Фараон: Цена Предательства

      Золотой город погрузился в сумерки, которые больше напоминали траурную вуаль, сотканную из пепла и тьмы. Багровый закат, еще недавно заливавший стены кровью, угас, уступив место глубокой, непроглядной ночи. Две луны — бледно-золотая и кроваво-красная — равнодушно взирали на город с высоты, заливая его призрачным, мертвенным светом. Воздух в тронном зале был настолько густым от напряжения, что казалось, его можно было резать мечом, и лезвие бы увязло в этой плотной, тяжелой субстанции, пропитанной потом, страхом и торжеством.        В центре зала, окруженный кольцом тех, кого он когда-то с надеждой и трепетом считал своей новой семьей, стоял Лео. Он стоял не как подсудимый, готовый защищаться, а как приговоренный, который уже прочел свой вердикт в глазах палачей. Его плечи, вечно сутулые от постоянного ожидания удара, сейчас были опущены еще ниже, но не от страха — от абсолютного, вселенского безразличия.       На мраморном полу, прямо у его ног, пульсировало мягким, ровным светом «Сердце Египтуса» — древний артефакт, размером с кулак взрослого мужчины, ограненный в форме идеального многогранника. Внутри него, в самой глубине, кружились галактики, рождались и умирали звезды. Это было сердце энергетической системы города, его душа, его жизнь. Без него великие пирамиды померкнут, золотые воины лишатся половины своей силы, а защитные поля, веками сдерживающие натиск Эксатона, исчезнут, как утренний туман.       Артефакт был похищен из защищенного хранилища прошлой ночью. Сигнализация, созданная самим Гиксосом, сработала только через час после проникновения — рекордный срок, который говорил о том, что вор знал систему досконально. Его нашли в личных вещах мальчика. Вернее, их подбросил туда Сет, чья едва заметная, торжествующая ухмылка сейчас была искусно скрыта в тени массивной колонны, у которой он стоял, поигрывая кинжалом. Бог хаоса наслаждался спектаклем. Он вложил в эту интригу столько изящества, столько дьявольской простоты! И никто, никто не смотрел на него. Все взгляды — колючие, как тысячи игл, полные праведного гнева и горького, обжигающего разочарования — были прикованы к тщедушной фигуре подростка.       Лео молчал. Его лицо, осунувшееся за эти недели до неузнаваемости, с ввалившимися щеками и синевой под глазами, напоминало посмертную маску, снятую с утопленника. Кожа приобрела нездоровый, землистый оттенок, губы потрескались и обметались. Он не плакал. Он даже не смотрел на артефакт, на эту блестящую улику, которая должна была решить его судьбу. Его взгляд был устремлен куда-то сквозь Кефера, сквозь золотой трон, инкрустированный лазуритом и бирюзой, сквозь стены зала — в ту бескрайнюю, ледяную пустоту, которая теперь заполняла его собственную душу, вытеснив оттуда все остальное. — Лео… — голос сына Ра дрогнул. Великий фараон, правивший тысячелетия, чей голос мог сокрушать армии одним лишь раскатом, сейчас звучал надтреснуто, почти жалобно. В нем не было ярости, с которой он обрушивался на Эксатон. В нем была глубокая, почти физическая боль предательства. Боль человека, который пригрел змею на груди, поверил чужаку, дал ему все, а получил удар в спину. — Скажи мне, что это не ты. Скажи мне, что есть объяснение. Я хочу услышать его. Я должен услышать. Почему стража нашла Сердце в твоей комнате? Почему коды доступа, которые я доверил тебе, мои личные коды, были использованы этой ночью?       Ребенок медленно, очень медленно перевел взгляд на Кефера. В его глазах, когда-то голубых и живых, теперь не было ни капли страха, ни капли мольбы, ни даже искры той прежней обиды. Только бесконечная, высасывающая душу усталость человека, который прошел слишком долгий путь и понял, что в конце его нет ничего, кроме пустоты. Он ждал. Где-то в самой глубине его разбитого сердца, в том темном углу, куда он загнал все свои чувства, еще теплился крошечный, едва тлеющий уголек надежды. Он ждал, что Кефер — мудрый Кефер, который называл его своим преемником, своим наследником, последней надеждой Египтуса — скажет: «Я знаю этого мальчика. Я знаю его душу. Он не мог этого сделать. Это ошибка. Мы найдем настоящего виновного». Юный фараон ждал этого слова, одного-единственного слова, которое вернуло бы его к жизни.       