МИЛЛИМЕТР ТИШИНЫ МЕЖДУ НАМИ, ДЛИНОЮ В ТЫСЯЧУ ЛЕТ

***

10:00. Кабинет мэра. Ровно. Реджина смотрела на стрелки часов и ненавидела себя за то, что смотрит. На столе — две чашки. Кофе тарразу, заваренный идеально. Она проверила температуру воды в 9:45. Переставила чашки на сантиметр левее в 9:52. Поправила воротник блузы в 9:58. «Я просто хочу, чтобы всё было профессионально». Она не врала себе. Она просто не договаривала. Дверь открылась ровно в 10:00. — Я не опоздала, — сказала Эмма.

И Реджина забыла, как дышать.

***

Бежевое пальто — мягкое, струящееся, длиной до середины икры. Расстёгнуто, открывает чёрную облегающую водолазку, которая обнимает каждый изгиб тела — не вызывающе, но абсолютно, безжалостно честно. Высокие сапоги без каблука, из мягкой чёрной кожи, обхватывают стройные икры. Волосы распущены — светлой волной спадают на плечи, пахнут дождём и чем-то тёплым. И лицо. Лёгкий, почти незаметный макияж. Тени, делающие зелёные глаза ещё глубже, ещё опаснее. Губы — чуть тронуты прозрачным блеском. «Она знает, — пронеслось в голове Реджины. — Она знает, как выглядит. И она знает, что я это вижу». — За выдающуюся пунктуальность полагается медаль, — Эмма улыбнулась, закрывая дверь. — Или хотя бы грамота. — В Сторибруке строгая бюджетная политика, — Реджина жестом указала на стул. — Придётся довольствоваться кофе. Эмма села. Пальто скользнуло с плеч, повисло на спинке стула. Водолазка. Длинные пальцы. Платиновое кольцо на среднем. И на шее — тонкая цепочка с крошечным лебедем на голове которого корона, спрятавшимся в вырезе ворота. Реджина заметила это сразу. Украшение было старым — она видела такие вещи в антикварных каталогах, редкая платина, ручная работа. Оно не кричало о себе. Оно ждало, когда его увидят. — Кофе, — Реджина подвинула чашку. — Тарразу. Заваривала сама. — Вы балуете меня, мэр Миллс. — Я инвестирую в качественный ресурс. Эмма взяла чашку. Поднесла к губам, сделала глоток — и замерла. — Горячий, — сказала она. — Обжигающий. — Ты против? — Реджина приподняла бровь. — Нет, — Эмма смотрела на неё поверх чашки. В её зелёных глазах плескалось что-то тёплое. — Я люблю горячий. Очень. Спасибо. Реджина отвела взгляд. Её пальцы дрогнули на собственной чашке. — Не за что, — сказала она. — Кофе должен быть горячим. Иначе какой смысл. — Конечно, — согласилась Эмма. И сделала ещё глоток. На Реджине сегодня был тёмно-вишнёвый костюм-двойка. Жакет с мягкими лацканами, идеально сидящий по фигуре, подчёркивающий талию. Блуза под ним — шёлковая, цвета слоновой кости, с крошечными перламутровыми пуговицами у горла. Волосы уложены в мягкую волну. Украшения. Эмма заметила их сразу — и не могла отвести взгляд. Золото. Тёплое, мягкое, без холодного блеска серебра. Серьги-капли с тёмными гранатами, переливающиеся в утреннем свете. Тонкая цепочка на шее — едва заметная, с крошечной подвеской в виде веточки. Кольцо на правой руке — массивное, старинное, с глубоким синим камнем, в тонкой золотой оправе. Всё из одного комплекта. Всё — золото. «Она предполагает, что серебро причиняет мне боль, — подумала Эмма. — И она выбрала золото. Не нарочно. Просто… выбрала». Мысль была тёплой и опасной. Эмма спрятала её под улыбку. — Хороший костюм, — сказала она. — Цвет тебе идёт. — Я знаю, — Реджина отпила кофе. — Поэтому и выбрала. Стервозно. Изумительно. Эмма почувствовала, как уголки губ предательски дрогнули. — Скромность тебя никогда не украшала, — заметила она. — Меня украшает качественная ткань и идеальная посадка, — парировала Реджина. — Скромность оставим тем, кому нечем больше гордиться. Эмма сделала глоток кофе, пряча улыбку в чашку. «Заводит, — подумала она. — Осознанно. Каждым словом». Она не подала виду.

