Дикая магия

Она шла к кабинету директора быстрее, чем требовал пустой коридор. Шаги гулко отдавались от стен, и только когда горгулья начала поворачиваться, выпуская её к винтовой лестнице, Гренория осознала: она почти бежала. Внутри всё дрожало от напряжения, пальцы стали влажными, дыхание — рваным. Раздражение копилось весь день, всю неделю, всё это лето. — Лимонный шербет, — сказала она чуть резче, чем собиралась. Горгулья отъехала без комментариев. Каменные твари умели быть тактичными, когда хотели. Она поднялась по винтовой лестнице, и каждый шаг отдавался в икрах, напоминая, как долго она сегодня уже ходила. На секунду замерла у двери. Прислушалась. Внутри было тихо. Постучала. — Входи. Голос спокойный. Не удивлённый. Будто её ждали. Кабинет встретил её тёплым полумраком. Камина не гасили даже летом — огонь горел ровно, освещая золотые оправы серебряных приборов на полках. Они попискивали, курились тонким паром, и в их перезвоне чувствовался тот самый ритм, который она уже успела запомнить. На стенах висели портреты бывших директоров. Часть спала, отвернувшись к рамам, часть лениво наблюдала за происходящим, но никто не вмешивался — здесь, в кабинете Дамблдора, даже портреты знали своё место. За высоким столом сидел дед. В тёмной мантии с серебряной вышивкой по рукавам — той самой, в которой она видела его на официальных приёмах. Полы мантии чуть сползали к полу, создавая ощущение тяжести и устойчивости. Настоящий директор. Настоящий глава. Фоукс сидел на жёрдочке у окна, перебирая золотистые перья. Рядом, распушившись до состояния пухового шара, устроилась её сова Пузя. — Она снова здесь? — выдохнула Гренория, скидывая мантию на спинку кресла. — И уже третий раз за вечер, — спокойно ответил Дамблдор, не скрывая улыбки. — Кажется, феникс вызывает у неё глубокий… исследовательский интерес. Пузя щёлкнула клювом и чуть переместилась ближе к Фоуксу, будто подтверждая: да, интерес, и что с того? Гренория хмыкнула. Коротко, неожиданно. Уголки губ дрогнули — и тут же застыли. Она села в кресло напротив стола, но не расслабилась. Пальцы сжались на подлокотнике, спина осталась прямой. Готовность к спору. К защите. К бегству. Дамблдор некоторое время просто смотрел на неё. Пальцы его легко касались края стола, но он не двигался — словно боялся спугнуть. — Прости, — сказал он наконец негромко. — Я слишком долго не звал тебя. Она тут же вскинула подбородок. — Я не жду, чтобы меня звали. Но голос вышел чуть резче, чем хотелось. Чуть обидчивее. И она сама это почувствовала — слишком поздно. — Я всё равно должен был, — мягко произнёс он. И ничего не добавил — она и так услышала. В огне тихо треснула щепка, выбросив сноп искр. Она отвернулась первой. Посмотрела на Пузю, которая теперь почти касалась крыла Фоукса. — Ладно. Он кивнул — коротко, по-деловому, давая ей пространство. — Давай договоримся. Раз в месяц. Чай. Разговор. Без спешки. Она перевела взгляд на него. Настороженно, как зверёк, которому предлагают еду с руки. — Без того, чтобы меня вызвали и сказали «у тебя две минуты»? — Без этого. Она задержала взгляд дольше обычного. Секунду. Две. Пять. Будто проверяла, не шутит ли он, не ловушка ли это. — Хорошо. Он протянул ей несколько писем — стопка аккуратная, перевязанная тонкой бечёвкой. — Сегодня пришло больше обычного. Она узнала почерк сразу. Материнский — аккуратный, ровный, с круглыми «о» и чуть наклонёнными вправо строчками. Отцовский — более резкий, угловатый, с размашистыми росчерками. И два других — Алиса и Маша. Алисин почерк был мелким, бисерным, Машин — крупным, летящим, с кляксами в самых неожиданных местах. — Они пишут почти каждую неделю, — пробормотала она, перебирая конверты. Пальцы гладили бумагу, будто через неё можно было дотянуться до дома. — Ты скучаешь по прошлой школе? — спросил он негромко. Она пожала плечами. В прошлой школе она была другой, до своего дара всё было просто и свободно. После дара, после взрыва, стало