Фараон: Цена Предательства

      Золотой город утопал в траурной тишине. Три бесконечных цикла восхода и заката золотого солнца, три смены двух лун над шпилями дворцов — для Лео Уокера они слились в одну сплошную, пульсирующую серую хмарь, в которой не было ни начала, ни конца. Стены его покоев, некогда казавшиеся ему верхом изящества и роскоши, теперь давили на него со всех сторон, словно плиты древней гробницы, которую запечатали заживо, бросив умирать в полной темноте.       Он лежал на кровати, на которую с таким трудом лег, потратив все свои силы, почти не меняя положения. Тело его превратилось в чужеродную, непослушную оболочку, которая с каждым часом становилась все тяжелее и чуждее. Его ноги оставались безжизненными столбами, вытянутыми под тонким льняным покрывалом — двумя бесполезными придатками к тесту его собственного тела, которые он больше не чувствовал и не мог пошевелить. Пальцы на ногах, которые он когда-то шевелил просто так, от скуки, теперь были для него такими же далекими, как звезды на потолке.       Боль в позвоночнике притупилась, сменившись странным, пугающим ощущением — щекочущим холодом, который медленно, неумолимо поднимался вверх от поясницы к лопаткам, к самому сердцу. Это было похоже на то, как если бы в него медленно вливалась ледяная вода, замораживая тело дюйм за дюймом, превращая его в статую. Он знал, что это значит. Нервы умирали. Часть его тела умирала, и смерть эта ползла все выше, неумолимо, как прилив.       Ребенок не звал на помощь. Не кричал. Он лежал на спине, глядя в потолок, и считал трещины в золотой росписи, которых раньше не замечал. Их было семнадцать. Семнадцать трещин в его собственном золотом гробу.       В ту ночь, на третьи сутки заточения, тишина города была особенно зловещей. Даже обычный шум коридоров — шаги стражников, лязг доспехов, дальние голоса — казалось, замер. Но Лео не спал. Его слух, обострившийся до звериного предела за эти дни изоляции и голода, уловил приглушенный шепот за тяжелой дверью. Двое гвардейцев Аписа, уверенные, что «предатель» либо спит в бреду, либо окончательно сломлен и уже не представляет опасности, не стеснялись в выражениях. Они стояли прямо у засова, и каждое слово, пропитанное злорадством, врезалось в сознание мальчика, как раскаленное клеймо. — Слышал последнее решение Совета? — донесся грубый, сиплый голос первого стражника, того, что с тяжелой алебардой. В голосе его звучало неприкрытое удовольствие от того, что он был посвящен в тайны великих. — Кефер долго мялся, говорят, даже спорил с Гором. Советник сказал, что «милосердие к предателю — это слабость, а слабость правителя губит города». И Золотой фараон сдался. — И что решили? — с жадным, почти животным любопытством спросил второй. — Казнь? Публичная? Я бы посмотрел, как эта земная крыса будет корчиться на эшафоте. — Почти, — первый стражник хмыкнул, понижая голос до заговорщического шепота, но Лео слышал каждое слово, каждый вдох, каждое смачное чмоканье губами. — Вечное изгнание в Темные Земли. Браслет изымут силой — Осирис наконец-то нашел способ «отвязать» артефакт от его никчемного тельца. Говорят, процедура болезненная, может выжечь мальчишке нервную систему полностью, но кому какое дело до боли предателя? Его просто вышвырнут за барьер, без защиты, без магии, без еды и воды. Эксатон заберет его к полудню, не позже. Твари пустыни сожрут его заживо, даже косточек не останется. — А Золотой фараон ? Что сказал ? — Сказал, что «такой фараон Египтусу не нужен». Что кровь Ра не должна течь в жилах труса и предателя. Что он сам сделал свой выбор, когда предал наше доверие.       