***

10:07. Запахи. Кофе пах цитрусом и шоколадом. Но сквозь него — тоньше, глубже — пробивалось другое. Реджина вдохнула, неосознанно, когда Эмма наклонилась к чашке. И замерла. Запах Эммы переменился. Исчезла резкость озона, тяжесть старой кожи. Теперь это было что-то иное — корица, свежесть леса после дождя, влажная хвоя и мокрая кора. И что-то ещё, неуловимое, чисто Эммино — тёплое, глубокое, древнее. Запах, в который хотелось вдохнуть ещё раз. И ещё. Эмма тоже почувствовала это. Она подняла глаза — и вдохнула. Запах Реджины больше не был просто полынью и сандалом. Теперь это было красное яблоко — свежее, только что сорванное с ветки, с лёгкой вишнёвой кислинкой. И что-то ещё, чисто Реджинино — терпкое, сладкое, пьянящее. Запах, от которого перехватывало дыхание. — Ты пользуешься новыми духами? — спросила Эмма. — Нет, — Реджина смотрела на неё. — А ты? — Нет. Тишина. Они обе знали, что это неправда — и одновременно правда. Запахи не были куплены в магазине. Они просто… были. Всегда. Просто раньше никто не вдыхал их так глубоко. Реджина отвела взгляд первой. Но перед этим — всего на секунду — её глаза задержались на губах Эммы. Эмма заметила. Она сделала глоток кофе, чтобы скрыть улыбку. «Снова, — подумала она. — Ты снова смотришь». Она не сказала ничего.