невозможно выживать. Все в школе знали о ней и о той ситуации, больше никто, кроме её подруг, не садился рядом. В радиусе двух-трёх парт от неё всегда было пусто. Хогвартс дал больше людей вокруг — Гарри сел рядом в первый же день, Рон предложил шоколадную лягушку, Гермиона спросила, что она читает. И никто не отодвинулся. Поэтому ответить однозначно на вопрос дедушки было бы трудно. — Там было… проще. — В чём? Она задумалась. Подбирала слова тщательно, будто шла по минному полю. — До определённого момента никто не знал про… — она замолчала, поджала губы. — Про всё это. А потом... Она не хотела бы говорить о том, что остаток второго курса просто проходил в учебниках и медитациях, чтобы не замечать страх в глазах других людей. — И никто там не знал про тебя. Он чуть улыбнулся. В уголках глаз собрались морщинки. — Это тяготит? — Иногда. Она разорвала конверт Маши — почти сердито. Пробежала глазами пару строк и вдруг хмыкнула. Письма девочек всегда погружали её в атмосферу прошлой школы, всё же Россия казалась Гренории более родным местом, чем Британия. — Она всё ещё спорит с преподавателем по истории. — Это похоже на Машу? — Очень. Тепло в голосе мелькнуло — и исчезло, спрятанное обратно. Она сложила письмо. Аккуратно, уголок к уголку. — Сегодня я пробовала вызвать Патронуса. Слова прозвучали будто между прочим. Небрежно брошенные в пространство. Но пальцы её сильнее сжали бумагу. До хруста. Дамблдор чуть подался вперёд. Внимание стало острее. — С профессором Люпином? Она кивнула. — Он не сказал, что это обязательно. Просто… я сама захотела. Проверить. — И? Она отвела взгляд к огню. Смотрела на пляшущие языки пламени, но видела что-то другое. — Сначала было нормально. Я пыталась вспомнить что-то хорошее. Воспоминания — есть. Движения — идеально. Дар. Опять дар. — А потом… вода. — Из рук. Слишком много. Я слышала, как он что-то говорит, но… — она сглотнула, — как будто из-под воды. Гул. Толща. Пальцы её дрогнули. Она положила письмо на стол — аккуратно, чтобы не смять ещё больше. Ещё один. Ещё один знает. Люпин. Теперь он тоже будет смотреть и ждать, когда рванёт. — Я не контролировала это. Она опустила глаза. Дедушка не будет ругать. Он никогда не ругает. А в голове — Снейп: «проблема». — И ты испугалась. Она подняла глаза. В них вспыхнул вызов. — Я не испугалась! Дедушка хорошо уловил её состояние, и её отрицание только подтвердило его слова. — Немного. Он кивнул. — Это естественно. Всё ещё профессор Снейп вызывал у неё раздражение, особенно когда оказывался прав. И его слова про плату за Патронус только это подтвердили. — Снейп сказал, что Патронус — меньшая плата за контроль над четырьмя стихиями. — Он сказал это именно так? — Почти. Её губы сжались в тонкую линию. — Он был прав? Вопрос прозвучал неожиданно тихо. Почти детски-беззащитно. Дамблдор снял очки. Аккуратно сложил их на стол. Потёр переносицу — жест, который она видела у него впервые. — Частично. Она нахмурилась. — Частично? — Патронус требует не только воспоминания. Он требует внутренней устойчивости. Того стержня, который не гнётся, даже когда страшно. — Он посмотрел на неё поверх стола. — Ты сейчас учишься держать сразу несколько потоков. Стихии, эмоции, контроль, новую школу. Это сложнее, чем кажется. Она раздражённо откинулась в кресле. Дерево скрипнуло. Пусть и мягко, но Дамблдор подтвердил слова Снейпа. Она раздосадованно продолжила: — Значит, я не справляюсь. — Нет. — Голос твёрдый, без колебаний. — Значит, ты на середине пути. Она сжала губы, сдерживая новую волну протеста. — Люпин видел. — Я поговорю с ним. Она сразу вскинулась. Не хватало ещё проблем директору создавать, потому что она не может держать свой дар под контролем. — Не надо! — Не для того, чтобы обсуждать тебя. — Он поднял руку, останавливая её. — Он далеко не глуп и понимает больше, чем показывает. Я просто удостоверюсь, что он понимает правильно. Она задумалась. Кивнула. — Что за болезнь у него? Вопрос