Дикая магия

Октябрь в Хогвартсе заканчивался тихо. Не той звенящей тишиной, что предвещает бурю, а мягкой, уютной тишиной увядания. Дни становились короче, с каждым вечером отступая перед наступающей темнотой всё быстрее. Воздух в коридорах остывал, набирался колючей свежести, а каменные стены по вечерам начинали отдавать сложным запахом: сыростью древних подземелий, дымом от тысячи каминов и едва уловимым ароматом яблок из кухонь. За окнами ветер гонял по двору последние листья — жёлтые, багряные, иссохшие. Иногда они с сухим, почти жалобным шорохом ударялись о стекло и замирали на миг, прежде чем их уносило дальше. В гриффиндорской гостиной было тепло. Рон и Гермиона сидели за низким столиком перед камином. Между ними, словно поле битвы, лежала карта звёздного неба — большой, исчерченный лист, на котором предстояло аккуратно отметить расположение осенних созвездий. Рон держал линейку так, будто это было грозное оружие, призванное победить саму несправедливость астрономии. — Я тебе говорю, — ворчал он, водя носом по карте, — эта звезда вчера была левее. Я точно помню. — Она не может быть левее, — терпеливо, как маленькому, объясняла Гермиона, не поднимая головы от своей тетради. — Звёзды, Рон, не бегают по небу, как блуждающие огоньки. Она была здесь вчера, и она будет здесь завтра. И через тысячу лет. — Ну да, конечно, — буркнул он. — Звёзды просто сидят на месте и ждут, пока ты их правильно подпишешь. Как послушные первокурсники. Гренория сидела рядом в кресле, стоявшем под углом к камину. Перед ней на коленях лежал отдельный лист с расчётами. Она медленно, с математической точностью, выстраивала траекторию Марса, проводя тонкую, едва заметную линию через отмеченные точки наблюдений. Перо двигалось спокойно, почти без усилия, словно продолжало движение её мысли. Она любила такие задачи. В них не было места эмоциям, спорам или случайностям. Всё подчинялось наблюдению, логике и неумолимым законам движения небесных тел. Звёзды не лгали, не язвили и не требовали доказательств. Они просто были. Дверь гостиной открылась, впустив вместе с Гарри струю холодного воздуха из коридора. Гарри вошёл быстро, почти вбежал, и лицо у него было мрачнее октябрьского неба за окном. Он стряхнул с мантии невидимые капли и бросил сумку в кресло. Рон, почуяв неладное, поднял голову от карты. — Что случилось? — Объявление повесили, — глухо ответил Гарри. — Какое объявление? — спросила Гермиона, но по её голосу было ясно: она уже догадалась. — Про Хогсмид. Три слова повисли в воздухе, тяжёлые и холодные. Рон выпрямился, отодвинув карту. — В эти выходные? — Угу. — Отлично! — Рон резко оживился, глаза загорелись предвкушением. — Сливочное пиво, куча сладостей, «Зонко» с их новыми... Он осёкся на полуслове. Взглянул на Гарри. И замолчал. Гермиона вздохнула так, будто этот вздох копился в ней все последние недели. — Макгонагалл не подписала разрешение? — тихо спросила она, хотя ответ знала заранее. Гарри покачал головой. — Конечно нет. Гренория подняла взгляд от расчётов. Не отрываясь от созвездий, она несколько секунд просто смотрела на Гарри. — Ты знал, что тебя не отпустят? — спросила она ровно. — Догадывался. — Тогда зачем надеялся? Гарри пожал плечами. Гренория понимала, почему он мог надеяться, но одно дело — юношеский азарт с капелькой надежды, и совсем другое — то, как тяжело он теперь переживал отказ. — Потому что иначе совсем противно, — просто ответил он. Она кивнула. Это было понятно. До боли понятно. Иногда надежда — это не стратегия, не план, не расчёт. Это просто тонкая плёнка, которая не даёт реальности раздавить тебя окончательно. Способ не чувствовать себя навеки запертым в клетке обстоятельств. Рон, всё ещё