Слова упали в душу Лео, как капли раскаленного свинца, прожигая насквозь последнюю, еще теплившуюся где-то глубоко внутри преграду. «Такой фараон не нужен». Он закрыл глаза, и перед внутренним взором проплыли лица — Кефер, отворачивающийся от него на Совете, Гор с каменным лицом, приказывающий увести его, как пса. Даже они, те, кто должен был верить, даже они отвернулись.       Он лежал в тишине, и в этой тишине что-то окончательно, бесповоротно оборвалось. Та последняя нить, тонкая, как паутина, которая все еще связывала его с желанием жить, с надеждой на чудо, на то, что кто-то придет, поверит, спасет — лопнула с беззвучным, но физически ощутимым щелчком.       И странное, кристально чистое, почти эйфорическое облегчение разлилось по телу, заглушая даже холод, ползущий вверх по позвоночнику. Всё кончено. Больше не нужно бороться. Больше не нужно доказывать, что ты чего-то стоишь, не нужно ждать, что тебя полюбят или хотя бы примут. Если он — ошибка, если он — позор, если его присутствие оскверняет их великий, сияющий город, то пришло время исправить эту ошибку самым радикальным, самым окончательным способом. Ребёнок не даст Осирису проводить над собой болезненные эксперименты, выжигая нервную систему, не даст ему смотреть, как его «биологическая ошибка» корчится в конвульсиях. Он не даст Апису и Гору стоять у ворот и смотреть, как его, беспомощного, парализованного, вышвыривают в пустыню на съедение тварям. Он умрет здесь. Сам. На своих условиях.       Лео медленно, преодолевая накатывающую волнами тошноту и головокружение, повернул голову к прикроватной тумбе. Каждое движение давалось с трудом, шея затекла, мышцы одеревенели от долгого лежания. На тумбе, среди прочей бесполезной роскоши, стоял кувшин. Тонкое, прозрачное стекло, выдутое в форме лотоса, с изящной ручкой и узким горлышком. Подарок Рамзеса. В те времена, когда мир еще казался Лео добрым, а разведчик — старшим братом, который всегда защитит. Тогда юный фараон еще улыбался, глядя на этот кувшин, и думал о том, какая у него красивая комната, какие прекрасные люди его окружают.       Он протянул руку. Пальцы дрожали, ногти были обломаны и синеваты от холода. Он с трудом обхватил гладкое, прохладное стекло и подтянул кувшин к себе. Сил сидеть не было, даже не пытался приподняться. Он просто положил кувшин на подушку рядом с собой, набрал воздуха в грудь, чувствуя, как ребра, сломанные и сросшиеся кое-как, ноют от напряжения, и с силой ударил стеклом о каменный угол кровати.       Звук был страшным. Пронзительный, визгливый звон разлетелся по комнате, ударился о стены и, казалось, проник сквозь них, в коридор. Лео замер, прислушиваясь, сердце бешено колотилось где-то в горле. Тишина. Стражи за дверью не пошевелились, не спросили, что случилось. Им было плевать. Или они уже ушли, напившись вина в честь скорого изгнания «предателя». Никто не придет.       Он опустил взгляд на разбитый кувшин. Осколки веером разлетелись по покрывалу, некоторые упали на пол, звеня, как похоронные колокольчики. Среди них он выбрал самый длинный, самый острый — узкий, изогнутый треугольник, край которого был острее бритвы, острее меча, острее всех слов, которые ему довелось услышать в этом городе. Стекло слабо мерцало в тусклом свете магических ламп, переливаясь призрачными радужными бликами.       