прозвучал почти мимоходом, но взгляд стал внимательным. Слишком подозрительной казалась тема Снейпа и то, как он упорно избегает этой темы. Спросить напрямую у Люпина у неё бы не хватило сил. — Долгая и сложная, — спокойно ответил Дамблдор. — Не опасная для учеников. Она скептически изогнула бровь. — Это звучит как половина правды. — Иногда половины достаточно. Она недовольно фыркнула, но настаивать не стала. Пока. В кабинете снова стало тихо. Пузя, уставшая от созерцания феникса, перелетела на край стола и теперь изучала серебряный прибор — наклоняла голову то вправо, то влево, будто пыталась понять его назначение. Фоукс наблюдал за ней с высоты своего жёрдочка, величественный и снисходительный. — В прошлой школе было легче, — вдруг сказала Гренория. Тише, чем раньше. — В чём именно? Она задумалась. Подбирала слова, как камни. — Там никто не смотрел так, будто я сейчас… выйду из-под контроля. Будто я бомба с часовым механизмом. Он внимательно посмотрел на неё. — А здесь смотрят? Она усмехнулась. Горьковато. — Снейп точно. — Он осторожен. — Он подозрителен. — Он защищает школу. Она закатила глаза. Что ж, в этом дедушка был непреклонен, он ценил Снейпа. Может, как профессор и постоянный помощник Снейп был полезен, но как человек... — Я не угроза. — Он знает. — Голос деда был абсолютно спокоен. — Поэтому и работает с тобой. Она замолчала. Будто хотела возразить, но не нашла слов. — Ты скучаешь? — спросил он вдруг мягче. Она долго не отвечала. Смотрела на огонь, на Пузю, на свои руки. — Немного. Он кивнул. — Это нормально. Она села ровнее. Выпрямила спину. Гренория не видела папу и маму вот уже несколько месяцев. После того, как проявился дар, она видела родителей только однажды. Когда они собирали её вещи, выдавали палочку и отправляли в Британию. — Почему родители не приезжают? Вот теперь в голосе прозвучало напряжение. То самое, которое она носила в себе всё лето. Он выдержал паузу. Достаточно долгую, чтобы она поняла: вопрос услышан. По-настоящему. — Они считают, что так безопаснее. — Для кого? — Для тебя. Она выдохнула — коротко, зло — и отодвинулась. — Я не стеклянная! — Именно поэтому. Она не поняла. Нахмурилась, пытаясь расшифровать. До всего этого у них была нормальная семья: мать, отец — и они нормально с ней общались и часто приезжали на дни родителей в Колдотворец, а теперь ничего. Это и выбивало из колеи. — Что значит «именно поэтому»? — Потому что ты сильная. Потому что ты справишься. А они… — он помолчал, — они боятся, что их присутствие сделает тебя слабее. Что ты начнёшь на них опираться, а не на себя. — Это глупо. — Это родители. Она отвернулась. Снова к огню. Мама когда-то говорила о бабушке — женщине, которая, по её мнению, просто сгорела в страхе за семью. — А бабушка Джейн? Его взгляд смягчился. Стал почти тёплым. — Она была упрямой. И очень терпеливой. — Как это сочетается? — Она умела ждать. Даже когда не знала всего. Даже когда было страшно. Просто ждала и верила. Гренория нахмурилась. Никогда в семье ей не говорили, что за причина её смерти. Всегда говорилось только вскользь. — Ты никогда не рассказываешь полностью. — Потому что всему своё время. Она скривилась, но не стала спорить. Привыкла уже к этим его «своё время». В камине снова треснуло полено. Искры взметнулись вверх и погасли. — Ты просил ребят присматривать за мной, — вдруг сказала она. Тон у неё был ровный, но пальцы сжались на подлокотнике. Он чуть улыбнулся. В уголках глаз собрались знакомые морщинки. — Я просил их быть внимательными. Уж где он мог бы не применять эту аккуратную формулировку, так это тут. Да, вначале ей очень не понравилось, что дедушка решил навязать ребятам её компанию. Но сейчас она и сама с удовольствием проводила с ними время. — Меня это бесило. — Знаю. — Сейчас… уже нет. Он ничего не сказал. Но в глазах мелькнуло удовлетворение. Тихая, почти незаметная радость. Она глубоко вдохнула. Набрала воздуха в грудь, будто перед прыжком