Дикая магия

Зелье уменьшения. В классе стоял привычный гул — десятки голосов, звон ложек о стенки котлов, шипение огня под горелками. Всё это смешивалось в тот особенный шум подземелий, к которому одни привыкали за неделю, другие не привыкали никогда. Воздух был плотным, влажным, пахнущим травами и металлом — запах, который въедался в мантии и волосы и держался до самого вечера. Гренория работала молча, не отвлекаясь. Её рука двигалась ровно, выверенно, словно не она управляла ложкой, а ложка сама знала траекторию. Смоква была нарезана идеальными кубиками — каждый ровно в четверть дюйма, как требовал рецепт. Корень мандрагоры растёрт в пасту без единого комочка. Вода доведена до нужной температуры и держалась на ней, не колеблясь. Раствор в её котле был прозрачным. Ни мути, ни осадка, ни малейшего отклонения от эталона, который описывался в учебнике как высший класс. Свет факела проходил сквозь жидкость, не искажаясь, и на дне играли золотистые блики. Она знала это, ещё не проверив. Просто чувствовала — как чувствуют правильный ритм. Снейп подошёл бесшумно — как всегда. Тень от его мантии упала на котёл, и на миг Гренории показалось, что даже раствор замер, ожидая приговора. Поверхность жидкости стала идеально гладкой, без единой ряби. Он смотрел долго. Очень долго. Его тёмные глаза изучали содержимое котла с тем особым, ничего не упускающим вниманием, от которого у большинства учеников начинали дрожать руки. — Удовлетворительно, — произнёс наконец. Не «превосходно». Не «отлично». Даже не «хорошо». Удовлетворительно. Слово упало в гуле класса и почему-то перекрыло все остальные звуки. Гермиона, сидевшая через две парты, резко подняла голову. Её перо замерло в воздухе, и капля чернил сорвалась с кончика, упав на пергамент маленькой чёрной кляксой. Она даже не заметила. — Простите, профессор. В классе мгновенно стало тише — так тихо, что стало слышно, как шипит огонь под котлом. Снейп даже не смотрел в её сторону. — Мисс Грейнджер. — Если она варит лучше всех в классе, сколько ещё вы собираетесь её «подтягивать»? Класс замер. Казалось, даже огонь перестал шипеть. Невилл застыл с ложкой в руке, Парвати прижала ладонь ко рту, Симус медленно опустил нож. Малфой, сидевший через ряд, медленно растянул губы в предвкушающей ухмылке. Его глаза заблестели — сейчас начнётся представление. Он чуть откинулся на стуле, скрестив руки на груди, как зритель в первом ряду театра. Рон тихо, едва слышно выдохнул: — Ох, зря... Снейп медленно, очень медленно перевёл взгляд на Гермиону. Его лицо оставалось неподвижным, но воздух вокруг, казалось, стал плотнее, холоднее. Температура в классе упала на несколько градусов — или так только казалось. — Минус двадцать баллов Гриффиндору, — произнёс он ровно. — За что?! — Гермиона вскочила, забыв о субординации. Стул с грохотом отъехал назад. — За обсуждение моих методов оценки в присутствии класса. — Но это несправедливо! — Голос Гермионы дрожал от возмущения, щёки её пылали. — Её зелье безупречно! Вы сами только что сказали! Любой, у кого есть глаза, видит, что оно лучше всех в классе! — Безупречно технически, — поправил Снейп, и в его голосе появилась та особенная, ледяная интонация. — Но не интеллектуально. Он повернулся к Гренории. Теперь они смотрели друг на друга — она снизу вверх, он сверху вниз, и между ними, казалось, искрил сам воздух. — Вы следуете рецепту, мисс Спеллман. Вы не понимаете, что варите. Гренория почувствовала, как пальцы, сжимающие ложку, начинают нагреваться. Огонь изнутри начал подниматься резко, будто прорвало вулкан. Дерево ложки стало тёплым, потом горячим. — Я понимаю структуру, — сказала она. Взгляд у неё ни на секунду не дрогнул. Гренории уже надоело, что Снейп придирается к ней постоянно и по каждому