Правитель ждал оправданий. Он ждал крика, слез, мольбы, доказательств, борьбы. Он ждал, что Лео начнет защищаться, рвать глотку за свою честь. Но как можно бороться, когда тебя уже давно осудили в сердцах всех этих людей? Когда приговор был вынесен задолго до того, как подбросили улику? — Мне нечего сказать, — голос мальчика прозвучал бесцветно, как шелест сухой листвы под ногами, как шорох песка, пересыпаемого ветром. — Нечего сказать?! — Апис выступил вперед, его массивные копыта гулко, как удары похоронного колокола, ударили по полированному камню. Глаза его налились кровью, ноздри раздувались, желчь и торжество плескались в каждом его движении. — Он смеется нам в лицо, этому недоноску! Мы пустили этого чужака, этого червя из вонючего мира, в святая святых, мы доверили ему наши бессмертные жизни, мы позволяли ему дышать одним с нами воздухом! А он решил продать нас Эксатону? Или, может, ты просто хотел забрать силу себе, маленькое ничтожество? Хотел стать фараоном по-настоящему, украсть то, что тебе не принадлежит по праву рождения?       Каждое слово главнокомандующего было плевком, ударом, и Лео принимал их молча, как принимал удары на арене. Каждое слово подтверждало то, что он уже знал: для них он никогда не был своим. Он был лишь грязью под их ногами, которую они терпели по воле Кефера. — Довольно, Апис, — глухо произнес Кефер, поднимая руку. В его жесте не было силы и властности, только усталость. Он не защищал ребенка, не требовал справедливого разбирательства. Он просто не хотел больше слышать этот шум, этот лай, который рвал его сердце на части. — Лео Уокер…       Он замолчал, собираясь с силами. В зале повисла звенящая тишина. Даже Исида перестала играть своим веером. — Ты лишаешься права носить Браслет Ра, — голос Кефера был твердым, но в нем слышалась обреченность. — И права находиться в совете Золотого города. Ты будешь под стражей в своих покоях до тех пор, пока мы не решим, как поступить с предателем крови Ра. До тех пор, пока Маат не взвесит твое сердце и не вынесет окончательный приговор. — Уведите его, — приказал Гор, не глядя на Лео. Его лицо было мраморной маской, но в глазах, на самую долю секунды, мелькнуло что-то похожее на сомнение. Он подавил его, как только оно появилось.       Апис вызвался конвоировать «преступника» лично. Стражники не подходили для такой важной и почетной миссии, как унижение падшего врага. Главнокомандующий буквально кипел от ярости, которая искала выхода. Для него это было не просто служебное рвение. Это было личное оскорбление, глубочайшее, какое только можно себе представить. Он всегда говорил, что юный фараон слаб, что он не достоин, что он ошибка. Но предательство? Предательство для Аписа, для воина чести, было за гранью понимания. Оно оскверняло все, во что он верил.       Они шли по длинному переходу к жилому крылу. Факелы на стенах бросали пляшущие, зловещие тени. Лео шел медленно, шаркающей походкой, его ноги едва передвигались, спотыкаясь о каждую неровность плит. Он чувствовал, как мир вокруг него схлопывается в одну точку. Нет больше дома на Земле, нет больше Золотого города, нет больше надежды. Есть только эта бесконечная, ноющая боль в боку от старого перелома, который так и не сросся как следует, и холодный, бездушный металл коридоров, отражающий его собственную пустоту. — Ты — позор этого города, позор всего Египтуса, позор самой идеи фараона! — рычал Апис, толкая Лео в спину так, что тот едва удерживался на ногах. — Если бы Кефер позволил мне, если бы его проклятая жалость не ослепила его, я бы скормил тебя пустынным тварям, скорпионам, еще в тот самый день, когда ты впервые надел Браслет и испачкал его своими немытыми руками!       Мальчик не отвечал. Он даже не ускорял шаг. Его молчание, это абсолютное, вакуумное молчание, бесило быка больше, чем любые крики, любые оскорбления в ответ. Это молчание казалось воину не смирением, а чудовищным, непостижимым высокомерием. Будто этот мальчишка, этот червяк, считал себя выше его слов.       