в воду. Снейп бы снова посмотрел на неё, как на идиотку. Но ей отчаянно хотелось, чтобы хоть кто-то в этом замке просто поддержал её тихую грусть. — Я хочу жить как обычный подросток. Он посмотрел на неё внимательно. Серьёзно. Она пыталась найти в его лице снейповское выражение. — Ты и живёшь. Просто твоя «обычность» выглядит иначе. И это не делает её менее настоящей. — Нет. Она покачала головой. В её понимании обычные подростки живут проще. Даже новые друзья. Они могли испытывать эмоции, ошибаться, смеяться, быть собой. — Обычные подростки не думают о контроле стихий и Патронусах. Не считают секунды до выброса. Не боятся, что завтра всё пойдёт не так. — Обычные подростки думают о другом. — Он говорил негромко, но весомо. — Оценки, экзамены, первая любовь, ссоры с друзьями. Но трудностей у них не меньше. Просто другие. Она фыркнула. Конечно, ведь из-за её трудностей остальные вещи частенько могли бы быть ей недоступны. Одно слово «переживать» уже было сомнительным для контроля её силы. — Это слабое утешение. — Это правда. Он наклонился вперёд. Теперь между ними было меньше расстояния. — Ты справишься. Дамблдор в неё верил, и на секунду ей стало страшно — а что, если нет? — А если нет? Он ответил без паузы. — Тогда мы будем разбираться вместе. Пузя, сидевшая на столе, тихо ухнула. Будто соглашаясь. Фоукс расправил крылья — широко, величественно, — и на секунду в кабинете стало светлее. Золотистый свет окутал всё вокруг, согрел, обнял. Она впервые за весь вечер улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Уголками губ. — Раз в месяц? — Раз в месяц. Она встала медленнее, чем вошла. Письма прижала к груди — к самому сердцу. Там, под бумагой, билось что-то тёплое. Что-то, чего она почти не чувствовала раньше. — Спокойной ночи, — сказала она у двери. — Спокойной ночи, Гренория. Она вышла. Кабинет остался за спиной — тёплый, надёжный, с тихо потрескивающим огнём и двумя птицами на жёрдочках. В коридорах было темно. Факелы горели ровно, отбрасывая длинные тени. Она шла медленно. Не считала шаги. Впервые за долгое время — не считала. Кабинет Защиты от тёмных искусств пах старой древесиной, сухими травами и чем-то чуть сладковатым — возможно, остатками какого-то зелья, которое Люпин держал в закрытом шкафчике у стены. Запах был тёплым, почти домашним, но с лёгкой горчинкой. Узкое окно пропускало холодный зимний свет. Он ложился на стол тонкой полосой, высвечивая кружащиеся пылинки, делая их похожими на крошечных светящихся существ. В этом свете кабинет дышал уютом и тихой печалью одновременно. Гренория остановилась на пороге, прежде чем постучать. Рука зависла в воздухе — неуверенно, словно за этой дверью её ждал не просто разговор, а что-то, что могло изменить её отношение к себе. Она всё же постучала. — Входите, — отозвался Люпин. Голос мягкий, чуть усталый — таким голосом говорят люди, которые действительно рады, что к ним пришли. Он сидел за столом, слегка наклонившись вперёд, перебирая бумаги. Когда она вошла, он поднял голову. На лице отразилось узнавание и лёгкая, изучающая настороженность — совсем не такая, как у Снейпа. — Мисс Спеллман. Она закрыла дверь чуть аккуратнее обычного. Обычно она держалась ровно, с вызовом, будто готова спорить в любой момент. Сейчас плечи были напряжены. Она держалась скованно, явно не готовая к спору. — Я пришла… — она замялась, подбирая слова. — Извиниться. Люпин сложил пергаменты в сторону. Его пальцы — длинные, чуть костлявые, с бледными шрамами на костяшках — задержались на краю стола. Он не торопил. Ждал. — За воду? — уточнил он. Она кивнула. Взгляд упёрся в пол. — Я не хотела. Я пыталась… вспомнить хорошее. А потом — всё просто… вышло. Он смотрел на неё — и молчал. Так молчат, когда слов уже недостаточно. — Профессор Снейп говорил со мной, — произнёс он негромко. Она вскинула взгляд. В глазах мелькнул страх. Снейп явно сказал это ядовито и очень агрессивно, от этого стало ещё страшнее. — И? — И