чувствуя вину за свою несдержанную радость, вздохнул. — Это несправедливо, — выдавил он. — Это логично, — тихо возразила Гермиона. — Твои родственники не подписали форму, Гарри. Министерство... ты же знаешь, как они относятся. Дамблдор не может просто... — Всё равно глупо, — буркнул Рон, перебивая её. — Половина школы туда идёт. Это же просто деревня! — Я не половина школы, — ответил Гарри. Он попытался сказать это легко, будто ему всё равно, но голос дрогнул на последнем слове. В этот момент дверь гостиной снова распахнулась — на этот раз шире, впустив не только холод, но и шум голосов из коридора. Кто-то из младшекурсников вошёл, однако компания слизеринцев, человек пять или шесть, проходила мимо по коридору, направляясь к лестнице в подземелья. Малфой, шедший первым, остановился у открытого проёма. Увидел Гарри. И его губы медленно растянулись в улыбке. Той самой — ленивой, ядовитой, предвкушающей. — Поттер, — протянул он, смакуя каждый слог. — Уже решил, какие сладости купишь в Хогсмиде? Говорят, в «Сладком королевстве» появился новый сорт карамели. Жаль, что ты не сможешь оценить. Несколько слизеринцев за его спиной захихикали. Рон мгновенно напрягся, как пружина. Ему пришлось прокричать в проём портрета. — Отвали, Малфой. Не лезь не в своё дело. Но Малфой, проигнорировав его, уже шагнул в проём. Всего на пару шагов, но достаточно, чтобы оказаться в круге света от камина. — Ах да, — добавил он с притворным, театральным удивлением, хлопнув себя по лбу. — Совсем забыл. Тебя же не отпускают. Совсем-совсем. Как щенка на привязи. Гарри сжал челюсть так, что на скулах заходили желваки. Малфой явно наслаждался каждой секундой. Он не просто издевался — он смаковал. — Представляю, как это, должно быть, грустно, — продолжал он, покачивая головой. — Сидеть здесь, в этой душной башне, пока все нормальные люди гуляют, едят сладости, пьют сливочное пиво... А ты смотришь в окно и считаешь ворон. Гренория подняла глаза. Не торопясь, спокойно, как будто только что закончила сложный расчёт и теперь готова уделить внимание постороннему шуму. — Ты слишком радуешься чужим ограничениям, — сказала она тихо. — Это симптом. Малфой нахмурился, сбитый с толку. — Чего? Она чуть наклонила голову, разглядывая его, как экспонат. — Мелочности. Когда человеку нечем гордиться самому, он начинает гордиться тем, чего лишены другие. На секунду в гостиной стало так тихо, что было слышно, как потрескивают дрова в камине. Рон фыркнул, пытаясь сдержать смех. Гермиона опустила взгляд в тетрадь, но уголки её губ дрогнули. Малфой скривился, будто проглотил что-то кислое. Он явно чувствовал, что его оскорбили — профессионально, точно, без единого грубого слова, — но не понимал до конца, как именно это произошло. — Какая глубокая философия, — пробормотал он, пытаясь вернуть себе преимущество. — Видимо, в России учат каким-то очень странным вещам. Вместо нормальной магии. — Только тем, — спокойно ответила Гренория, возвращая взгляд к пергаменту, — которые помогают не выглядеть смешно. Тебе бы это не помешало. Рон закашлялся, уже откровенно давясь смехом. Малфой посмотрел на неё, потом на Гарри, потом снова на неё. Его губы сжались в тонкую линию. — Наслаждайтесь своим... интеллектуальным вечером, — процедил он холодно, развернулся и вышел, чуть не столкнувшись в дверях с Крэббом. Когда дверь за слизеринцами закрылась, в гостиной повисла лёгкая, освобождающая тишина. Рон ухмыльнулся во весь рот. — Надо чаще брать тебя с собой на разговоры с Малфоем. Ты его просто разделала. Он даже не понял, что его только что публично уничтожили. — Он понял, — возразила Гренория, проводя линию на пергаменте. — Просто не подаст виду. — Ещё лучше, — довольно