Дикая магия

Кабинет освещали всего несколько свечей, и их свет делал лицо Снейпа ещё более резким, чем обычно. Тени лежали под глазами глубже — он выглядел уставшим, но холодным, как всегда. Как будто усталость была для него просто ещё одним фоном, который не имел значения. Гренория стояла посреди комнаты. Ладони чуть приподняты, пальцы растопырены, как у дирижёра перед оркестром. В воздухе дрожала тонкая полоска воды — чересчур нестабильная, чересчур живая. Она пульсировала в такт сердцебиению, и это было заметно даже невооружённым глазом. — Сосредоточьтесь, — сухо произнёс Снейп. — Это не декоративный фонтан. Вода дрогнула — и распалась каплями. Одна упала на камень. Треск. Гренория резко вдохнула, дёрнувшись, словно от удара. — Ещё раз. Она снова подняла руки. Секунда. Две. Вода выстроилась ровнее. Тонкая нить, прозрачная, почти незаметная в полумраке. Снейп стоял у стола, наблюдая. Не двигаясь. Не дыша, казалось. — Вы всё ещё пытаетесь почувствовать её, — холодно сказал он. — А нужно управлять. — Я управляю, — негромко ответила она. — Нет. Вы позволяете эмоции быть источником. Это ненадёжно. Она стиснула зубы. — Вы сами сказали, что без эмоций не выйдет. — Я сказал, что они — топливо. Не руль. Пауза. Вода дрогнула. Совсем чуть-чуть — но он заметил. — Контроль, мисс Спеллман, — продолжил он, — это не подавление. Это выбор. Когда и сколько позволить. Она опустила руки. Вода упала на пол с тихим плеском. — А если не получается выбирать? — вырвалось у неё. Снейп посмотрел на неё внимательнее. Дольше обычного. — Тогда вы опасны. Слово ударило. — Я не опасна, — резко сказала она. — Вы были опасны. — Он не повысил голос. — И будете снова, если продолжите позволять прошлому управлять реакцией. Прошлое. Он сказал это так, будто знал — про Колдотворец, про срыв, про то, как она сидела в пустом классе, а вокруг неё плавились парты. Знал? Или просто угадал? Подростковый порыв вспыхнул быстрее воды. — Прошлое не должно мешать, да? — её голос стал колючим, как лёд. — Или это правило только для учеников? Тишина стала плотной. Воздух будто загустел — ни звука, ни движения, только далёкий треск факела за стеной. Снейп не двинулся. — Поясните. — Вы говорите о контроле так, будто это просто. Будто можно взять и выключить то, что было. Если прошлое не должно определять… тогда, может, стоит начать с себя? Она сказала это — и сразу поняла, что перешла границу. Свеча у стены треснула. Пламя взметнулось выше, вытянулось острым языком. Снейп сделал шаг ближе. Не резко. Не угрожающе. Но ощутимо. — Вы полагаете, — его голос стал тише, глубже, опаснее, — что понимаете, о чём говорите? Сердце у неё стучало в висках. Но она не отвела взгляд. — Я полагаю, — упрямо сказала она, — что если человек застрял в своём прошлом, он не имеет права учить других отпускать. Секунда. Две. Три. Снейп смотрел на неё долго. Очень долго. В его глазах мелькнуло что-то — не боль, нет. Что-то гораздо глубже. — Разница, мисс Спеллман, — произнёс он спокойно, — в том, что я знаю цену своему прошлому. И не позволяю ему управлять моими решениями. Она усмехнулась — совсем по-детски. С вызовом. — Правда? И в этот момент по стене прошла трещина — тонкая, как волос, но настоящая. Она сама не поняла, как это вышло: просто гнев на секунду опередил контроль. Небольшая. Но настоящая. Тонкая линия, побежавшая от камня вверх, как молния. Снейп резко вскинул палочку. Трещина замерла. — Вот именно поэтому, — жёстко сказал он, опуская палочку, — вы здесь. Тишина вернулась. Гулкая, как в пустом зале. Он сделал шаг назад. — Ваше преимущество — редкость дара. Ваше слабое место — импульс. Если вы будете подменять контроль сарказмом, вы не продвинетесь дальше сегодняшнего уровня. Она молчала. Щёки горели. Злость мешалась со стыдом. Он выдержал паузу. — И ещё одно, — добавил он уже ровно, почти буднично. — Вы не знаете моего прошлого. Не беритесь судить то, чего не понимаете. Это не было угрозой. Это было предупреждением. Границей, которую она перешла и которую он теперь обозначил. Гренория отвела взгляд первой. — Продолжим, — коротко сказал он. Она подняла