Когда они дошли до тяжелых дверей покоев Лео, Апис не просто втолкнул его внутрь. Он не мог остановиться. Ярость, копившаяся годами, требовала выхода. Он схватил парня за горло своими огромными, как лопаты, ладонями и рывком приподнял над полом. Ноги подростка беспомощно задергались в воздухе, лицо начало наливаться кровью, но он не сопротивлялся. Он смотрел на Аписа сверху вниз, и в этом взгляде, в этих пустых, мертвых глазах, воин увидел не страх, не боль, не раскаяние. Он увидел ту самую ледяную, бескрайнюю пустоту, которая была страшнее любой ненависти. — Ты думаешь, ты особенный? — прошипел Апис, брызгая слюной. — Думаешь, Ра выбрал тебя, потому что ты чего-то стоишь? Ты — ничто. Ты всегда был ничем и никем не станешь.       С рыком, в который он вложил всю свою вековую ненависть, всю обиду, все презрение, бык с силой швырнул Лео вглубь комнаты. Тело мальчика пролетело несколько метров по воздуху, как сломанная кукла, и со страшным, сухим, тошнотворным стуком ударилось спиной о выступающий угол массивной каменной колонны, поддерживающей расписной свод.       Звук был коротким и страшным — глухой хруст. Как будто сломалась сухая, гнилая ветка векового кедра. Как будто треснул костяной посох. Этот звук на мгновение заставил даже Аписа замереть, но он тут же отогнал от себя неприятное ощущение.       Лео сполз по колонне на пол, оставляя на камне темный, влажный след. Его тело обмякло, обвисло, как у тряпичной куклы, из которой высыпали все опилки. Он не вскрикнул — только издал короткий, сдавленный, булькающий хрип, когда воздух и что-то еще, теплое и соленое, покинуло его легкие. Голова безвольно мотнулась и ударилась виском о ковер.       Апис, тяжело, хрипло дыша, посмотрел на неподвижное тело. В груди у него колотилось, адреналин бурлил в жилах. — Сиди здесь и гниль, предатель, — бросил он, пытаясь восстановить дыхание. — Завтра Совет вынесет окончательный приговор. И не надейся на жалость Кефера. Её больше нет. Он выжжет твое имя из летописей, как проказу.       Тяжелая дверь с глухим, неумолимым лязгом захлопнулась, и послышался скрежет тяжелого засова, отрезающего Лео от всего мира. Апис ушел, громко топая по коридору, даже не оглянувшись, даже не заметив, что мальчик остался лежать в неестественной, страшной позе, а его ноги, безжизненно вытянутые на дорогом ковре, больше не дрожали, не шевелились. Бык не был врачом. Он был воином, убийцей. Он думал, что просто «сильно приложил» мальчишку, чтобы тот запомнил свое место, чтобы боль наказания въелась в его память. Он не знал, и никогда бы не подумал, что удар о край колонны пришелся точно на позвоночник, в то самое место, где хрупкие человеческие позвонки смыкаются в единую цепь.       В комнате воцарилась тишина. Она была абсолютной, тяжелой, как надгробная плита древнего саркофага. Ни шороха, ни вздоха, ни далекого звука из коридора. Только тиканье старинных золотых часов на камине, отсчитывающих секунды чьей-то уходящей жизни.       Лео лежал на животе, уткнувшись лицом в мягкий, пушистый ворс ковра, пахнущего пылью и ладаном. Сначала он не чувствовал ничего, кроме оглушительного, пронзительного звона в ушах, заглушающего все остальные звуки. Потом пришла боль — чудовищная, острая, как удар молнии, электрическая вспышка, которая пронзила всё тело от затылка до самых пят, разрывая каждую клетку, каждый нерв. А затем, так же внезапно, как и началась, боль исчезла. Не утихла, не притупилась, а именно исчезла. И наступила тишина. Пустота.       Он попытался пошевелиться. Эта мысль пришла откуда-то из глубин сознания, автоматически, как дыхание. «Надо встать, — подумал он вязко, с трудом ворочая мыслями. — Надо дойти до кровати. Нельзя лежать на полу. Холодно. И больно. Было больно».       Мальчик приказал своим рукам упереться в пол. Руки отозвались — слабые, дрожащие, они с трудом, но начали поднимать его торс. Локти дрожали от напряжения, мышцы горели огнем. Он приподнялся на дюйм, на два, чувствуя, как позвонки в спине противно хрустят.       Но когда ребенок попытался подтянуть ноги, чтобы встать на колени, а потом на ноги, произошло нечто такое, от чего сердце на мгновение остановилось, а потом забилось где-то в горле, бешено, как пойманная птица.       Ничего не случилось.       Абсолютно ничего.       Он не почувствовал своих ног. Вообще. Их не было. Будто их ампутировали, отрезали острым ножом, и на их месте, от пояса и ниже, осталась только ледяная, звенящая пустота, провал, черная дыра. Он не чувствовал ковра под коленями, не чувствовал пальцев ног в кедах, не чувствовал даже собственных бедер.       