кивнул Рон. Гарри улыбнулся — впервые за вечер. Коротко, благодарно. — Спасибо, — сказал он просто. Она кивнула, не поднимая головы. И все снова вернулись к своим делам — к звёздам, к расчётам, к ожиданию выходных, которые для кого-то станут праздником, а для кого-то — ещё одним напоминанием о том, что мир не всегда справедлив. Вечер пятницы Гренория провела в библиотеке, и мысли её то и дело возвращались к предстоящим выходным. Она уже предвкушала долгие часы за чтением сложного трактата о защитных символах, тишину, нарушаемую лишь шелестом страниц, и полное, ничем не замутнённое одиночество. Утро субботы обещало быть идеальным. В субботу утро началось с непривычного шума. Большой зал гудел, как растревоженный улей. Лавки скрипели под нетерпеливыми учениками, тарелки с завтраком звенели чаще обычного, и даже совы, казалось, вели себя оживлённее, словно чувствуя всеобщее возбуждение. Разговоры крутились вокруг одного: Хогсмид. Рон ел с удвоенной скоростью — как всегда, когда боялся, что жизнь начнётся без него. Он запихивал в рот тосты, не жуя, и одновременно пытался выпытать у Гермионы, не забыла ли она взять с собой список нужных вещей. Гермиона, в который раз за утро, проверяла свой список покупок, что-то вычёркивая и добавляя на полях. Гарри сидел молча. Он размешивал кашу, но не ел — просто смотрел в тарелку, думая о чём-то своём. Когда они поднялись из-за стола, готовые уходить, Рон вдруг обернулся к Гренории, которая всё ещё сидела на месте, допивая тыквенный сок. — Тебе тоже не повезло, — сказал он, и в его голосе прозвучало искреннее сожаление. Родители действительно не успели подписать разрешение: передача права опеки дедушке затянулась, а сами они то ли не могли, то ли не хотели. Гренории было всё равно. Библиотека значила для неё больше любых сладостей из Хогсмида. Она пожала плечами. — Я не люблю толпу. Рон фыркнул. — Это не толпа. Это Хогсмид! Там сладости, приколы, атмосфера... — Всё равно толпа, — повторила она, но без спора. Гарри, уже сделавший шаг к выходу, обернулся и чуть заметно улыбнулся ей. Этой улыбкой парень то ли хотел поддержать Спеллман, то ли позвать с собой, но девушка так и не поняла. У выхода из Большого зала уже стоял Филч с длинным пергаментом в руках. Он проверял фамилии с такой тщательностью, будто каждый ученик втайне мечтал сбежать в Хогсмид и устроить там бунт. Его костлявый палец медленно полз по списку, выискивая нарушителей. Малфой, проходя мимо Гарри, снова не удержался. Он бросил на него довольный, масляный взгляд и процедил достаточно громко, чтобы все слышали: — Поттер, не забудь помахать нам из окна. Мы будем махать в ответ. С пакетами сладостей. Слизеринцы за его спиной захихикали. Гарри сжал кулаки, но смолчал. Когда последняя группа учеников скрылась за дверями, ведущими к главному входу, в холле остались только двое. Она и Гарри. — Ну что, — сказал Гарри, глядя на закрытую дверь. — Есть идеи, чем заняться, пока все веселятся? — У меня есть библиотека, — ответила Гренория, прижимая к себе сумку с книгами. — А у меня — Фред и Джордж, которые что-то затеяли, — вздохнул Гарри. — Колин уже бегал, звал. Говорит, что-то грандиозное. — Иди. — А ты точно... — Гарри. — Она подняла на него спокойный взгляд. — Я выживу без Хогсмида. Честно. Он помедлил секунду, потом кивнул. — Если что — я в башне. Она смотрела, как он поднимается по лестнице, и думала о том, как странно устроен мир. Два человека, оставшиеся в замке по разным причинам, но чувствующие себя по-разному. Для Гарри это было тяжёлое испытание, где он оставался вопреки желанию и своим попыткам. Для неё же — прекрасная возможность провести время в полупустой библиотеке, где наконец-то учеников будет