руки снова. Вода собралась медленнее. Тише. И на этот раз — ровнее. Снейп ничего не сказал. Но он не отвёл взгляда. В пасхальные каникулы отдыха не получилось ни у кого. Гриффиндорская гостиная перестала быть гостиной — она превратилась в филиал библиотеки, в штаб по подготовке к неизбежному. На столах лежали свитки, раскрытые учебники, перья скрипели без передышки, как стая раздражённых насекомых. Кто-то шептал формулы, кто-то спорил до хрипоты, кто-то вздыхал так тяжело, будто на плечах лежал не пергамент, а как минимум каменная плита. Невилл был на грани нервного срыва. И не он один. — И это называется каникулы! — взорвался на третий день Симус, сминая очередной черновик в комок. — Экзамены же ещё через сто лет! — Через два месяца, — машинально поправила Гермиона, не поднимая головы от книги. — Какая разница! Но тяжелее всех приходилось именно ей. Даже без прорицания её расписание выглядело пугающе — стопки книг росли с каждой ночью, конспекты множились, как кролики. Вечером она последней покидала гостиную, наутро первой занимала стол в библиотеке. Под глазами у неё залегли синеватые тени, движения стали резче, а голос — чуть тоньше, когда усталость брала своё. Гренория сначала просто наблюдала. Потом — незаметно, почти украдкой — начала помогать. Не с тем, что требовало таланта Гермионы, не с глубокими аналитическими задачами. С простым. Переписать аккуратно черновик, чтобы тот не пришлось начинать заново из-за одной кляксы. Разложить по порядку выписки, разбросанные по всему столу. Проверить ссылки в руническом переводе — там, где Гермиона уже не видела строчек от усталости. Найти в библиотеке нужный том, пока та дочитывает предыдущий. Иногда она просто молча ставила рядом кружку с чаем. Гермиона сначала пыталась отмахнуться. — Я сама. Но на третью ночь устало кивнула. — Спасибо. Это было тихо. Почти шёпотом. И с этого момента что-то окончательно сдвинулось. Они стали садиться рядом чаще. Гермиона, увлекаясь, объясняла ей сложные схемы нумерологии — быстро, взахлёб, иногда перескакивая с темы на тему. Гренория слушала. Не перебивала. Ловила логику. А она, в свою очередь, приносила книги по зельеварению — не в Большой зал, конечно, там читать было нельзя, но вечером в спальне или в тихом углу библиотеки она погружалась в составы и формулы так же упрямо, как Гермиона в цифры. — Ты ведь не обязана помогать, — однажды сказала Гермиона, устало растирая переносицу. Жест, который она повторяла всё чаще. — Знаю, — ответила Гренория. — Но легче, когда не одна. Гермиона посмотрела на неё долго. Аналитично. Почти изучающе. — Ты странно спокойна для человека, у которого тоже… хватает всего. Гренория пожала плечами. — Если начать паниковать, ничего не ускорится. Это была не вся правда. Но и не ложь. Отработки со Снейпом шли по расписанию — раз в неделю, неизменно, как удары часов. Она спускалась в подземелья, поднималась обратно, и никто толком не знал, чем именно она там занимается. Никто не спрашивал — и она не рассказывала. Поначалу казалось, что его отношение к ней такое же, как к любому гриффиндорцу — ледяное, с оттенком презрения. Минус сто. Потом — едва заметно — что-то изменилось. Просто… минус девяносто восемь. Иногда он не перебивал сразу. Иногда позволял закончить мысль. Иногда делал замечание без привычного яда — почти сухо, по делу. Она это замечала. И почему-то ловила себя на том, что ждёт этих крошечных сдвигов. В гостиной же кипела своя жизнь. Рон всё глубже уходил в книги о гиппогрифах, искренне пытаясь найти способ спасти Клювокрыла. Он делал выписки, спорил с учебниками и с каждым днём выглядел всё более потерянным. Гермиона работала до изнеможения. Казалось, она пыталась заучить все книги в библиотеке, будто от этого зависела её жизнь. В коридорах между факультетами нарастало напряжение, вспыхивали мелкие стычки. Слизеринцы и гриффиндорцы переглядывались с особым значением, и воздух искрил. Гренория держалась чуть в стороне от общей горячки, но рядом с друзьями. Она не участвовала в спорах о счётах и очках. Не обсуждала будущий матч. Зато, когда Гермиона начинала терять