракт жесткий. Я не могла. Даня не стал вслушиваться в логику. Ему было плевать. Он снова прижал её к себе, утыкаясь носом в ключицу, и Юля почувствовала, как от него остро, до боли знакомо пахнет табачным дымом, горьким потом и чем-то химическим, ментоловым — тем самым порошком, которым он пытался выжечь память о ней. — Похуй. Похуй на них, похуй на контракты, — лихорадочно зашептал он, увлекая её вглубь квартиры, в спальню. — Больше никуда не отпущу. Никакой стажировки. Мне без тебя пиздец, Юль. Я вообще ничего не могу. В комнате царил привычный хаос: на полу валялись пустые жестяные банки, одежда, на прикроватной тумбочке стоял недопитый стакан виски. Но Юле этот бардак показался самым безопасным местом на земле. Одеяло на кровати было скомкано — Даня явно не спал нормально все эти две недели. Он повалил её на постель, падая следом и укрывая собой, как щитом. Это не было похоже на холодное, расчетливое доминирование Марка, от которого Юля каменела. Даня прижимался к ней всем телом, судорожно целовал её в лоб, в веки, в губы, перехватывал её руки, вплетая свои пальцы в её. В его движениях была пугающая, животная слабость. Он цеплялся за неё, как утопающий за спасательный круг. — Ты моя, слышишь? — бормотал он между поцелуями, и его зрачки, огромные и черные, казались бездонными колодцами. — Скажи, что моя. — Твоя, — прошептала Юля, закрывая глаза. Слёзы всё еще текли из-под ресниц, впитываясь в подушку, которая пахла им. Она обняла его за шею, прижимая к себе изо всех сил, прощая ему абсолютно всё. Ей было всё равно, насколько изломана и больна эта их любовь. Она знала, что ради этих хаотичных, трясущихся рук на своей талии она пошла бы на этот ад снова. Ловушка Марка осталась где-то там, за тысячи километров, а здесь, в серой питерской полутьме, Юля наконец-то дышала. Пусть даже этот воздух был отравлен гарью и чужой ложью. Она покрепче обняла Даню, прижимаясь к его теплому боку, и закрыла глаза. Сделка была завершена. Даня был спасен и спал рядом, а со своей личной грязью Юля как-нибудь научится жить. В конце концов, это была цена его улыбки. ————— Утро просочилось в комнату вместе с привычным питерским полумраком и шумом проснувшегося двора. Юля открыла глаза. Никакого панорамного остекления, никакого слепящего солнца — только серое, тусклое небо в разводах на старом стекле и знакомая трещина на потолке. Даня всё ещё спал, намертво уткнувшись лицом в её бок. Его лицо окончательно разгладилось, пропала эта хищная судорога у губ, и сейчас он выглядел просто смертельно уставшим. Юля аккуратно, сантиметр за сантиметром, высвободилась из его хватки. Тело затекло, а внутри, несмотря на домашнее тепло, оставался тот самый ледяной стержень. Она тихо встала с кровати и вышла на кухню. На полу валялись пустые сигаретные пачки, на столе — сиротливый стакан с присохшим на донышке виски и тот самый глянцевый журнал. Юля подошла, взяла его за край и брезгливо скинула в мусорное ведро вместе с остатками белого налета на обложке. Она включила чайник. Его привычное, домашнее урчание немного заземлило. Юля оперлась поясницей о кухонный гарнитур и достала телефон. Экран моргнул балансом счета. Круглая сумма в евро висела там как несмываемое клеймо. Рука сама потянулась закрыть приложение. За спиной послышались тихие, шаркающие шаги. Даня стоял в дверях кухни, щурясь от блеклого утреннего света. Без футболки, с растрепанными волосами. Он выглядел потерянным, словно спросонья испугался, что вчерашнее ему просто привиделось. Но увидев Юлю у чайника, он облегченно выдохнул и в два шага пересек кухню, обнимая её сзади. — Ты тут, — хрипло пробормотал он, утыкаясь подбородком в её плечо. — Я проснулся, тебя нет, думал — приход. — Тут я, Дань. Кофе тебе сделать? — Юля постаралась, чтобы голос прозвучал максимально естественно, по-прежнему. Как до отъезда. Даня не ответил сразу. Вместо этого он развернул её к себе, заставляя отвлечься от чайника. В его движениях не было прежней резкости — он взял её за талию как-то непривычно осторожно, бережно, словно она была из тонкого хрусталя, который он уже один раз едва не расколол вдребезги. Скользкая, эгоистичная натура Кашина никуда не делась — в его глазах всё еще горел тот самый знакомый, хитрый огонек человека, который всегда ищет выгоду и пытается переиграть систему. Но то, как он смотрел на Юлю сейчас, изменилось. В этом взгляде появилось что-то собственническое, но при этом отчаянно защищающее. Две недели животного страха потерять её насовсем оставили свой след. — Сделай, — он потянулся и аккуратно убрал прядь волос с её лица, задержав ладонь на её щеке. Пальцы слегка подрагивали. — Слушай, Юль… Мне звонил этот… менеджер Марка. Ну, пока тебя не было. Сказал, что все мои хвосты закрыты, контракт в силе. Папку ту они ликвидировали. Короче, мы чисты. — Да? Отлично, — тихо сказала она, зная об этом с самого начала. — Да вообще пиздец! — Даня резко оживился, на лице тут же