Лео поднес осколок к глазам, рассматривая его. Таким острым стеклом можно было перерезать веревку, можно было защищаться, можно было… Он перевел взгляд на свои запястья. Тонкие, почти прозрачные от недоедания, с выступающими венами, которые пульсировали слабо, словно нехотя. На левом запястье все еще висел Браслет Ра — холодный, молчаливый, потухший. Артефакт, который когда-то казался ему величайшим даром судьбы, теперь был просто куском золота, который Осирис собирался выжечь из его плоти. — Прости, дедушка, — прошептал в пустоту комнаты, обращаясь к тому, кого никогда не знал, чья кровь текла в его жилах, но чья сила так и не стала его собственной. — Я не справился. Я пытался. Правда, пытался. Но я просто… не тот, кого вы ждали.       Он не колебался. Ни секунды. В голове не было ни страха, ни сомнений, ни панических мыслей о том, «правильно ли это». Была только абсолютная, ледяная ясность человека, который принял единственно возможное решение. Ребенок сжал осколок в правой руке, чувствуя, как острый край впивается в кожу ладони, и решительно, глубоко провел им по левому запястью.       Первое движение было резким, безжалостным. Стекло вошло в кожу легко, как нож в масло, разрезая ее поперек, чуть выше пульсирующей голубой вены. Кожа разошлась, обнажая темно-красную, влажную плоть, и из раны мгновенно, толчком, хлынула кровь — густая, темная, почти черная в тусклом свете. Она была горячей, обжигающе горячей, и это было первое настоящее тепло, которое Лео почувствовал за последние три дня. Боль была острой, режущей, но в этой боли было что-то почти приятное — она была настоящей, живой, в отличие от той призрачной, фантомной пустоты, что жила в его ногах.       Он не остановился. Переложил окровавленный осколок в левую руку, пальцы скользили по мокрому стеклу, оставляя кровавые разводы, и повторил движение на правом запястье. Второй разрез был глубже, отчаяннее. Кровь хлынула сильнее, заливая покрывало, капая на пол, растекаясь по белоснежному льну багровыми, неудержимыми реками.       Мальчик откинулся на подушки. Тело вдруг стало невесомым, легким, как пух. Стало тепло. Невероятно, обжигающе тепло, как в тот самый первый день, когда он, ослепленный золотым сиянием, переступил порог портала и впервые почувствовал на лице лучи солнца Ра. Жар разливался по груди, по рукам, поднимался к лицу. Перед глазами поплыли радужные круги, свет ламп начал меркнуть, расплываться, превращаясь в мягкое, золотистое сияние.       Ненависть, предательство, холодные глаза Кефера, торжествующая ухмылка Аписа, ядовитые улыбки Исиды, равнодушный профиль Нейт — всё это начало стремительно отдаляться, съеживаться, превращаться в крошечные, неважные, едва различимые точки на бескрайнем горизонте уходящего сознания. Боль ушла. Холод ушел. Даже та ледяная пустота, что ползла вверх по позвоночнику, исчезла, растворилась в этом тепле. — Теперь… — пробормотал он одними губами, не слыша собственного голоса, чувствуя, как веки наливаются свинцовой тяжестью, как мир вокруг сжимается в узкую, золотую трубу. — Теперь всё… правильно… Я больше не буду… ошибкой…       Рука с осколком безвольно соскользнула с кровати, стекло выпало на пол и разбилось на тысячу мелких, сверкающих осколков. Кровь продолжала течь, медленно, но неумолимо, пропитывая матрас, капая на ковер, растекаясь по полу багровой лужей, которая все ширилась, захватывая все больше пространства. Лео лежал неподвижно, его лицо, белое как мрамор, было спокойным, почти умиротворенным. На губах застыла странная, едва заметная полуулыбка.