поводу. — Тогда объясните, почему вы добавили смокву на три секунды раньше, чем требуется? Она замолчала, в голове проносились сотни книг и мыслей, но ответа на этот вопрос не было. Она делала так, как делала всегда. Как было написано в книге. Как привыкла. В Колдотворце их учили: рецепт — это закон. Думать и продумывать что-то новое нужно только тогда, когда всё изучено и понято, но не на третьем курсе. Он продолжал, и его голос резал, как скальпель: — Потому что вы спешили закончить первой. Потому что скорость для вас важнее понимания. Потому что вы хотите, чтобы ваше зелье выглядело идеальным, а не было идеальным. Малфой тихо фыркнул, довольно потирая руки. Крэбб и Гойл захихикали, как по команде. — Амбиция, мисс Спеллман, — добавил Снейп, — плохой заменитель анализа. Особенно когда речь идёт о зельях, которые могут убить. Гермиона не выдержала. Она вскочила снова, хотя Рон пытался удержать её за рукав. — Она делает больше, чем половина класса вместе взятая! Вы не имеете права... Снейп, не повышая голоса, перебил её: — Именно поэтому, мисс Грейнджер, я требую от неё больше. Именно поэтому. Он выдержал паузу. Тяжёлую, плотную. И добавил, глядя прямо в глаза Гермионе: — Минус десять баллов за дальнейшее вмешательство. Гермиона побледнела. Села. Уткнулась взглядом в свой котёл, где зелье уже начало менять цвет с изумрудного на болотный — она забыла помешать его вовремя. А Снейп уже пошёл дальше, оставляя за собой шлейф тишины и холода. Его мантия взметнулась, и через секунду он уже склонился над котлом Невилла, который, судя по запаху, снова что-то подпалил.

***

Тем же вечером в гостиной Гриффиндора Гермиона всё ещё кипела. Она мерила шагами ковёр перед камином, и её жесты становились всё шире, голос — всё громче. Живоглот, спавший на ковре, недовольно поднял голову и перебрался на кресло, подальше от её ног. — Он специально тебя давит! — шипела Гермиона, сверкая глазами. В свете камина её волосы казались почти огненными. — Я видела! Ему не важно, какое у тебя зелье — он всегда найдёт, к чему придраться! Это не педагогика, это... это садизм какой-то! Гренория хотела бы так же сейчас ходить в ярости, но из-за дара не могла, однако полностью поддерживала Гермиону. Снейп постоянно не давал ей покоя: ни на их личных занятиях, ни на зельях. Ни разу в жизни она не видела, чтобы педагог выражал похвалу через усложнение задач и занижение оценок. Мотивация работать стремилась всё ниже и ниже с каждым уроком. Однако одно было правдой: Снейп задел то, на что у неё не было ответа. В прошлой школе её часто хвалили за трудолюбие, возможно, это и остановило её развитие. — Он сказал, что я работаю впустую, — тихо ответила она. — Это неправда! — Гермиона резко остановилась, развернулась на каблуках. — Ты варишь лучше всех на курсе! Даже лучше некоторых старшекурсников! Я видела твои зелья — они идеальны! — Частично правда. Гермиона замерла, открыла рот, чтобы возразить, но Гренория продолжила, не давая ей вставить слово: — Я действительно не знаю, почему добавила смокву раньше. Я делала, как в книге. Как всегда делала. А он спросил — и я не смогла ответить. Потому что не понимаю. Я просто... повторяю. Как попугай. Рон, развалившийся в соседнем кресле, нахмурился. Его рыжие брови сошлись к переносице. — Если бы меня так давили, я бы... — Ты бы взорвался, — сухо заметил Гарри, сидевший на подлокотнике. В руках он вертел снитч — просто так, по привычке, не глядя на него. Гренория криво усмехнулась. Уголок её губ дрогнул. — Я уже. Гарри посмотрел на неё внимательнее. В его зелёных глазах мелькнуло понимание — то редкое чувство, когда встречаешь кого-то, кто знает, каково это: когда от тебя постоянно ждут чего-то, а ты не знаешь, чего именно. Когда ты сам не знаешь, кто ты.