проступила его фирменная ухмылка. Скользкий тип внутри него моментально включился в игру, просчитывая новые масштабы. — Этот Марк, конечно, со своими заскоками, устроил тебе эту изоляцию на стажировке, думал, прогнет нас. Но хуй ему. Мы свое забрали, долги списаны. Я теперь спокойно альбом дропаю, мы сейчас такой медийкой это подкрепим… Он завертел в руках свой телефон. Но тут же его взгляд снова упал на Юлю — бледную, тихую, стоящую у плиты. Даня осекся. Его эгоистичный монолог оборвался на полуслове. Он отложил телефон экраном вниз — жест, для старого Дани абсолютно немыслимый. Он снова подошел ближе, перехватил её чашку с кофе, поставил её на стол и просто притянул Юлю к себе, утыкаясь носом в её макушку. Закрыл её собой от всей этой кухни, от телефона, от мыслей о Марке и треках. — Короче, похуй на Марка, — глухо сказал он, крепко сжимая руки на её спине, но не причиняя боли. — Главное, ты вернулась. Я больше тебя ни в какие его проекты не пущу. Сиди дома. Больше ты туда не поедешь. Юля уткнулась лбом в его грудь, слушая, как бешено стучит его сердце. Она понимала, что Даня остался прежним — скользким, амбизиозным парнем, который сейчас начнет крутить свои схемы на деньги и связи Марка, выжимая из ситуации максимум. Но то, что теперь он будет до конца держать её за своей спиной, прятать и оберегать от любого внешнего дерьма — было правдой. Он вынес свой урок из этого ада. — Поняла, Дань, — прошептала она, закрывая глаза. Первое утро её новой жизни началось. Даня возвращался в свою игру, но теперь Юля знала: ради неё он готов перегрызть глотку любому, кто попытается подойти слишком близко. Даже если цена этого спокойствия останется её личной тайной. ————— Конец зимы пронесся для них в каком-то лихорадочном, рабочем темпе. Юля полностью ушла в тень, став для Дани главным тылом, его невидимым режиссёром и самым преданным критиком. Деньги Марка, официально оформленные как «гонорар за продвижение», Юля пускала в дело порционно и хитро — так, чтобы у Дани даже мысли не возникло об их истинном происхождении. Для него это были «бонусы от азиатских инвесторов за эксклюзивный монтаж». Он упивался мыслью, что они «переиграли систему». Даня действительно изменился в главном — он больше не таскал Юлю на тусовки как медийный трофей. Квартира на пятом этаже превратилась в его личную крепость. Он мог вести себя как последний циник с менеджерами, крутить схемы с охватами в соцсетях и жестко продвигать свой новый альбом, но, переступая порог дома, он мгновенно сбавлял обороты. За последнее время он ни разу не прикоснулся к порошку. Когда его начинало крыть от стресса или ломать, он просто приходил на кухню, молча садился на пол у ног Юли и утыкался лицом в её колени, пока она перебирала его волосы. Он берёг её с какой-то фанатичной, собственнической осторожностью. И вот пришла весна. Питерский март наконец-то смыл с асфальта серый грязный снег, сменив его на прозрачные лужи, в которых отражалось блеклое, но уже по-весеннему острое солнце. Воздух в городе изменился — стал пахнуть мокрым гранитом, предчувствием чего-то масштабного и той самой свободой, которую они так долго ждали. Альбом Дани, записанный и вылизанный Юлей на монтаже до идеала, официально вышел неделю назад. И он действительно взорвал. Юля стояла у приоткрытого окна в спальне, впуская в комнату свежий, прохладный ветер. На кухонном столе тихо вибрировал её телефон — уведомления о стримингах и роялти шли непрерывным потоком. Даня сидел на краю кровати с ноутбуком, отслеживая графики в чартах. Его лицо светилось той самой пьяной от успеха уверенностью, но теперь это был трезвый, заработанный кайф. Он отложил ноутбук, поднялся и подошел к ней со спины. Осторожно обнял её за талию, прижимаясь всем телом. — Все паблики гудят. Москва, мы сука это сделали. Юля повернула голову и посмотрела на него. — Я знала, что так будет, Дань, — мягко улыбнулась она, кладя свои ладони поверх его рук. Даня развернул её к себе, в его глазах сейчас читалось глухое, почти благоговейное облегчение. Он взял Юлю за руки, сжав её ладони в своих. Пальцы его слегка подрагивали, а взгляд стал непривычно серьезным, лишенным всякой ухмылки. — Юль, — тихо, но твердо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Давай переедем. Начнем жить нормально. Юля замерла. Слово «нормально» из уст Кашина звучало как нечто инородное, почти фантастическое. — Хватит с нас этой коробки, этого двора, — продолжил он, и в его голосе прорезалась та самая упрямая, пробивная уверенность, но теперь направленная на неё, на их общее будущее. — Заработаем ещё, снимем или купим нормальную, большую квартиру. Где чисто, где светло, где у тебя будет своя студия. Без всего этого дерьма, без торчей, без старых долгов. С чистого листа, Юль. Только ты и я. Юля смотрела на него, и внутри у неё что-то дрогнуло. Она уткнулась подбородком в его плечо, позволяя ему крепко, до хруста обнять себя за талию. — Я согласна.