Лео замер. Тело его покрылось холодным, липким потом. Сердце колотилось где-то в ушами, заглушая тиканье часов. Он попробовал еще раз. Сосредоточился, сжал зубы так сильно, что они заскрипели, зажмурился и мысленно, изо всех сил, приказал себе хотя бы шевельнуть большим пальцем на правой ноге.       Пустота. Тишина. Никакого отклика. — Нет… — выдохнул и этот выдох прозвучал как предсмертный хрип. Звук собственного голоса, хриплого, чужого, испуганного, напугал его еще больше. — Нет, нет, нет, нет…       Парнишка перевернулся на бок, помогая себе только руками, отталкиваясь от пола. Движение далось с невероятным трудом, но он сделал это. И тут же его накрыла новая волна ужаса. Его нижняя часть тела, ноги, бедра, были чужими. Они были тяжелым, мертвым, бесполезным грузом, который просто безвольно следовал за движениями торса, как привязанная колода. Они были не его.       Лео лихорадочно, не веря, начал ощупывать свои бедра, колени, икры. Он видел свои побелевшие пальцы, касающиеся джинсовой ткани, сжимающие ее, но кожа на ногах не чувствовала этих прикосновений. Абсолютно. Будто он трогал не свое тело, а безжизненный манекен, деревянную болванку, камень. Он вцепился ногтями в собственную ногу, сильно, до боли в пальцах рук, но снизу не пришло ни сигнала, ни импульса. Только глухая, ватная пустота.       Страх, настоящий, первобытный, животный ужас накрыл его с головой ледяной волной, вытесняя даже боль. Он был заперт. Он был предан всеми. И теперь он был сломан. Сломан физически, окончательно и бесповоротно. Он больше никогда не сможет ходить. Никогда не сможет бегать. Никогда не почувствует траву под ногами. Он — калека. Пленник в собственном теле.       Лео откинулся на спину, раскинув руки, глядя в высокий, расписанный звездами и богами потолок. Позолота тускло мерцала в свете одинокого магического светильника. Иронично. Звезды Египтуса, которые когда-то обещали ему величие, судьбу, силу, теперь просто холодно, равнодушно взирали на его агонию, на его предсмертные конвульсии. — Кефер… — прошептал он, и губы его дрожали. — Гор…       Это были даже не слова, а выдох, мольба, обращенная в пустоту. Они не придут. Они никогда не приходили. Они верили, что он вор. Они верили, что он враг. Они верили лжи, потому что им было удобно в нее верить. Если он сейчас закричит, позовет на помощь, Апис лишь довольно усмехнется за дверью, решив, что предатель наконец-то молит о пощаде, и не откроет. Осирис? Если Осирис и придет, то лишь для того, чтобы подтвердить очевидное: человеческое тело слишком хрупкое, слишком никчемное для этого мира. И запишет свои наблюдения в журнал.       В углу комнаты, на столике, стояла небольшая статуэтка , которую Рамзес привез ему из одной из своих поездок. Лео смотрел на нее, и перед глазами все плыло. Рамзес… Где он? В Черных землях? На границе с Эксатоном? Или, может быть, тоже поверил? Нет. Только не Рамзес. Но Рамзеса нет. Его никогда нет рядом, когда он нужен.       Ребёнок закрыл глаза. В памяти всплывали обрывки, яркие, как вспышки фотографий: дедушка в старом кресле, рассказывающий ему на ночь истории о героях Древнего Египта; Рамзес, в первый раз положивший руку ему на плечо и сказавший: «Я верю в тебя»; смех его школьных друзей, давно забывших о его существовании… Всё это казалось картинками из чужой, невероятно далекой жизни. Той жизни, где он был просто Лео, где у него были ноги, где он мог бегать, падать, вставать и бежать дальше. Той жизни больше не существовало. Она умерла здесь, на этом ковре, вместе с последней надеждой.       Он попытался подползти к кровати. Не потому, что это имело смысл, а просто чтобы сделать хоть что-то, чтобы доказать себе, что он еще жив. Расстояние в три метра, обычные три шага, теперь казалось ему бескрайней пустыней , которую невозможно пересечь. Юный фараон цеплялся побелевшими пальцами за ворс ковра, подтягивая свое мертвое тело. Пальцы рук скользили, срывались, снова впивались в ткань. Он подтягивался на локтях, на животе, царапая кожу, оставляя на ковре мокрые дорожки пота. Каждый сантиметр давался с невероятным, чудовищным трудом. Спина горела огнем, в месте удара пульсировала тупая, тягучая боль, отдававшая в лопатки, но ниже — ниже была только мертвая, ледяная зона, которая не чувствовала ничего.       