***

Несколько следующих недель превратились в полосу испытаний. Снейп, казалось, поставил себе целью придираться к каждому движению Гренории. На зельях — к тому, как она держит ложку, как помешивает, когда добавляет ингредиенты. На уроках контроля магии — к тому, как дышит, как реагирует на его замечания, как пытается сдержать стихию. Однажды, проходя мимо её котла, он заметил: — Ложку вы держите так, будто собираетесь взбивать сливки, а не работать с реагентом, способным растворить кость. Ваше запястье слишком расслаблено. Контроль начинается с того, как вы держите инструмент. В другой раз, когда она помешивала зелье против фурункулов: — Вы снова перемешиваете по инерции. Это не кухня, мисс Спеллман. Здесь каждое движение имеет значение. Каждый поворот ложки меняет структуру зелья. Вы мешаете, как будто вам скучно. На уроке контроля, когда она пыталась удержать пламя свечи на ладони: — Ваше дыхание сбивается каждые двенадцать секунд. Вы не замечаете этого, но пламя замечает. Оно реагирует на каждый ваш выдох. Дышите ровно — или не дышите вообще. Иногда казалось, что он придирается к самому факту её существования. К тому, как она стоит, как смотрит, как молчит. При этом зелья получались. Всегда. Чистые. Ровные. Идеальные. Ни вспышек, ни нестабильности, ни осадка. Пламя на ладони горело ровно, не колеблясь. Воздух вокруг неё был спокойным. Именно поэтому его комментарии раздражали сильнее всего. Если всё работает — зачем это? Зачем эти бесконечные придирки, эти «удовлетворительно», эти замечания про запястье и дыхание? В какой-то момент эта мысль перестала быть вспышкой злости и превратилась в холодный, спокойный вывод. Она не хотела проводить время с человеком, который с ледяным упорством повторял, что она ничего не делает правильно. Который видел в ней только ошибки, только недостатки, только то, что нужно исправить. Если она действительно «ничего не делает», как он утверждает, — тогда зачем вообще стараться? Зачем тратить часы в холодных подземельях, если результат всегда один и тот же? Ей показалось это прекрасным решением. Простым. Логичным. Освобождающим. В Колдотворце всё было иначе. Гренория часто вспоминала это теперь, когда сидела над котлом в подземельях Хогвартса, вдыхая запах трав и металла. Воспоминания приходили сами — яркие, живые, пахнущие прелой листвой и свободой. В Колдотворце занятия зельями выстраивались не вокруг котла. Они начинали с поля. С лесной кромки, где трава была выше колена и пахла мёдом и полынью. С влажной земли, в которую можно было запустить пальцы и почувствовать, как она дышит. С рассвета, когда туман ещё лежал в низинах и первые лучи солнца пробивались сквозь ветви старых елей. Директор Кощей мог стоять рядом с кустом обычной, на первый взгляд, травы и говорить почти шёпотом, словно объяснял не ученикам, а самому растению: — Прежде чем варить зелье, нужно понять, что вы варите. Ингредиент — это не предмет. Это история. Он рос, впитывал солнце и дождь, боролся с ветром, умирал зимой и возрождался весной. Вы должны знать эту историю, прежде чем бросить его в котёл. Он никогда не требовал объяснить, почему добавлено на три секунды раньше или позже. Ему было важно другое — чувство, понимание, связь. — В зельях важна не секундная точность, — говорил он спокойно, глядя сквозь лист на свет. Солнце просвечивало сквозь зелень, делая её почти прозрачной. — Важна цель. Если вы знаете, что делает ингредиент, вы понимаете, когда он должен появиться в зелье. Если не понимаете — никакие секунды вас не спасут. Вы будете просто следовать рецепту, как слепой за поводырём. Он не задавал ловушечных вопросов. Не ждал, что ученик ошибётся. Он ждал результата — но не того, что можно измерить секундами и дюймами. — В зельях нет места гордыне, — говорил он. — Есть только работа. И уважение к тому, с чем работаешь. И если у ученика получалось, Кощей мог просто кивнуть. Без похвалы, без комментариев, без «превосходно» или «удовлетворительно». Но этот кивок значил больше любой оценки. Он означал: ты понял. Ты сделал. Ты справился. Именно поэтому работа со Снейпом раздражала Гренорию так сильно. Кощей учил уважать процесс. Снейп — контролировать каждую мельчайшую деталь. Два подхода. Две философии. И Гренория застревала между ними, как между молотом и наковальней. Она не могла выбрать что-то одно — и не могла примирить. Потому что чувствовала: оба правы. И оба требуют от неё того, чего она пока не умела.