гораздо меньше, чем обычно. Когда большая часть учеников покидает Хогвартс, замок меняется. Коридоры становятся длиннее, тише. Каждый шаг звучит громче, чем обычно, и эхо возвращается почти мгновенно, словно стены прислушиваются — кто ещё остался? Воздух становится плотнее, будто магия замка, освободившись от тысячи отвлекающих факторов, наконец-то может вздохнуть полной грудью. Гренория вышла из библиотеки с двумя тяжёлыми книгами по древним рунам. Переплёты были холодными, кожаными, с медными застёжками. Она держала их бережно, как драгоценность, и думала о предстоящем переводе сложного трактата о защитных символах. За поворотом из пустоты коридора неожиданно возникла тень. Он будто знал, где она будет. — Мисс Спеллман. Раздражение накрыло Спеллман немедленно. Видеться с ним на уроках зелий и контроля силы — она ещё готова мириться, но в остальное время предпочитала избегать этого человека. Она узнала бы этот голос из тысячи. Низкий, холодный, с той особенной интонацией, которая всегда означала одно: сейчас начнутся проблемы. Гренория медленно, очень медленно обернулась. Снейп стоял в тени арочного проёма. Чёрная мантия почти полностью сливалась с сумраком за его спиной, делая его похожим на часть стены — тёмную, неподвижную, опасную. Лицо — привычная маска ледяного спокойствия. Он не вышел из тени. Он просто стоял там, создавая впечатление, что ждал здесь всё время. С самого утра. Просто ждал, когда она пройдёт мимо. — Вам нечем заняться? — спросила она, и в её голосе, несмотря на все усилия, прозвучала сталь. Он чуть приподнял бровь — единственное движение на неподвижном лице. — Есть чем. Он смотрел на неё, давая ей время осознать, что ответ прозвучал невежливо. Однако она не изменила выражения лица. — Отлично, — произнёс он наконец. — Значит, вы не будете возражать против полезной работы. Гренория почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начала закипать ярость. Снейп умел делать это одним предложением. Одним словом. Одним взглядом. Будто каждое его движение было заранее рассчитано, чтобы задеть — точно, профессионально, без лишних усилий. — Спуститесь в подземелья, — сказал он. Не предложение. Не просьба. Распоряжение. Она смотрела на него секунду дольше, чем требовали приличия. Да, этот человек её бесил. Всё в нём. Его голос — вечно ровный, без единой живой нотки. Его замечания — холодные, как лёд в подземельях. Его привычка говорить так, будто он заранее знает, что она сделает неправильно, и просто ждёт момента, чтобы указать на это. И больше всего — его непоколебимая, абсолютная уверенность, что он имеет право распоряжаться её временем. Её жизнью. — Разве сегодня не выходной? — спросила она ровно, стараясь не показывать, что внутри всё кипит. — Именно, — отрезал Снейп. — Поэтому у вас есть редкая возможность поработать без отвлекающих факторов. И, возможно, наконец перестать делать глупые ошибки. Она открыла рот, чтобы возразить. Чтобы сказать ему всё, что думает о нём, о его методах, о его привычке превращать каждый день в испытание. Слова крутились на языке, готовые вырваться. — Да чтоб ты провалился, мышь подземельная, — процедила она сквозь зубы, по-русски, почти без голоса. Снейп прищурился. Он не понял ни слова, но тон уловил мгновенно. — Язык, который не понимает собеседник, мисс Спеллман, — произнёс он, и голос его стал тише, — не делает сказанное менее грубым. Он делает его бесполезным.