***

10:17. Карта. — Вчерашняя ночь, — Реджина вернула разговор в деловое русло. — Нам нужно поговорить. Эмма кивнула. Она потянулась к своей сумке — чёрной, из мягкой кожи, и вынула свёрток. Реджина наблюдала за её движениями. Эмма двигалась экономно, без лишней суеты — каждое движение было выверенным, отточенным. Реджина поймала себя на том, что снова смотрит на её руки. Сильные, длинные пальцы. Платиновое кольцо. Лебедь с короной, на шее. Она заставила себя перевести взгляд на стол. Эмма развернула карту. Реджина замерла. Это была карта Сторибрука. Но не та, что продавалась в сувенирных лавках. Эта карта была живой. На ней светились линии — тонкие, едва заметные, серебристо-зелёные. Они пересекали улицы, огибали здания, уходили под землю и снова выныривали на поверхность. Некоторые пульсировали слабо, другие горели ровным, спокойным светом. И в центре, там, где стояла ратуша, билась точка — яркая, живая. — Что это? — голос Реджины сел. — Город, — тихо сказала Эмма. — Каким я его вижу. Она провела пальцем над картой — не касаясь, но линии отзывались на её движение, начинали мерцать ярче. — Старые пути. Места силы. Узлы, где энергия поднимается ближе к поверхности. — Её палец остановился у порта. — Здесь был сосуд. Видишь? Тёмное пятно. Реджина увидела. В районе старого угольного пирса линия была прервана, обуглена, залита чернотой, которая медленно, очень медленно светлела. — Ты это сделала, — сказала она. — Мы, — поправила Эмма. — Ты дала мне прикрытие. Она не смотрела на Реджину. Её пальцы продолжали двигаться над картой, указывая на другие точки. — Здесь, у старого маяка — естественный разлом. Его можно использовать как якорь защиты, если найти ключ. Здесь, в лесу за городом — возможно, один из артефактов-стражей. Я чувствую его, но не могу точно определить место. Здесь… Она замолчала. Её палец замер над восточной окраиной города, где линии сплетались в тугой, болезненный узел. — Что там? — спросила Реджина. — Я не знаю, — голос Эммы стал напряжённым. — Но это новое. Этого не было месяц назад. Кто-то… ищет. Бурит. Пытается пробиться. — Кто? — У меня есть имя. — Эмма подняла на неё глаза. — Морвен. Так его называют в старых архивах. Он не коллекционер — он охотник за реликвиями. Не за силой, не за артефактами. За ключами. — Ключами к чему? — К тому, что похоронено здесь. Под Сторибруком. — Эмма помолчала. — Я не знаю точно, что именно. Знаю только, что оно древнее. И что он ищет его очень давно. Реджина смотрела на карту. На тугой, пульсирующий узел под восточной окраиной. — И он близко, — тихо сказала она. — Да, — Эмма кивнула. — Ближе, чем нам бы хотелось. Пауза. Реджина смотрела на линии, на тёмные пятна, на пульсирующие узлы. Потом перевела взгляд на Эмму. — Ты знаешь, как его остановить? — Пока нет. Но я узнаю. — Сколько времени тебе нужно? — Неделя. Может, меньше. — У тебя есть три дня, — Реджина сказала это ровно, будто речь шла о сдаче отчёта. — В пятницу вечером я хочу знать, с чем мы имеем дело. Эмма смотрела на неё. В её зелёных глазах мелькнуло что-то — не удивление, не раздражение. Уважение. — Хорошо, — сказала она. — Три дня. Реджина кивнула. Её взгляд снова упал на губы Эммы. Эмма заметила. Уголок её губ дрогнул. — Ты смотришь на меня, — тихо сказала она. — Я слушаю, — ответила Реджина. — Нет, — Эмма покачала головой. — Сейчас ты не слушаешь. Реджина отвела взгляд. Её пальцы сжали ручку. — Ты слишком много себе позволяешь, — сказала она. — А ты — слишком мало, — парировала Эмма. Тишина. Звенящая, тягучая, опасная. — Кофе остывает, — наконец сказала Реджина. Эмма посмотрела на свою чашку. Поднесла к губам, сделала глоток. — Я пью холодный, — сказала она. Реджина замерла. — Ты сказала, что любишь горячий. — Люблю, — Эмма смотрела на неё поверх чашки. — Очень. Обжигающий. Только так. — А это? — Реджина кивнула на чашку. — Это — другое. — Почему? Эмма помолчала. Её пальцы гладили край фарфора. — Потому что ты заваривала, — сказала она. — Потому что ты думала об этом, пока я ехала через весь город. Потому что ты поставила чашку на стол за пятнадцать минут до моего прихода, чтобы кофе настоялся, но не остыл окончательно. Реджина смотрела на неё, не дыша. — Я не… — начала она. — Да, — перебила Эмма. — Ты не думала. Ты просто сделала. Поэтому я выпью любой. Даже холодный. Она сделала ещё глоток. — Особенно холодный, — тихо добавила она. Реджина молчала. Внутри неё что-то дрожало, ломалось, собиралось заново. — Это просто кофе, — сказала она наконец. — Нет, — Эмма покачала головой. — Не просто.