***

Гренория всё чаще садилась с Гермионой. Сначала на рунах, потом на заклинаниях, потом просто в библиотеке — за одним столом, над одними книгами. Это было логично: они понимали друг друга с полуслова, обе любили копаться в древних текстах, обе могли спорить до хрипоты о трактовке одного-единственного символа, а потом замолкать и переглядываться, поняв, что пришли к одному и тому же разными путями. Но Рон теперь ворчал. — Теперь мне с кем спорить? — бурчал он, когда Гермиона в очередной раз наклонялась к Гренории над пергаментом, полностью игнорируя его попытки вставить слово про квиддич или про то, что он только что придумал гениальный ход в шахматах. — С самим собой, — спокойно отвечала Гренория, не поднимая глаз от схемы рунического круга. — Очень смешно. Прямо обхохочешься. Гарри иногда наблюдал за ними и едва заметно улыбался. Он видел, как она слушает — по-настоящему, внимательно. Не перебивает. Не спорит ради спора. Не пытается доказать, что она умнее. Это отличало её от Гермионы. Гермиона слушала, чтобы ответить. Гренория — чтобы понять. На заклинаниях однажды произошло почти незаметное. Флитвик давал задание — удерживать левитируемый предмет в стабильной траектории. Перо должно было плыть по кругу, ровно, без рывков и колебаний. У Рона перо дёргалось, крутилось, норовило упасть, как пьяная бабочка. — Оно издевается, — прошипел он, сжимая палочку так, будто хотел её сломать. Костяшки пальцев побелели. Гренория, сидевшая рядом, посмотрела на его руку. — Ты слишком резко заканчиваешь движение. Не обрывай его — выдыхай. Представь, что твоя рука продолжает двигаться, даже когда ты остановился. — Я делаю как все! — Не делай как все, — спокойно ответила она, возвращаясь к своему перу, которое плыло по идеальному кругу, как по нитке. — Делай как правильно. Он фыркнул, но попробовал иначе. Закрыл на секунду глаза, выдохнул — длинно, плавно, — и повёл палочкой не резко, а мягко, словно рисовал в воздухе круг. Перо выровнялось. Поплыло ровно, плавно, без единого рывка. Рон замер, не веря своим глазам. — Случайность, — буркнул он. — Конечно, — невозмутимо ответила она, не глядя на него. После урока он подошёл к ней, когда они собирали вещи. Рука его тёрла затылок, глаза смотрели куда-то в сторону. — Спасибо. Это прозвучало тихо, почти смущённо. Она кивнула, не поднимая глаз, и пошла к выходу.

***

За месяц это стало привычкой. Сидеть вместе. Идти вместе. Спорить о заданиях. Иногда Рон раздражался, что теперь их «трое с половиной» — он так и говорил, с набитым ртом, за завтраком. Иногда Гермиона злилась, когда Гренория не соглашалась с ней в трактовках древних текстов и приводила аргументы, которые Гермиона не могла опровергнуть. Иногда Гарри ловил её взгляд и видел в нём что-то, чего раньше не было. Она не привыкла к этому. К шуму. К компании. К тому, что кто-то ждёт её у двери после занятий, прислонившись плечом к каменной стене и делая вид, что просто случайно здесь оказался. К тому, что её место за столом в Большом зале уже никто не занимает — оно стало «её». Однажды вечером они возвращались из Большого зала после ужина. Рон, как всегда, не мог молчать. — Ты всегда такая... — начал он и осёкся, подбирая слово. — Какая? — Сдержанная. Как будто всё время контролируешь себя. Даже когда смеёшься — как будто проверяешь, можно ли. — Это плохо? Он пожал плечами, пиная невидимый камешек. — Просто странно. Мы уже вроде как друзья, а ты всё равно... ну, как стена. Вроде тут, а вроде и нет. Она ответила не сразу. У неё было много друзей, до проявления дара... А потом все отвернулись, остались две подружки, однако все девочки были с разных факультетов, поэтому виделись они не так часто, как сейчас с ребятами. — Я уже отвыкла, что рядом кто-то есть. Почти все вечера они проводили вместе. Обычно с Гермионой в библиотеке, склонившись над пергаментами и споря о рунах. Иногда — всей компанией в гостиной, у камина, где Рон пытался учить Гарри играть в шахматы, а Гермиона читала вслух особенно возмутительные отрывки из «Истории Хогвартса». Почти все. Кроме одного. Того самого, когда у Гренории было назначено занятие со Снейпом — уроки контроля магии, которые проводились отдельно от остальных. В подземельях. Наедине. И именно этот вечер она решила пропустить. Решение родилось не резко. Не из вспышки