концентрацию, когда её пальцы начинали дрожать над пергаментом, Гренория тихо забирала у неё перо. — Перерыв. Пять минут. — У меня нет пяти минут. — Есть. И Гермиона, к удивлению самой себя, слушалась. К концу каникул Гренория поняла одну вещь: у каждого здесь своя битва. Кто-то с экзаменами. Кто-то с прошлым. Кто-то с ожиданиями. Кто-то с собственным даром, который никак не хотел укладываться в рамки. И, возможно, именно поэтому они начали держаться друг за друга крепче. Накануне матча в гриффиндорской гостиной не было ни намёка на обычный вечер. Пергаменты лежали нетронутыми. Чернила подсыхали в чернильницах. Даже Гермиона отложила книги — и это уже говорило о многом. — Не могу работать, — призналась она, сжимая пальцы так, что костяшки побелели. — Вообще не могу сосредоточиться. Шум стоял оглушительный. Фред с Джорджем орали громче обычного, устраивали импровизированные «тренировки» на подушках, изображали комментаторов в лицах. Кто-то смеялся, кто-то подначивал. Вуд в углу, согнувшись над картой поля, водил палочкой по крошечным фигуркам игроков и бормотал себе под нос так, словно это было заклинание, от которого зависит судьба мира. На его лице застыло выражение священного ужаса. Анджелина, Алисия и Кэти смеялись — чуть слишком звонко, чуть слишком натянуто. Нервы лезли наружу, маскируясь под веселье. Рон сидел напряжённый, как струна. Пальцы барабанили по столу нервную, бесконечную дробь. Гарри — отрешённый, с тем самым выражением, когда человек старается не думать, потому что если начнёт — не остановится. Взгляд в одну точку, губы плотно сжаты. Гренория устроилась рядом с Гермионой, поджав ноги под себя на диване. Она не кричала, не подбадривала, не пыталась разрядить обстановку шуткой. Просто наблюдала. За руками Вуда, которые дрожали над картой. За тем, как Рон раз за разом сжимает и разжимает кулак, будто проверяет, слушаются ли его пальцы. За тем, как Гарри смотрит в одну точку и явно видит что-то своё — возможно, снитч, возможно, дементоров, возможно, просто пустоту. — Мы завтра непременно победим, — сказала Гермиона, и голос её прозвучал слишком быстро. Слишком уверенно для той, кто только что призналась, что не может работать. Гренория повернула к ней голову. — Ты это ему говоришь или себе? — негромко спросила она. Гермиона фыркнула, но уголки губ дрогнули. — Обоим. — У нас же есть «Молния», — вставил Рон, как будто это был самый весомый аргумент в мире. Словно одна метла решала всё. Гренория мельком посмотрела на Гарри. Он кивнул, но в глазах всё равно мелькнуло то самое — напряжение, которое прячут за словами. Она наклонилась вперёд, локти на коленях. — Даже если что-то пойдёт не так… — произнесла она негромко, чтобы только они трое слышали. — Это всего лишь матч. Не война. Рон вскинулся. — Для Вуда — почти. — Для Вуда, может быть, — согласилась она. — Но не для вас. Гермиона бросила на неё быстрый взгляд. В этом взгляде было благодарное «не начинай нагнетать» и одновременно тёплое «спасибо». Вуд наконец резко выпрямился, как человек, принявший окончательное решение. Хлопнул ладонью по столу. — Команда! Отбой! В гостиной прокатился гул — облегчённый и одновременно тревожный. Кто-то засмеялся, кто-то хлопнул ладонями по столу, кто-то выдохнул так, будто держал воздух всё это время. Гренория поднялась медленно. Поймала взгляд Гермионы. — Попробуй всё-таки поспать, — сказала она мягко. — А ты? — Я тоже. Она знала, что не сразу уснёт. В такие ночи замок будто дышал иначе — напряжённо, как перед грозой. Каждый звук отдавался громче, каждая тень казалась глубже. Но всё равно пошла к себе. В комнате царило безмолвие. Пузя спала на жёрдочке, уткнувшись клювом в крыло. Гренория легла, глядя в потолок. Завтра будет матч. Будет шум. Будут крики. А сегодня — только тишина и ожидание. Она закрыла глаза. И впервые за долгое время не считала. Потому что завтра будет шум, ветер, крики, и каждому придётся держаться — по-своему. Гренория вздрогнула, когда двери Большого зала распахнулись и в них вошла сборная Гриффиндора. Она не хлопала — она просто смотрела. Как люди поднимаются со своих