Но ничего не пришло в голову. Она хотела бы сказать что-то еще, но других слов больше не крутилось на языке. Абсолютно. Кроме одного — послать его еще куда подальше. Но это было невозможно. И поэтому, сжав зубы до скрежета, она молча поплелась за профессором в подземелья, чувствуя, как книги по рунам тяжелеют с каждым шагом. Однако в голове она уже послала ему сотни проклятий в спину. Мало того что он преследовал её, словно неупокоенная душа убийцу, так ещё и общался с ней в её выходной так, будто она заслужила отработку и теперь без вопросов должна идти за ним. Класс зельеварения встретил её привычным, тяжёлым запахом. Обычно этот запах означал начало урока. Учебную суету. Шёпот однокурсников. Скрежет перьев. Сегодня он означал другое. Сегодня он означал, что она должна провести здесь весь день. Пока вся школа гуляет по улочкам Хогсмида, ест сладости и смеётся. Гренория до сих пор чувствовала в пальцах холод кожаных переплётов, которые держала всего несколько минут назад. Она так ясно представляла себе этот день: тишина библиотеки, жёлтый свет ламп, шелест страниц, постепенное погружение в древний текст. Работа. Покой. Никто не трогает. Но Снейп, очевидно, решил иначе. На длинном столе, протянувшемся почти через всю комнату, стояли ящики. Много ящиков. Холщовые мешки, доверху наполненные чем-то. Стеклянные банки с мутным содержимым. Перевязанные корни, торчащие во все стороны. Свёртки с сургучными печатями, пахнущие воском и дальними странами. Снейп указал на всё это богатство коротким, скупым движением. — Распаковать. Проверить. Отсортировать по группам. Всё, что повреждено или вызывает сомнение — отложить налево. Он произнёс это таким тоном, будто отдавал распоряжение пустому помещению. Будто её присутствие здесь было настолько естественным, что не требовало ни объяснений, ни благодарности. И тут же отвернулся к своему столу, углубившись в какие-то пергаменты. Гренория медленно, очень медленно сняла плащ. Повесила на спинку стула. Поставила книги на край скамьи — подальше, чтобы случайно не забрызгать. Внутри всё ещё кипело раздражение. Оно не уходило, не остывало, а только набирало силу. Почему она? Она не нарушала правил. Не грубила учителям. Не взрывала коридоры своей магией (по крайней мере, последнее время). У неё просто не было подписанного разрешения. Бюрократическая случайность, не её вина. Но она и не собиралась в Хогсмид. Она собиралась читать. Работать. Жить своей тихой, спокойной жизнью, которая и так была наполнена контролем, занятиями и вечным напряжением. И теперь вместо этого она стоит здесь. Она открыла первый ящик. Крышка жалобно скрипнула, словно тоже была недовольна происходящим. Внутри лежали пучки корней. Пересохших, перевитых, пахнущих землёй. Она взяла один. Повертела в пальцах, рассматривая. — Это не маргаритка, — сказала она вслух. Снейп не поднял головы от пергаментов. — Разумеется. Её раздражение сделало ещё один виток. — Это луговая двулистная, — отчеканила она. — Её подменили при сборе. Они похожи, но у двулистной корень тоньше и запах резче. Он перелистнул страницу. — Продолжайте. Никакой реакции. Ни удивления, что она заметила. Ни похвалы за внимательность. Ничего. Она стиснула зубы и отложила пучок в сторону — влево, в кучу «сомнительных». Через пару минут: — Смоква пересушена. — Она разломила плод, и внутри оказалась сухая, серая мякоть. — Эффект будет слабее в три раза. Можно даже не варить. Теперь он подошёл. За спиной шевельнулся воздух, тень упала на стол. Он взял плод. Разломил его длинными, бледными пальцами. Сухой треск прозвучал в тишине отчётливо, как выстрел. Он посмотрел на срез. Помедлил. Короткий кивок. — Запишите. Она взяла пергамент. Перо заскрипело по шершавой поверхности. Тишина снова заполнила комнату. Густая, плотная, как сироп. Минуты тянулись медленно. Очень медленно. Казалось, время в подземельях текло иначе — вязко, нехотя, с постоянными остановками. Каждый раз, когда она переставляла банку или раскладывала корни, мысль