раздражения или обиды. Оно выросло тихо, как неизбежный вывод из длинной цепочки уравнений. Если, по словам профессора, она «ничего не делает правильно»; если каждое занятие заканчивается замечаниями о том, что она реагирует, ошибается, думает недостаточно; если все её усилия приводят только к новым придиркам — тогда зачем? Зачем тратить время и силы на то, что всё равно будет раскритиковано? Зачем спускаться в холодные подземелья, чтобы снова услышать, что она «работает впустую»? Эта мысль, придя однажды, показалась удивительно спокойной. Почти освобождающей. Как будто она наконец сбросила груз, который тащила без всякой пользы. Поэтому в назначенный час она не пошла в подземелья. Она пошла в библиотеку. Библиотека в этот час была почти пуста. Гренория сидела напротив Гермионы. Между ними на столе были разложены пергаменты, схемы рунических кругов, тяжёлая книга по древним рунам с металлической застёжкой, которая тускло поблёскивала в свете ламп. Гермиона склонилась над текстом так близко, будто собиралась вступить в спор с самим автором. Её палец водил по строчкам, губы беззвучно шевелились. — Если использовать северную систему, то символ смещения ставится до связующего узла, — спокойно говорила Гренория, водя пальцем по схеме. — Сначала задаётся направление изменения, потом — точка приложения силы. — Нет, — качала головой Гермиона. — В британской трактовке — наоборот. Сначала узел, потом смещение. Сила первична, направление вторично. — В британской трактовке логика хромает. Если сначала закрепить узел, смещение может его разорвать. Вы ставите телегу впереди лошади. — Не хромает, просто... Тень упала на стол. Длинная, чёрная, перечеркнувшая пергаменты и схемы. Обе подняли головы одновременно. — Мисс Спеллман. Голос ровный. Холодный. Абсолютно спокойный. Снейп стоял в проходе между стеллажами. Руки сложены за спиной. Чёрная мантия почти сливалась с тёмными полками, и на миг показалось, что он просто возник из тени между книгами — материализовался из сумрака, как призрак. — Вам назначено занятие. Гренория выпрямилась. Сердце на секунду пропустило удар, но она заставила себя дышать ровно, считать про себя, не показывать, что внутри всё сжалось. — Я занята. Бровь профессора поднялась. — Вы ошибаетесь. Гермиона поднялась первой, загораживая подругу. Её стул отъехал назад с резким скрипом, нарушившим тишину. — Профессор, у нас совместный доклад по рунам, мы уже почти закончили, и... — Я не спрашивал вас, мисс Грейнджер. Тон стал ледяным. Таким, от которого замерзали чернила в перьях. Таким, от которого даже мадам Пинс, сидевшая за своим столом в дальнем конце библиотеки, подняла голову. — Минус десять баллов Гриффиндору за вмешательство. Гермиона вспыхнула. Щёки её стали пунцовыми, глаза засверкали. — Но это несправедливо! Она не обязана... — Вы, — перебил Снейп, и голос его упал до опасного шёпота, — не имеете ни малейшего представления, о чём говорите. В библиотеке стало тише. Несколько учеников, сидевших в дальних углах, украдкой обернулись. Кто-то поспешно собрал книги и выскользнул между стеллажами, не желая становиться свидетелем. Гренория медленно встала. — Это моё решение. — Ваше решение, — так же медленно произнёс Снейп, — заставило меня тратить время на поиски вас по всему замку. Он сделал шаг ближе. Теперь между ними был только край стола с разложенными пергаментами и схемами. — Вы полагаете, я назначаю дополнительные занятия ради собственного развлечения? Она сжала пальцы в кулаки. Сила начала подниматься где-то внутри, она не могла себе позволить ей выйти наружу, особенно не тогда, когда она отказывается от личных занятий по контролю этой силы. — Я просто пропустила одно. — Вы не просто «пропустили». Вы проигнорировали. Есть разница. Гермиона снова не выдержала. Она шагнула вперёд, встав плечом к плечу с Гренорией. — Профессор, это всего лишь дополнительное занятие, не обязательное, и у нас действительно важный доклад... Он даже не перевёл на Гермиону взгляд. Фраза была сказана как бы между прочим. — Минус ещё десять баллов. Гермиона замолчала, но осталась стоять на месте, не отступая. Снейп перевёл на неё взгляд. В этом взгляде была ледяная, пустая угроза. Так смотрят на препятствие, которое нужно устранить. — Вы не знаете, куда лезете, мисс Грейнджер. И я крайне