мест. Как даже когтевранцы и пуффендуйцы стучат ладонями по столам. Как слизеринцы свистят — резко, злобно. Она поймала взгляд Малфоя. Бледный. Натянутый. Ненависть у него в глазах кипела так явно, что даже без слов было понятно — это будет грязно. Рон хлопал Гарри по спине так, будто хотел передать через ладонь часть своей веры. Гермиона сидела прямо, слишком прямо. Пальцы у неё сжаты, губы поджаты. — Он справится, — сказала она, и это прозвучало как формула. Гренория ничего не ответила. Только кивнула. На трибуне было шумно, ветер шевелил волосы, флаги трепетали алым морем. Гренория стояла чуть выше Рона и Гермионы, так было удобнее видеть всё поле. И держать себя. Контроль. Она стиснула ладони в рукавах мантии. Свисток. Игроки взмыли вверх — и сердце у неё тоже будто рванулось следом. — Давай! — кричал Рон. — Осторожнее… — шептала Гермиона. Гренория следила не за квоффлом. Она следила за Гарри. За тем, как он двигается. За Малфоем, который держится слишком близко. Каждое грубое столкновение отзывалось в груди неприятным толчком. Когда Флинт врезался в Анджелину, у неё внутри вспыхнуло — горячо, резко. В висках зашумело. Воздух вокруг словно стал суше. «Не сейчас». Она медленно вдохнула. Выдохнула. Контроль. Стадион ревел. Пенальти. Счёт рос. Пятьдесят-десять. Семьдесят-десять. Гермиона уже не шептала — она кричала вместе со всеми, забыв про книги, про Клювокрыла, про всё. Рон орал до хрипоты. Гренория чувствовала, как напряжение в ней копится — не страх, не паника, а ярость. Из-за каждого грязного приёма. Из-за бладжеров, летящих в Вуда. Из-за того, как Малфой тянет метлу Гарри назад. Когда это произошло — когда Малфой вцепился в «Молнию» — у неё буквально потемнело в глазах. На секунду. Вокруг пальцев пробежало лёгкое покалывание. Трава у края поля будто шевельнулась, хотя ветра не было. — Не смей, — прошептала она так тихо, что никто не услышал. Рон даже не заметил — он уже кричал на весь стадион. Гермиона стиснула её запястье — машинально, не глядя. И это прикосновение вернуло её в тело. Контроль. Она заставила себя смотреть. Не вмешиваться. Не позволять стихиям отвечать за неё. Гарри ударил Малфоя по руке. Снитч исчез. Пенальти. Счёт дрогнул. Семьдесят-двадцать. Гренория чувствовала, как толпа кипит, как воздух дрожит от криков, как внутри неё всё готово сорваться — так же, как в том кабинете со Снейпом, когда колбы взрывались сами собой. «Если ты будешь делать это механически — ничего не выйдет». Голос Снейпа прозвучал в памяти неожиданно чётко. Она сжала зубы. Не механически. Осознанно. Она направила ярость в землю — в подошвы, в холод камня под ногами трибуны. Пусть уходит туда. Пусть не вырывается наружу. И земля приняла. Не дрогнула, не треснула — просто впитала жар, как сухая губка. Гренория выдохнула. Получилось. Впервые — не подавить, а перенаправить. Восемьдесят-двадцать. И вот — Малфой рвётся вниз. — Нет… — выдохнула Гермиона. Гренория увидела снитч почти одновременно с Гарри. Всё замедлилось. Воздух свистит. Трава близко. Два силуэта падают к земле. Гренория даже не моргнула. Удар. Взмах руки. И — блеск золота. — ДА! — крик сорвался с её губ вместе со всеми. Стадион взорвался. Рон схватил её за плечи, тряхнул так, что она едва удержалась на месте. Гермиона смеялась и плакала одновременно. Гренория чувствовала, как внутри что-то распускается — не вспышкой, не взрывом, а тёплой волной. Радость. Чистая. Без горечи. Когда толпа вынесла игроков на руках, когда Вуд рыдал, когда МакГонагалл вытирала лицо флагом — она смотрела на Гарри, который поднял Кубок над головой. Он светился. Не магией — чем-то другим. И в этот момент Гренория вдруг подумала: если бы её сейчас попросили вызвать Патронуса, у неё бы получилось. Эйфория от завоевания Кубка растянулась у Гарри на целую неделю. Казалось, ликовала даже погода — с наступлением июня дни стали жаркие и безоблачные, природа словно приглашала прогуляться по лугам или поваляться в траве, прихватив с собой пару литров ледяного тыквенного сока, сыграть партию-другую в плюй-камни или хотя бы просто наблюдать, как гигантский кальмар лениво