возвращалась. Снова и снова. За что? Почему именно она? И почему он ведёт себя так, будто это совершенно нормально? Через полчаса он заговорил снова. Не отрываясь от своих записей, будто между делом: — Вы изучали состав редуцирующих зелий самостоятельно? Она не подняла головы. — Да. — Зачем? Вопрос прозвучал нейтрально, но в нём чувствовался подвох. — Интересно. Он тихо фыркнул. Звук был полон скепсиса. — Интерес — крайне ненадёжная замена практике. Интерес приводит в библиотеку. Практика — к результату. — Но помогает анализу. Мысль о том, что она ещё меньше понимает его, пронеслась слишком громко. То он отчитывает её за то, что она не сказала, почему добавила на три секунды раньше и не нашла ответа, то осуждает интерес. Сколько можно придираться ко всему, в каком варианте эта язвительная субстанция будет удовлетворена? Он наконец поднял глаза. Посмотрел на её руки, которые уже сортировали ингредиенты по какому-то своему принципу. — Вы снова спешите, — сухо заметил он. — Нет. — Тогда почему вы распределяете по внешнему виду, а не по плотности? — Он произнёс это ровно, без насмешки. Просто указал на ошибку. Она замерла. Рука с корнем застыла в воздухе. Чёрт. Она опустила корень, взяла весы. Проверила. Корни, одинаковые на вид, действительно отличались по весу. Заметно. Тишина стала ещё гуще, ещё невыносимее. Она ненавидела, когда он был прав, но даже в голове не могла как следует разозлиться, иначе будет взрыв, и всплеск, и новый повод для его едких комментариев. — Вы правы, — сказала она тихо. Едва слышно. Он ничего не сказал. Просто отступил на шаг, позволяя ей исправить ошибку самостоятельно. И это раздражало почти больше, чем если бы он начал язвить. Через некоторое время она открыла коробку с сушёными гусеницами. Понюхала. Нахмурилась. — Их хранили рядом с чем-то сильно пахнущим. — С чем? — С полынью. Запах впитался. — Она помедлила. — Для зелий они уже непригодны. Дадут горький осадок. Он снова подошёл. Разломил одну гусеницу. Понюхал. — Верно. Она резко, слишком резко, закрыла коробку. Крышка хлопнула, как выстрел. Она задумалась внезапно, и только сейчас осознала, что это была странная попытка язвительного человека показать, что она трудится не просто так. — Вы могли бы сказать сразу! — вырвалось у неё. Он поднял глаза. Медленно. Очень медленно. — Что именно? — Что это занятие. Что вы меня сюда притащили не просто так, а... — Она запнулась, подбирая слово. — А? — переспросил он. В его голосе прорезалась сталь, и Гренория вдруг поняла, почему даже семикурсники бледнеют, когда он понижает голос. — А вы полагали, это наказание? — Он приподнял бровь. — Вы привели меня в подземелья в день Хогсмида. — Вы не пошли в Хогсмид. — Потому что не могу! — И? — одно слово, но сколько в нём было ледяного презрения. Она почувствовала, как злость вспыхивает с новой силой. Горячая, обжигающая. — И вы решили, что моё время ничего не стоит? Что вы можете просто... забирать его, когда захотите? Он смотрел на неё в упор. В его глазах не было ни гнева, ни угрозы — только холодное, изучающее любопытство. — Любопытно. — Что именно? — Ваша уверенность, что я обязан объяснять вам очевидное. Её пальцы сжались в кулаки. — Я просто хотела провести день за книгами! В библиотеке! Одна! — И вы полагаете, сортировка ингредиентов менее полезна? — Да! — выкрикнула она. — Тогда вы плохо понимаете предмет. Это прозвучало как приговор. Снова он действовал так же, снова выводил на эмоции. Она всё никак не могла понять, как так выходит, что педагог, знающий о её даре и сам работающий над стабилизацией, выводит на эмоции опасного ученика. Она резко ответила, уже не контролируя себя: — Или вы просто придираетесь! Он медленно подошёл