***

      Утро наступило с торжественным, пронзительным звоном золотых гонгов, возвещающих начало нового дня. Солнце Египтуса взошло над горизонтом, заливая город своим привычным, безжалостным светом, отражаясь от пирамид и шпилей тысячами ослепительных бликов. Кефер шел по коридору, и его тяжелый плащ из чистого золота развевался за спиной, как крылья гигантского орла. Он не спал всю ночь. Решение об изгнании, которое он вынужден был подписать под давлением Гора и Аписа, далось ему ценой части собственной души. Он чувствовал, что поступает «правильно» как правитель — предатель должен быть наказан, иначе рухнут устои. Но как человек, как тот, кто называл этого мальчика своим наследником, он ощущал себя убийцей. Хуже того — трусом, который не смог защитить того, кого привел в этот мир. — Гор, останься у дверей, — приказал Золотой фараон, когда они подошли к тяжелым, окованным золотом дверям покоев Лео. Его голос был глухим, лишенным обычной властности. — Я сообщу ему сам. Это… это мой долг. — Ты слишком милосерден к нему, Кефер, — сухо отозвался Гор, скрещивая руки на груди. Он стоял, прислонившись к стене, и в его глазах, несмотря на всю его суровость, тоже таилась тень сомнения. Слишком быстрой была расправа, слишком удобной — эта находка в комнате мальчишки. Но приказ был приказом, а правосудие должно быть неумолимым. — Он предал наше доверие. Он украл Сердце Египтуса. Он… — Довольно, Гор, — оборвал его, не оборачиваясь. — Я знаю, что он сделал. Но я также знаю, что он был… что я верил в него.       Он толкнул тяжелые створки и шагнул внутрь. Свет из коридора упал на пол комнаты, и Кефер открыл рот, чтобы произнести слова приговора, которые готовил всю ночь. — Лео, вставай. Совет вынес вердикт, и тебе пора…       Слова застряли в горле Фараона, превратившись в беззвучный, судорожный хрип. Запах. Из глубины комнаты тянулся тяжелый, сладковатый, приторный запах свежей крови. Запах, который Кефер знал слишком хорошо по полям сражений, по телам павших воинов. Но здесь, в мирной тишине жилых покоев, этот запах был чудовищным, неестественным, кощунственным. — Лео?! — голос сорвался на высокую, почти женскую ноту.       Он рванулся вперед, минуя гостиную, врываясь в спальню. И замер, как вкопанный, на пороге.       То, что он увидел, заставило его сердце, бившееся ровно и мощно тысячелетиями, на мгновение остановиться, а потом сжаться в ледяной, болезненный комок. Кровать. Белоснежные льняные простыни, которые он сам приказал постелить для мальчика, чтобы тот чувствовал себя как дома, теперь были залиты кровью. Багровое пятно расползлось по центру огромным, чудовищным цветком, лепестки которого тянулись к краям, пропитывая ткань насквозь, стекая на пол тяжелыми, густыми каплями.       В центре этого кровавого цветка лежал Лео.       Его лицо было белее мрамора, из которого были сложены колонны дворца, белее снега, которого он никогда не видел в этом городе. Губы, еще недавно бледные, теперь посинели, приобретя трупный, фиолетовый оттенок. Веки были сомкнуты, ресницы неподвижны. Его руки, тонкие, исхудавшие, с выступающими костяшками, были безвольно раскинуты в стороны, и запястья… запястья были разрезаны. Две глубокие, страшные раны зияли на каждой руке, края их были разорваны, а из них, уже медленно, вяло, продолжала сочиться темная, густая кровь, последние остатки жизни, покидающей тело.       Рядом с кроватью, на полу, в луже крови, сверкали осколки разбитого стекла. Самый большой из них, покрытый засохшими бурыми разводами, лежал чуть поодаль, как выпавшее из рук орудие убийства. — ЛЕО! — крик Кефера разорвал тишину дворца с такой силой, что, казалось, задрожали золотые стены. Это был не голос правителя, не голос фараона, повелевающего армиями. Это был вопль отца, увидевшего гибель своего ребенка. Вопль, в котором смешались ужас, вина, отчаяние и бесконечная, запоздалая любовь.       