рассекает гладь озера. Но никто и помыслить не мог ни о чём подобном — надвигались экзамены, и вместо того чтобы прохлаждаться в окрестностях, гриффиндорцы безвылазно сидели в замке, отчаянно пытаясь сосредоточиться на учёбе и стараясь не обращать внимания на манящие порывы летнего ветерка, залетающего в окна. Даже Фреду и Джорджу пришлось унизиться до зубрёжки — им предстояло сдавать экзамены по Суперотменному Волшебству. У Перси задача была куда серьёзнее — он готовился к сдаче ЖАБА. Он становился всё раздражительнее и строго наказывал тех, кто по вечерам нарушал тишину в Общей гостиной. Лишь один человек выглядел ещё более озабоченным — Гермиона. Гарри и Рон давно уже махнули рукой на расспросы, как это ей удаётся посещать несколько занятий одновременно. Гренория сидела рядом, листая конспекты, но делала вид, что занята и не слушает. Маховик времени, — подумала она, не поднимая глаз. — Больше нечем объяснить. Но если Гермиона не говорит — значит, не имеет права. А я не имею права спрашивать. Когда они увидели расписание экзаменов, составленное Гермионой для самой себя, Рон не выдержал. Первая колонка гласила: Понедельник 9:00 — Нумерология 9:00 — Трансфигурация Обед 13:00 — Заклинания 13:00 — Древние руны — Гермиона, — очень осторожно поинтересовался Рон, — ммм… ты уверена, что правильно записала время вот здесь? — Что? — Гермиона сердито схватила своё расписание и пробежала глазами. — Да, уверена. — Наверное, нет смысла выяснять, как это ты собираешься быть на двух экзаменах одновременно? — спросил Гарри. — Наверное, нет, — коротко ответила Гермиона. — Никто не видел моей «Нумерологии и грамматики»? — Ну разумеется, это я её одолжил — почитать перед сном, — едва слышно пробормотал Рон. Гренория только фыркнула, не поднимая головы. Она знала, что Гермиона справится — как всегда. И лучше не вмешиваться. В поисках книги Гермиона принялась рыться в грудах пергамента по всему столу, но тут из окна послышался шорох, и влетела Букля, сжимая в клюве записку. — Это от Хагрида, — сказал Гарри, разворачивая послание. — Апелляция назначена на шестое. — Это последний день экзаменов, — заметила Гермиона. Гарри читал дальше: — «Состоится здесь. Приедет кто-то из Министерства и… и палач». Тишина упала тяжёлым камнем. Гренория медленно отложила перо. — Палач? — переспросила она, и голос её стал холоднее обычного. — Они не посмеют! — закричал Рон. — Я нашёл в пользу Хагрида такой материал! Столько убил времени! Они не имеют права просто так отмахнуться! Гренория сжала пальцы в кулак под столом. — Если они уже везут палача, значит, рассчитывают на исход, — негромко сказала она. Гарри мрачно кивнул. К Драко, поутихшему после гриффиндорского триумфа, в последние дни явно вернулись прежняя наглость и апломб. И по его ехидным замечаниям было ясно — он уверен в казни. Гренория ничего не сказала, но взгляд её потемнел. Хуже всего было то, что у них не было ни времени, ни возможности навестить Хагрида — драконовские меры безопасности никто не отменял, а Гарри не хватало духа идти за мантией-невидимкой. Утром первым был уход за магическими существами. Лесничий пребывал в полном расстройстве чувств, его мысли были явно где-то далеко. Он принёс в класс объёмистый чан с флоббер-червями и объявил, что экзамен сдаст тот, чьи черви будут всё ещё живы к концу часа. Экзамен получился самым лёгким из всех — червям для благополучия требовалось только одно: чтобы их не трогали. Гренория стояла рядом с Гермионой, наблюдая, как её флоббер-червь лениво шевелится в чане. — Главное — не вмешиваться, — негромко сказала она. — Это и есть задание, — машинально ответила Гермиона. Но обе смотрели не на червей. Гарри, Рон и Гермиона воспользовались моментом и подошли к Хагриду. Гренория задержалась на шаг позади, но слушала внимательно. — Клювик что-то загрустил, — вполголоса поведал лесничий, наклоняясь к Гарри. — Взаперти, верно, слишком долго сидит… А там… Послезавтра так или иначе решится — одно или… или уж другое. Рон сжал губы. Гренория почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось, но лицо её осталось спокойным.