ближе. Теперь между ними было меньше метра. — Мисс Спеллман. Он давил на неё одним своим присутствием. — Если бы я придирался, вы бы не успели закончить даже первый ящик. Вы бы до сих пор перекладывали корни с места на место, пытаясь угадать, что от вас требуется. Она прищурилась. — Вы постоянно говорите, что я ничего не делаю. — Я говорю, что вы делаете недостаточно. — Это не одно и то же. — Для ученика, который предпочитает библиотеку практике — почти одно и то же. Знание, не подкреплённое действием, мёртво. Её раздражение достигло пика. — Я не тупица! — выпалила она. Он посмотрел на неё внимательно. И в его взгляде — впервые за всё время — проступила не злость, а глубокая, многолетняя усталость. — Это очевидно. Она замерла. Сердце пропустило удар, воздух в лёгких словно застыл, пока она осознавала, что только что услышала. Он продолжил ровно, без пауз: — Вы обнаружили подмену растения за пять секунд. Вы определили пересушенный плод на ощупь. Вы заметили запах полыни там, где любой другой просто открыл бы коробку и закрыл обратно. Он кивнул на стол, заваленный ингредиентами. — Это не работа тупицы, Спеллман. Это работа ученика, который способен на гораздо большее, но предпочитает этого не делать. Прячется в библиотеке от сложностей. От практики. От необходимости ошибаться и исправлять. Это снова укололо. Больно, точно, в самое больное место. В прошлой школе она действительно так делала — после приобретения дара практика стала опасной. Поэтому теоретических знаний было гораздо больше, чем практических. Она вдруг подумала, что, может быть, Снейп понимал это и пытался... Спеллман отогнала мысль: конечно же нет, иначе бы он не придирался к теории. Снейп просто язва, и всё! — Я работаю, — сказала она, но голос прозвучал глухо. — Когда вам удобно. — Потому что... Она остановилась. Язык не повернулся договорить. Он закончил за неё. Спокойно, без злорадства: — Потому что я вас раздражаю. Она ничего не ответила. Потому что это было правдой. Как и всю школу, добавила она про себя. За месяц она достаточно услышала от других студентов. Снейп не жаловал никого, порой он был строг даже к своему факультету. — Уверяю вас, это чувство взаимно. И знаете что? Мне всё равно. Меня не интересует, нравлюсь я вам или нет. Меня интересует, научитесь ли вы контролировать свой дар, прежде чем он уничтожит вас или кого-то рядом. На секунду ей даже захотелось рассмеяться. От отчаяния. От нелепости ситуации. Но он уже отвернулся. — Заканчивайте. Она молча разобрала последний ящик. Руки двигались механически, мысли были где-то далеко. Когда всё было сделано, он сказал, не глядя: — Можете идти. — Это было обучение? Он поднял взгляд от пергаментов. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, что она вообще спросила. — Это было очевидно. Если вы этого не поняли, мисс Спеллман, я начинаю серьёзно сомневаться в эффективности любых объяснений. Словесных или практических. Она стиснула зубы. Развернулась. И вышла. Дверь за ней закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Снейп остался один. Он сидел неподвижно, глядя на дверь, за которой она исчезла. Потом медленно перевёл взгляд на стол, заваленный аккуратно рассортированными ингредиентами. На пергамент с её заметками — быстрыми, чёткими, почти без помарок. Он взял лист. Посмотрел на ровные строчки, на аккуратные пометки на полях, на то, как она выделила особо важные моменты. И, после короткой паузы, отложил его отдельно. Не в общую стопку, а на край стола — туда, куда кладут то, что требует дополнительного внимания. — Интересно, — тихо произнёс он в пустоту. Что именно ему было интересно, осталось незаданным и неуслышанным. Только тени от факелов колыхались на камне.