сообщил, что вы обладаете… крайне редким даром. Он сказал это ровно, глядя ей в глаза, и именно этот прямой взгляд заставил её поверить. — Редкость не всегда благословение, — добавил он спустя секунду. Она усмехнулась коротко, нервно. — Это я уже поняла. Люпин чуть подался вперёд, локти упёрлись в стол. Теперь между ними было меньше расстояния — и больше доверия. — Я знаю, что подобные способности встречаются редко. И, если честно… — он сделал паузу, подбирая слова с особой тщательностью, — я беспокоился. Она нахмурилась. — Почему? Он выдержал её взгляд. Не моргнул. — Потому что если контроль дал трещину… значит, что-то пошло не так. А такие вещи не происходят без причины. В его голосе звучала только осторожность и предупреждение. Она отвела глаза. Щёки слегка порозовели — от стыда или раздражения, она и сама не поняла. — Я просто… не справилась. — Вы не обязаны справляться сразу, — спокойно сказал он. — Но обязаны понимать границы. Он встал. Осторожно обошёл стол. Двигался он так, будто каждое движение было продумано, взвешено — ни одного лишнего жеста. Остановился в нескольких шагах от неё. Достаточно близко, чтобы разговор был личным. Достаточно далеко, чтобы не давить. — Патронус — заклинание не просто светлое. Оно требует внутренней устойчивости. Эмоциональной ясности. Она сжала пальцы в кулак. Ногти впились в ладонь. — Я хотела доказать, что могу. Он чуть приподнял бровь — мягко, почти отечески. — Кому? Ответа не последовало. Она и сама не знала. Себе? Снейпу? Всему миру, который смотрел на неё как на бомбу замедленного действия? Люпин смягчился. Голос стал тише, почти задушевным. — Я не сомневаюсь в ваших способностях. Но я прошу вас… — он сделал акцент на каждом слове, — пока вы полностью не овладеете своим даром, не используйте заклинания, основанные на сильной эмоции. Она посмотрела на него упрямо. Ещё один педагог. Ещё одна проблема. Хватит. — Вы думаете, я опасна? Он покачал головой. Спокойно. — Я думаю, вы сильнее, чем сами осознаёте. А это всегда требует осторожности. Её подбородок дрогнул — едва заметно. Подростковое упрямство боролось с желанием, чтобы её просто… поняли. Приняли. Не боялись. — Я не хотела, чтобы вы это видели. — Я рад, что увидел, — спокойно ответил он. — Хуже, если бы это произошло в другом месте. В другой обстановке. С другими людьми. Гренория сглотнула. Он не боялся её. Не осуждал. Она вдруг спросила — будто сама не ожидала, что вопрос вырвется: — Это… болезнь? То, что вы иногда отсутствуете? Люпин на мгновение замер. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Лицо его осталось спокойным, но в глазах мелькнула тень — быстрая, глубокая, слишком личная, чтобы расспрашивать. — В некотором роде, — ответил он мягко. — Ничего, что должно вас пугать. Он чуть улыбнулся — устало, как улыбаются те, кто привык носить в себе невысказанное. — И уж точно не имеет отношения к вашему дару. Она кивнула, будто приняла ответ. Но взгляд остался задумчивым. Слишком задумчивым для простого «приняла». Он хотел добавить что-то ещё. Губы чуть приоткрылись, взгляд стал более серьёзным, более глубоким. — Я собирался сказать… В этот момент за дверью раздались быстрые шаги. Торопливые, почти бегущие. Она повернула голову. Дверь распахнулась. — Профессор, я… — Гарри остановился на пороге, увидев её. Гренория выпрямилась. Лицо её мгновенно приняло привычное замкнутое выражение. — Я всё поняла, — сказала она Люпину. Он кивнул. В его глазах мелькнуло что-то тёплое — благодарность? понимание? — И я благодарен, что вы пришли поговорить. Она на секунду задержалась. Взгляд скользнул по его лицу — по этим усталым глазам, по этой мягкой, почти незаметной улыбке. Потом вышла. Когда дверь закрылась, её пальцы ещё немного дрожали. От напряжения. От разговора. От того, что впервые за долгое время кто-то говорил с ней не как с проблемой, не как с опасностью, не как с «внучкой Дамблдора», а как с человеком. Как с той, кого можно понять.