Фараон рухнул на колени перед кроватью, не чувствуя, как острые осколки стекла впиваются в его колени, разрезая золотую ткань одежд. Его руки, которые вершили судьбы тысяч, задрожали, когда он прижал их к запястьям мальчика, пытаясь остановить кровь. Ладони мгновенно стали липкими, горячими, красными. Кровь просачивалась сквозь его пальцы, не слушаясь, не останавливаясь, стекая по рукам, капая на пол, на колени, на лицо мальчика. — Нет, нет, нет… — бормотал Кефер, его голос срывался на шепот, на рыдания. — Лео, слышишь меня? Лео! Только не это! Не смей! Ты слышишь?! Я не позволю!       Он надавил сильнее, вдавливая пальцы в раны, чувствуя, как тепло медленно покидает тело мальчика, как кожа под его руками становится все холоднее и холоднее. — Гор! — заорал Кефер, не оборачиваясь, вкладывая в крик всю силу своих легких. — Гор! Сюда! Немедленно!       Советник ворвался в комнату, на ходу обнажая меч, ожидая увидеть врага, наемных убийц Эксатона, кого угодно. Но то, что предстало перед его глазами, заставило его замереть на пороге, не в силах сделать ни шагу. Кефер, великий фараон, непобедимый правитель Египтуса, стоял на коленях в луже крови, прижимая к груди безжизненное тело мальчика. Его лицо, обычно спокойное и величественное, было искажено гримасой ужаса и отчаяния. По щекам текли слезы. — Он… он сделал это сам? — прошептал, и его суровое лицо, никогда не знавшее сомнений, исказилось от ужаса. Меч выпал из его рук, с грохотом ударившись о пол. — Хватай повязки! — прорычал Кефер, и в этом рыке слышалась не власть, а мольба. —Зови всех лекарей! Он ледяной, Гор! Он почти не дышит! Живо!       Советник сорвался с места, вылетел в коридор, что-то крича, зовя на помощь, но вдруг его звук его голоса затих , послышался глухой удар. Гор на адреналине влетел со всей силы в стену и упал ,мгновенно потеряв сознание . А Фараон остался на коленях, прижимая к себе мальчика,он ничего не слышал, был в своем мире. Но вдруг Правитель подхватил его на руки, прижимая к груди, пытаясь передать ему свое тепло, свою жизнь. Тело Лео было пугающе легким, слишком легким — исхудавшим до костей, лишенным сил. Голова мальчика безвольно откинулась назад, открывая тонкую, как стебель, шею, на которой едва заметно, едва ощутимо пульсировала жилка. Живой. Еще живой. Но насколько?       Кефер выпрямился, поднимая Лео на руки. И в этот момент он впервые заметил, как странно, неестественно висят ноги подростка. Они болтались, как маятники, как две тряпичные куклы, не делая ни малейшей попытки напрячься, не пытаясь найти опору, не реагируя на движение. Кефер замер на секунду, вглядываясь в безжизненные конечности, но времени не было. Кровь продолжала сочиться сквозь его пальцы, и каждая секунда была на счету.       Фараон бежал по коридорам дворца, прижимая к груди окровавленное тело. Его золотые одежды были залиты красным, руки по локоть в крови, лицо искажено болью и страхом. Золотые воины, слуги, члены Совета — все расступались перед ним, в ужасе глядя на окровавленного «предателя» на руках у своего господина. Кровь Лео капала на золотой пол, оставляя за собой длинный, багровый след, который, казалось, невозможно будет смыть ничем. Этот след останется здесь навсегда, въевшись в золото, как память о том, что они натворили.       Исида, стоявшая на балконе с кубком вина, увидев эту картину, побледнела и выронила кубок, который с грохотом покатился по плитам. Сет, выглянувший из-за колонны, почувствовал, как внутри у него все похолодело — его шутка, его месть, его изящная интрига вдруг обернулась чем-то чудовищным, что он не мог контролировать. Маат, наблюдавшая за происходящим с высоты своих покоев, впервые за тысячелетия почувствовала, как ее хваленые весы истины качнулись в другую сторону. — Прочь с дороги! — ревел Кефер, снося плечом двери лаборатории Осириса. Двери, сделанные из векового дерева, окованного золотом, с треском распахнулись, едва не слетев с петель.       