На полпути мальчик выдохся. Совсем. Руки ослабли, перестали слушаться, превратились в две вареные макаронины. Он просто рухнул лицом вниз, уткнувшись лбом в холодный, пахнущий пылью пол, и замер. Слезы, горячие и соленые, потекли из глаз, смешиваясь с потом и пылью, заливая лицо. Плакал беззвучно, только вздрагивали плечи, и всхлипы, похожие на предсмертные хрипы, вырывались из груди. «Почему?» — этот вопрос пульсировал в его воспаленном мозгу, бился, как заведенный, не находя выхода.       За что? За что его так ненавидели? За то, что он был просто человеком? За то, что он родился не в этом городе, а в другом мире? За то, что великий Ра, источник их силы, выбрал его, а не кого-то из них, могучих, прекрасных, бессмертных? Они хотели сломать его — и они победили. Они добились своего. Они сломали его полностью, до основания, не оставив камня на камне.       Он вспомнил лицо Исиды на Совете. Ее идеальные, точеные черты и торжествующий, маслянистый блеск в глазах, когда Кефер произносил приговор. Она знала. Может быть, она сама подговорила Сета, шепнула ему идею. А Маат? Богиня справедливости, истины и порядка… Где была ее справедливость, когда его кости, позвонок за позвонком, ломались о камень? Где были ее хваленые весы, когда на одну чашу положили ложь, подброшенную трусом, а на другую — верность ребенка, который, несмотря ни на что, рисковал своей жизнью ради этого проклятого города, пытаясь оправдать их дурацкие надежды?       Лео почувствовал, как в нем умирает последняя искра, последний теплящийся уголек надежды. Отчаяние, захлестнувшее его, не было бурным, яростным. Оно было тихим и черным, как воды Нила в безлунную ночь, как смола, как сама смерть. Оно заполняло легкие, не давая дышать, заливало горло, душило.       Он больше не хотел оправдываться. Не хотел ничего доказывать. Не хотел кричать и звать на помощь. Если они хотят видеть в нем монстра — пусть. Если они хотят видеть его мертвым — они почти добились своего. Осталось совсем немного.       Мальчик перестал бороться. Просто перестал. Он закрыл глаза и замер, позволив телу расслабиться. Он просто лежал на полу, на роскошном, дорогом ковре, в окружении богатой мебели и изящных безделушек, которые теперь казались ему чудовищным издевательством, насмешкой судьбы. Последний Фараон, наследник силы самого Ра, лежал в пыли, в собственных слезах и крови, неспособный даже подняться, преданный и проданный всеми, кого он когда-то пытался защитить.       Ночь тянулась бесконечно. Время текло по-другому, вязкое, как смола. Несколько раз Лео проваливался в тяжелое, липкое беспамятство, похожее на черную яму, где ему снились обрывки снов. Ему снилось, что он бежит по земле, чувствуя упругую траву под босыми ногами, и ветер, теплый летний ветер, треплет его волосы. Он смеялся во сне, запрокинув голову. А потом просыпался от холода и тишины, пытался вскочить, сделать шаг — и реальность, жестокая, беспощадная, била его наотмашь по лицу. Холодный пол, безжизненные, чужие ноги и звенящая, гробовая тишина за тяжелой дверью.       К утру его состояние резко ухудшилось. Началась лихорадка. Озноб сотрясал тело, хотя в комнате было тепло. Место повреждения позвоночника, там, где сломанная кость соприкасалась с разорванными тканями, воспалилось, распухло, и жар начал подниматься по телу, разнося заразу. Боль, тупая и пульсирующая, начала расползаться выше, к лопаткам, к шее, к затылку, отдаваясь в висках. Его знобило так сильно, что зубы выбивали дробь, и он не мог это остановить, несмотря на жару, которая стояла в Золотом городе.       Он лежал на боку, свернувшись калачиком, обхватив себя руками, и смотрел на дверь невидящим взглядом. Жар рисовал перед глазами причудливые узоры, и в этих узорах он видел лица — смеющееся лицо Аписа, сладкую улыбку Исиды, равнодушный профиль Нейт. Они кружились в хороводе, насмехаясь над ним, и он не мог даже закрыть глаза, чтобы не видеть их.       Дверь не открывалась. Никто не пришел. Ни стражник, ни слуга, ни Осирис. Никто. Для всех он был предателем, врагом, пустым местом. И он умирал здесь, в одиночестве, в золотой клетке, которая стала его гробом.