рекомендую вам прекратить попытки играть в адвоката. Это плохо кончается. Гренория резко шагнула вперёд, заслоняя подругу. Её плечо оказалось перед плечом Гермионы, отодвигая её назад. — Не трогайте её. Он повернулся к ней. Медленно. — Тогда не вынуждайте меня делать это. — В подземелья. Сейчас. Он чуть склонил голову — жест, который у любого другого означал бы любопытство. У него — лишь холодное ожидание. — Или я вынужден буду считать, что дисциплина — не то качество, которым вы обладаете. И донести это до вашего декана. И до директора. Это был удар по гордости. Прямой. Точный. В самое больное место — туда, где жил страх оказаться недостойной, не справиться, подвести. Гермиона тихо, одними губами, шепнула: — Не ходи. Гренория ответила так же коротко, не глядя на неё: — Хочу сама. Но это была неправда. Она не хотела. Она просто не хотела, чтобы из-за неё пострадала Гермиона. Чтобы её подруга — единственная, кто была рядом, вступалась, спорила, теряла баллы, — платила своими баллами, своим временем, своим спокойствием. Мысль о том, что кто-то вступается за неё, всё ещё казалась странной. Почти непривычной. После Колдотворца, после того взрыва, она была уверена: люди будут держаться подальше. Никто не захочет быть рядом с ходячей бомбой. С тем, кто в любой момент может вспыхнуть и разрушить всё вокруг. А здесь — новая страна, новый замок, и ко всему прочему дед — директор другой школы. Кто захочет дружить с человеком, рядом с которым всегда есть риск, пусть даже и не зная об этом риске? Гермиона захотела. Вопреки всему. Вопреки логике, инстинкту самосохранения, здравому смыслу. И именно поэтому Гренория не позволит ей платить за это. Она взяла книгу — тяжёлый том в тёмно-синем переплёте, — закрыла её с глухим, тяжёлым щелчком металлической застёжки и шагнула из-за стола. Снейп уже разворачивался. Он даже не проверял, идёт ли она за ним — просто пошёл, уверенный в её подчинении. Его спина была прямой, мантия развевалась при ходьбе, в его движении читалась абсолютная, непоколебимая уверенность в том, что за ним следуют. И это раздражало сильнее всего. В своем кабинете Снейп остановился у своего стола. Повернулся. — Вы считаете себя особенной? — спросил он. Спокойно, без эмоций. Как будто спрашивал о погоде. — Нет. — Тогда почему вы решили, что правила вас не касаются? Она молчала. Внутри всё кипело, но она держала лицо. Считала про себя. Один. Два. Три. Тепло, поднимавшееся откуда-то из солнечного сплетения, она загоняла обратно — глубже, в самый центр. — Вы злитесь, потому что я требую от вас больше? — Вы унижаете, — выдохнула она. Слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. — Я требую. — Вы сказали, что я ничего не делаю! — И вы доказали это сегодняшним поступком. Она сделала шаг вперёд. Всплеск силы был на грани, но ей было всё равно. Ей надоело его отношение, тон и то, как он себя ведёт с ней. Последние дни казалось, что нет хуже студента, чем она, хотя котлы у многих иногда были заполнены такой сомнительной жижей, что и инфернал под приказом не выпил бы. А он придирался только к ней. — Это был один вечер! Один! Вы не можете судить по одному вечеру! — Это был выбор. — Его голос стал тише. — Вы выбрали удобство вместо обязанности. Комфорт вместо дисциплины. Библиотеку вместо подземелий. — Вы привыкли, что вас считают способной, — продолжал он. — Что ваши успехи замечают. Что вам многое прощают, потому что у вас «дар». Но способность без дисциплины, мисс Спеллман, бесполезна. И опасна. Для вас. И для всех вокруг. Она почувствовала, как рука начинает нагреваться. Не сильно, но достаточно, чтобы понять — магия откликается на гнев. Пальцы стали тёплыми, потом горячими. Он заметил. Его взгляд на секунду опустился на её руку, потом снова поднялся к лицу. — Даже сейчас, — тихо добавил он. — Вместо того чтобы слушать, вы кипите. Реагируете. Ваша магия отвечает на каждую эмоцию, как собака на свист. И вы не контролируете её — она контролирует вас. Она резко отвела взгляд, сжала кулак, заставляя тепло уйти обратно. Представила, как оно сворачивается в тугой шар, опускается вглубь, под замок. Пламя в факеле на стене вздрогнуло, дёрнулось. Грудь яростно вздымалась, она много чего бы хотела сказать ему, но если позволит, то дар точно вырвется. — Завтра. В семь. И если вы снова решите, что мои занятия — факультатив, я найду способ донести это до вашего дедушки. Она усмехнулась. Сколько ещё он будет пытаться шантажировать её дедушкой? В конце концов, дедушка сам ей говорил, что если станет тяжело, то они найдут другой способ, чтобы научиться контролировать силу. — Пожалуйста. Думаю, он переживёт. Снейп не ответил сразу. — Разумеется, — произнёс он тихо. — Вы полагаете, что дело в дисциплине. В моих требованиях. В вашем неудобстве. Он сделал шаг ближе. Холод от его мантии стал ощутимее. — Вы понятия не имеете, мисс Спеллман, сколько людей живут с тем, что вы называете «даром». Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде было что-то, от чего у неё похолодело внутри. — И как недолго. Она сжала пальцы сильнее. Читать о своём даре она не могла, не потому что книг в библиотеке не было, а потому что не было сил и храбрости прочитать это. Слова Снейпа будто тронули за живое, она никогда не думала в ключе того, что она может пострадать больше, чем просто ожоги или порезы. — Тогда, может быть, вы объясните нормально? — вырвалось у неё. Голос дрогнул, но она справилась. — А не будете постоянно говорить, что я всё делаю неправильно? Что я «работаю впустую», что я «реагирую», что я «не контролирую»? Может быть, вы просто скажете, что мне делать? Его лицо оставалось неподвижным. — Я объясняю ровно столько, сколько вы способны услышать. Это прозвучало как оскорбление. Снова он просто унижал её, никогда не давал объяснения, никогда не помогал. — Я слышу прекрасно. — Нет, — спокойно ответил он. — Вы реагируете прекрасно. Слышите — плохо. Вы слышите критику, а не смысл. Вы слышите угрозу своей гордости, а не предупреждение. Факел на стене снова вздрогнул. Пламя вытянулось, зашипело. Снейп даже не повернул головы. Он продолжал смотреть на неё — прямо, не мигая. — Ваше раздражение не изменит фактов, — продолжал он тем же ледяным тоном. — Люди с подобной магической нестабильностью редко доживают до возраста, когда могут спорить с преподавателями о расписании. Кровь резко отлила от лица, Гренория пыталась понять, снова ли это попытки профессора её унизить или он сейчас озвучил какой-то страшный факт о даре? — Отлично. Значит, я исключение. — Вы — проблема, которую пытаются решить. Каждый раз она всё больше поражалась, сколько ещё яда этот худой и нездорово выглядящий мужчина может в себе держать. Как он раз за разом умудрялся вводить и выводить Гренорию из гнева в гнев в одном диалоге? — Прекрасно, — выдохнула она сквозь зубы. Голос дрожал, но она держала его. — Тогда, может быть, перестанете делать вид, что знаете решение? — Я никогда не утверждал, что оно у меня есть. Но я знаю, что без контроля его не будет вовсе. Без дисциплины. Без ежедневной работы. Без того, что вы сегодня сочли ненужным и пропустили. — Мне не нужна ваша забота. Он смотрел на неё так, будто услышал что-то бесконечно наивное. Что-то, что говорили ему сотни раз — и каждый раз ошибались. — Не обольщайтесь, мисс Спеллман. Это не забота. Это статистика. Факел снова дёрнулся, пламя вытянулось, зашипело, лизнуло каменную стену. Он продолжал, не обращая внимания: — Вам может быть безразлично, что произойдёт с вами через год или через пять. Вы молоды. Вы не верите, что можете умереть. Это нормально для вашего возраста. Но вашему дедушке — нет. Поэтому, — добавил Снейп, — вы будете приходить на занятия. Нравится вам это или нет. Будете учиться контролировать то, что живёт внутри вас. И однажды, возможно, вы поймёте, что я был прав. Он развернулся к столу, давая понять, что разговор окончен. Его спина была прямой, плечи — напряжёнными, но голос оставался ровным. Гренория стояла ещё секунду. Внутри всё кипело, жгло, рвалось наружу. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и почувствовала, как по пальцам пробегает тепло. Потом развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что задребезжали склянки на полках. Звук прокатился по подземелью и затих где-то в дальних коридорах. По пути гнев клокотал так, что все факелы на стенах при приближении девушки загорались сильнее, где-то начала тянуться полоса трещин на стене. Это был первый человек в жизни Спеллман, который раздражал её настолько: как профессор, как человек, как личность. Она шла и думала, насколько он ужасный, ядовитый и просто неприятный.