Осирис работал над очередным свитком, изучая древние тексты о способах извлечения артефактов, когда Фараон ворвался к нему. Он поднял голову, готовый разразиться гневной тирадой о том, что его лаборатория — не проходной двор, но слова замерли на его губах, когда он увидел Кефера. Фараон стоял на пороге, весь в крови, держа на руках безжизненное тело мальчика. Белое лицо Лео, синие губы, безжизненно свисающие руки, из запястий которых все еще сочилась кровь.       Осирис мгновенно отбросил свою привычную холодную отстраненность. В одно мгновение он смахнул свитки на пол, освобождая белую каменную плиту. — На стол! Живо! — скомандовал он, указывая на плиту, и его голос, обычно сухой и бесстрастный, теперь звенел сталью приказа.       Кефер осторожно, почти благоговейно, положил Лео на плиту. Голова мальчика безвольно мотнулась, руки упали по бокам, оставляя на белом камне кровавые разводы. Фараон отступил на шаг и вдруг почувствовал, что его ноги подкашиваются. Он оперся о стену, глядя на Осириса, который уже склонился над телом, лихорадочно накладывая жгуты на предплечья, выше разрезов. Его пальцы, обычно такие неторопливые и методичные, двигались с невероятной скоростью, накладывая магические печати, создавая голографические экраны, отслеживающие пульс и давление. — Он потерял слишком много крови, — шептал врач, его голос был напряжен, сосредоточен. — Слишком много. Организм в состоянии глубокого геморрагического шока. Сердце… — он склонил голову, прислушиваясь, прижал пальцы к тонкой шее мальчика. — Сердце едва бьется. Я не слышу его почти.       Он наложил последнюю печать, останавливающую кровотечение, и кровь наконец перестала сочиться из ран. Но лицо Лео оставалось мертвенно-бледным, пульс — нитевидным, едва ощутимым. — Переливание, — бросил Осирис через плечо, обращаясь к вошедшему Гору. — Нужна свежая кровь. Группа… у него редкая группа, человеческая. Я должен проверить.       Он протянул руку над телом, и в воздухе замерцал голографический экран с медицинскими показателями. Осирис работал быстро, вводя магические катетеры, подключая системы жизнеобеспечения. И вдруг, когда его взгляд упал на спину мальчика, его руки замерли. — Что это? — спросил он вслух, ни к кому не обращаясь.       Кефер шагнул ближе, вглядываясь. Осирис только что разрезал одежду Лео, чтобы проверить состояние внутренних органов, и теперь на спине мальчика, чуть ниже лопаток, открылся огромный, багрово-синий кровоподтек, расползающийся по всему позвоночнику. Кожа вокруг была воспалена, опухшая, горячая на ощупь. И под этой кожей, если присмотреться, чувствовалась неестественная, проваливающаяся впадина.       Осирис замер. Его лицо, только что сосредоточенное и напряженное, вдруг стало абсолютно неподвижным. Он медленно провел рукой, активируя глубинный сканер, и над телом Лео вспыхнула полноцветная голографическая проекция его скелета. Позвоночник, ребра, тазовые кости — всё было видно как на ладони.       В районе поясничного отдела, между третьим и четвертым позвонками, проекция показывала страшную, зияющую черную пустоту. Третий позвонок был раздроблен на множество мелких осколков, некоторые из которых сместились и вонзились в окружающие ткани. Четвертый был треснут, едва держался. Спинной мозг, который должен был проходить через этот канал, был перебит — на проекции он выглядел как разорванный кабель, от которого в разные стороны тянулись оборванные нервные волокна, похожие на нити распустившейся ткани.       Тишина в лаборатории стала абсолютной. Даже Гор, который к этому моменту уже очнулся, стоявший в дверях, замер, не в силах вымолвить ни слова. — Боги Египтуса… — выдохнул Осирис, и в этом выдохе не было ни его обычной холодности, ни научного любопытства. Только ужас. Чистый, неприкрытый ужас перед тем, что он увидел. — Боги…       Он медленно обернулся к присутствующим. Его глаза, обычно такие бесстрастные и равнодушные, теперь горели яростным, осознанным гневом, который он даже не пытался скрыть. — Кто это сделал? — спросил Главный врач, и голос его был тихим, но в этой тишине он звучал как приговор. — Кто. Это. Сделал?       