***

11:03. У окна. Реджина встала и подошла к окну. Ей нужно было отвлечься, отдышаться, собрать рассыпающийся контроль. За стеклом моросил дождь. Сторибрук тонул в серой дымке, огни на главной площади зажглись раньше времени. — Красивый, — тихо сказала Эмма. Она не двигалась с места, оставаясь у стола. — Ваш город. Даже в такую погоду. — Он не мой, — Реджина смотрела на дождь. — Я просто за него отвечаю. — Это одно и то же. Реджина не ответила. За её спиной было тихо — Эмма не подходила. А потом — лёгкий скрип паркета. Дыхание. Тепло. Эмма подошла сзади. Не касаясь. Почти. Расстояние в ладонь, не больше. Реджина чувствовала её присутствие каждой клеткой кожи, каждым волоском на затылке. Запах корицы и мокрого леса заполнил пространство между ними. — Смотри, — голос Эммы был низким, почти шёпотом. — Вон там, у причала. Видишь? Реджина смотрела туда, куда указывала Эмма. Серый дождь, серые волны, серые камни. — Я ничего не вижу. — Там раньше стоял старый маяк, — сказала Эмма. — Его снесли в двадцатых. Но фундамент остался. И под ним — тот самый разлом. Она говорила о маяке. О магии. О защите города. Но её голос — низкий, тягучий — говорил о другом. — Эмма, — сказала Реджина. — Да? — Ты стоишь очень близко. Пауза. Тепло за спиной не отодвинулось. — Да, — тихо сказала Эмма. — Стою. Реджина смотрела на дождь. Её сердце билось где-то в горле. — Почему? — спросила она. Эмма не ответила сразу. Реджина слышала её дыхание — ровное, спокойное, но чуть более частое, чем минуту назад. — Потому что здесь теплее, — наконец сказала Эмма. — У окна. Это было не то, о чём Реджина спрашивала. И они обе это знали. Реджина медленно, очень медленно повернула голову. Эмма была так близко, что она видела каждую ресницу, каждую крапинку в зелёных глазах. — От машины до двери — двадцать шагов, — сказала Реджина. — Ты говорила. — Да. — Но подъехать можно ближе. — Можно. Пауза. Дождь стучал по стеклу. — Ты хотела промокнуть? — спросила Реджина. — Я хотела идти, — сказала Эмма. — Не спешить. Реджина смотрела на неё. Внутри неё что-то дрожало, плавилось, теряло форму. — Почему? — Потому что когда спешишь, перестаёшь замечать. — Что замечать? — Дождь. — Эмма улыбнулась уголком губ. — Запах яблок у твоего дома. Что кофе ждёт ровно в десять, и кто-то его заваривал с особой тщательностью. Реджина смотрела на её губы. «Один миллиметр, — подумала она. — Всего один метр, и всё изменится». Она не двинулась. Эмма тоже. Дождь стучал по стеклу. Где-то внизу сигналила машина. Жизнь города продолжалась, не зная, что здесь, у окна, время остановилось. — Мне нужно идти, — сказала Эмма. Её голос был ровным. Но в зелёных глазах плескалось что-то, чему Реджина не смела дать имя. — Да, — Реджина отвернулась к окну. Её пальцы дрожали. — У тебя три дня. — Я помню. Шаг назад. Ещё один. Тепло за спиной исчезло, и это было почти физически больно. — Эмма. Эмма замерла у двери. Реджина не оборачивалась. Она смотрела на дождь, на серый город, на своё отражение в стекле — бледное, с расширенными зрачками. — Будь осторожна, — сказала она. Пауза. — Всегда, — тихо ответила Эмма. Дверь закрылась. Реджина стояла у окна, глядя, как фигура в бежевом пальто пересекает площадь. Она села в чёрный Nissan с жёлтыми молниями на боках. Мотор взревел, и машина исчезла в серой дождевой дымке. Реджина поднесла пальцы к губам. «Один миллиметр», — подумала она. Она всё ещё чувствовала запах корицы и мокрого леса. Он въелся в кожу, в волосы, в лёгкие. «Всего ОДИН миллиметр».

***

15:47. Кабинет мэра. Сообщение. «Морвен. Три дня. Я найду его». Реджина смотрела на экран. Её пальцы дрожали. «Найди. И возвращайся», — напечатала она. Стёрла. «Будь осторожна». Стёрла. «Три дня. Не опаздывай». Отправила. Ответ пришёл через минуту: «Никогда». Реджина отложила телефон. Посмотрела на карту. На тугой, пульсирующий узел под восточной окраиной. Морвен ждал за горизонтом. Город спал, не зная, что над ним нависла тень. Но Реджина думала не об этом. Она думала о женщине, которая не спешила под дождём.

И о миллиметре, который остался между ними.