***

В гостиной Гриффиндора было тепло. Камин потрескивал, разбрасывая искры, которые взлетали вверх и гасли, не долетая до дымохода. Половина факультета уже разошлась по спальням, и в комнате остались только редкие фигуры в креслах у огня. Тени плясали на стенах, и в этом танце было что-то успокаивающее. Гермиона сидела у камина, перо в её руках дрожало от злости — она всё ещё переживала случившееся в библиотеке. Пергамент перед ней был пуст, если не считать нескольких клякс и одной яростно зачёркнутой строчки. Рон делал вид, что чертит карту звёздного неба для астрономии, но на самом деле только ждал, косясь на дверь каждые несколько секунд. Гарри сидел рядом, держа в руках книгу по защите от тёмных искусств, но ни разу не перевернул страницу. Снитч лежал у него на колене, и он машинально крутил его пальцами. Дверь открылась. Гренория вошла молча. Плащ сняла резким движением, бросила на спинку кресла — не глядя, попала. Лицо было спокойным — слишком спокойным, как всегда, когда внутри бушевала буря. Только глаза выдавали: в них горел тот самый огонь, который она так старательно училась тушить. — Ну? — первым не выдержал Рон. — Он тебя съел? Или просто испепелил взглядом? Она опустилась в кресло, глядя в огонь. Пламя немного дёрнулось, Гренории пришлось взять себя в руки и заставить себя успокоиться, гнев уходил слишком медленно. — Нет. — Тогда что произошло? Долгая пауза. Она смотрела на огонь, он ещё периодически подпрыгивал к ней, но уже меньше. — Я ненавижу Снейпа. Рон кивнул так, будто это было давно очевидно и не требовало обсуждения. — Это всем понятно. Ты в клубе. У нас даже значки есть, Фред и Джордж делали. Гермиона осторожнее, мягче: — Он опять давил? Наказывал? Снимал баллы? — Он считает, что я «ничего не делаю». Что я «работаю впустую». Что я «реагирую, а не контролирую». Что я «проблема, которую пытаются решить». Гермиона резко подняла голову. Глаза её вспыхнули. — Это абсурд! Ты делаешь больше, чем кто-либо на нашем курсе! Ты варишь идеальные зелья, ты контролируешь стихии, ты... — Это его стиль, — перебила Гренория, пожав плечами. — Он не должен нравиться. Слова прозвучали почти его интонацией — ровно, холодно, без эмоций. Как будто она повторяла то, что он сказал ей когда-то, и теперь это стало частью её. Гарри смотрел внимательнее. Его зелёные глаза изучали её лицо. — Ты пропустила занятие? — Да. — Зря, — честно сказал Гарри. — Знаю. - буркнула она. Гермиона тихо добавила: — Он не имеет права разговаривать так. С тобой. С кем угодно. — Имеет, — сухо ответила Гренория, не отрывая взгляда от огня. — Он профессор. И он прав. Тишина повисла в гостиной, плотная, осязаемая. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но Гарри едва заметно покачал головой. Не сейчас. Гренория смотрела в огонь и думала о том, что он сказал. «Проблема, которую пытаются решить». «Люди с подобной нестабильностью редко доживают». «Вашему дедушке — нет». Она не знала, прав ли он. Не знала, сможет ли когда-нибудь контролировать то, что жило внутри неё. Но одно она знала точно: завтра в семь она будет в подземельях. Не потому что он приказал. Не потому что боялась наказания. Потому что где-то глубоко внутри, под слоями гордости и обиды, она понимала: он не враг. Хоть он был ей отвратителен, она должна постараться, хотя бы ради своего дедушки.