Фараон шагнул вперед, не понимая, глядя на экран, на эту страшную картину раздробленных костей и разорванных нервов. — О чем ты, Осирис? — спросил он, и голос его дрожал. — Что это? Что с ним? — Позвоночник, — ученый указал на проекцию, и его палец, обычно такой уверенный, дрожал. — Удар колоссальной силы о тупой предмет. Каменный выступ, угол колонны, что-то подобное. Спинной мозг практически перебит. Раздробленные позвонки. Внутреннее кровотечение, которое началось три дня назад и до сих пор не остановлено. — Он поднял глаза на Кефера, и в его взгляде было нечто, чего фараон никогда раньше не видел — обвинение. — Этот мальчик… Лео Уокер… не мог ходить все эти дни. Он был парализован. С того самого момента, как получил эту травму. Три дня, Кефер. Три дня он лежал на этой кровати с перебитым позвоночником, и никто… никто не пришел к нему.       Осирис перевел взгляд на запястья Лео, на глубокие, страшные разрезы. — Он не мог ходить, — повторил он, и голос его дрогнул. — Он не мог даже дойти до двери, чтобы позвать на помощь. Он лежал здесь, в темноте, один, парализованный, и ждал. А вы… вы пришли сегодня, чтобы объявить ему об изгнании. Чтобы вышвырнуть его в пустыню на съедение тварям. Беспомощного. Прикованного к постели.       Кефер покачнулся, как от удара. Его лицо, только что искаженное ужасом, стало пепельно-серым. Он опустил глаза на руки, все еще залитые кровью Лео, на свои пальцы, которые он прижимал к ранам мальчика, пытаясь остановить кровь, которую сам же и пролил своим бездействием. — Три дня… — прошептал он, не веря. — Три дня он был здесь… один…       Гор, стоявший у двери, схватился за косяк, чтобы не упасть. Его лицо, всегда такое суровое и непроницаемое, было мертвенно-бледным — Апис, — голос Кефера был едва слышен, но в нем звучала такая ледяная, бездонная ярость, что даже Осирис вздрогнул. — Он сказал, что он был в порядке. Апис лично отвел его в покои.       Он медленно поднял глаза от окровавленных рук, и в его взгляде горело то, что делает фараонов бессмертными в легендах и чудовищами в истории. Не гнев. Не ярость. Приговор. — Апис солгал мне, — тихо, страшно сказал Кефер. — Апис сломал его. А Апис… — он перевел взгляд на безжизненное лицо Лео, на его синие губы, на его исхудавшее, изломанное тело, — Апис убил его.       Он шагнул к столу, протянул руку и коснулся холодного, мраморного лба мальчика. — Но он не умрет, — сказал Кефер, и в его голосе зазвенела сталь, которую не видели в нем тысячу лет. — Ты слышишь меня, Лео Уокер? Ты не умрешь. Я не позволю. Я вытащу тебя с того света, если понадобится. Отдам свою кровь, свою силу, свою жизнь. Но ты не умрешь. Потому что ты — мой наследник. Ты был им с первого дня. А я… я был слепым, глухим идиотом, который не увидел, что его сына убивают прямо у него на глазах.       Он сжал кулаки, и кровь ребёнка, все еще не смытая, капала с его пальцев на белый камень. — Когда он очнется, — сказал Кефер, ни к кому не обращаясь, глядя на бледное, спокойное лицо мальчика, — когда он очнется, я верну ему всё. Честь. Место в Совете. А тем, кто это сделал… тем я верну сполна.       Он повернулся к Гору — Найди мне Аписа, — приказал фараон. — Немедленно. И Сета. И Исиду. И всех, кто стоял и смотрел, как умирает мой сын. Пусть соберутся в тронном зале. Я хочу посмотреть им в глаза. Я хочу посмотреть в глаза тем, кто называл себя воинами и богами, но оказался трусливее, чем этот умирающий мальчик.       Он снова склонился над Лео, взял его холодную, безжизненную руку в свои, все еще покрытые его кровью. — Держись, маленький, — прошептал он, и слеза скатилась по его щеке, падая на белое, спокойное лицо мальчика. — Держись. Твоя война закончилась. Теперь моя начинается