Дикая магия

В комнате стало тихо — так тихо, что слышно было, как потрескивает свеча на подоконнике. Гренория стояла чуть поодаль, но письмо видела. Слова словно врезались в воздух. — Мы обязаны пойти, — немедленно решил Гарри. — Нельзя допустить, чтобы он сидел и в одиночестве ждал палача! — Да, но ведь на закате… — Рон уныло посмотрел в окно. — Нам ни за что не позволят… А уж про тебя, Гарри, и речи нет. Гренория нахмурилась. — Если не пойдём, потом себе этого не простим, — негромко сказала она. Гарри поднял голову. — Вот если бы достать мантию-невидимку… Гренория перевела взгляд на Гермиону. Та уже сосредоточенно думала. Дальше всё произошло быстро. Когда Гермиона ушла за мантией, Рон уставился ей вслед. — Она что, за мантией? Гренория чуть усмехнулась, но напряжённо. — Похоже на то. Когда Гермиона вернулась с аккуратно сложенным серебристым плащом, Гренория почувствовала странную смесь тревоги и восхищения. — Гермиона, что с тобой творится в последнее время? — поразился Рон. Гренория бросила на подругу быстрый взгляд. Она знала больше, чем Рон. И потому ничего не сказала. После ужина они не пошли в башню. В холле Гренория стояла рядом, пока Гарри прятал плащ под мантией. — Спокойно, — прошептала она, хотя сама ощущала, как внутри всё неприятно сжимается. Под мантией им было тесно. Гренория старалась не задеть никого локтем, держала дыхание ровным. Когда они спустились к хижине, солнце уже окрашивало верхушки деревьев в золото. Всё выглядело чересчур красиво для такого дня. Хагрид выглядел так, словно из него вынули что-то важное. Гренория почти не говорила. Она стояла рядом с Гермионой, помогала собрать осколки, когда кувшин разбился. Пальцы её двигались аккуратно, точно. Когда Хагрид говорил о палаче и о том, что всё будет быстро, Гренория сжала челюсть. Но ничего не сказала. Когда он произнёс, что Дамблдор придёт — она едва заметно кивнула. Это было важно. Потом — Короста. Крыса визжала, извивалась. Гренория поморщилась от резкого звука. — Он чувствует что-то, — негромко сказала она, но Рон её не услышал. А потом Хагрид побледнел. — Идут… Гренория подошла ближе к окну. Вдалеке двигались фигуры. Она сразу заметила топор. Сердце ударило оглушительно сильно. — Пора, — прошептала она. Когда Хагрид вывел их через чёрный ход, Гренория на секунду задержалась. Клювокрыл стоял, огромный, гордый, и тревожно рыл землю. Она сделала маленький шаг к нему. Один. Всего один. Будто этим шагом можно было отменить то, что уже началось. Будто расстояние имело значение. — Всё будет хорошо, — выдохнула она — больше себе, чем ему. Голос прозвучал глухо, как сквозь вату. Слова разбились о воздух и упали в траву, никем не подобранные. Но Хагрид рявкнул: — Идите! Одно слово. Хриплое. Рваное. В нём было столько боли, что Гренория физически ощутила, как оно врезается в грудь. Под мантией она чувствовала, как дрожит рука Гермионы. Мелко, почти незаметно — но дрожь передавалась, как ток, бегущий по проводам. Гренория осторожно сжала её пальцы. Ничего не сказала. Просто сжала. Этого хватило. Они шли к замку. Солнце опускалось. Огромное, багровое, неестественно спокойное. Оно заливало луг густым, почти кровавым светом, от которого некуда было спрятаться. Тени вытягивались, и казалось, что сам воздух наливается тяжестью. Рон остановился из-за Коросты. Крыса билась в кармане, как безумная — царапалась, пищала, рвалась наружу. — Рон, быстрее, — прошептала Гренория. Голос прозвучал хрипло, почти чужо. Голоса у хижины стали отчётливее. Слишком отчётливее. Слишком близко. Она чувствовала, как внутри поднимается паника — не та, холодная, которую можно просчитать. Другая. Горячая. Та самая, которая всегда хотела вырваться наружу, сжечь всё вокруг. Огонь. Он уже начинал шевелиться где-то в груди, в животе, в кончиках пальцев. Контроль. Дышать. Рон снова остановился. — Заткнись, Короста! — зашипел он, прижимая карман ладонью. И тогда раздался звук. Короткий свист. Холодный, металлический, неумолимый. Глухой удар. Гренория замерла. Всё внутри — сердце, лёгкие, кровь — словно провалилось вниз. В бездонную, ледяную яму. Гермиона пошатнулась. Её пальцы в руке Гренории стали ледяными. — Не… не может быть… Гренория смотрела в сторону леса. Лицо её стало белым — не от страха, а от того особенного ужаса, когда реальность ломается, как сухая ветка. — Пойдём, — негромко сказала она. — Пожалуйста. Голос дрогнул. Шок был настолько силён, что на мгновение все четверо замерли под мантией, словно приросли к земле. Закат заливал луг густым, почти кровавым светом. В этом свете всё казалось нереальным — трава, деревья, собственная кожа. Вой прорезал воздух. Длинный. Жуткий. Полный такой боли, что у Гренории подогнулись колени. — Это Хагрид… — выдохнул Гарри. Он рванулся назад, но Рон и Гермиона схватили его одновременно. Руки вцепились в мантию, в плечи, в запястья. — Нельзя! — Рон побелел так, что веснушки проступили яркими пятнами. — Только хуже сделаем! Гренория стояла молча. Горло сдавило так, что дышать стало трудно. Каждый вдох давался с усилием, будто воздух превратился в воду. Они двинулись к замку. Темнота уже подбиралась к лужайке, пожирая свет, стирая границы между предметами. Короста снова взбесилась. — Да что с тобой?! — шипел Рон, пытаясь удержать крысу в кармане. Из травы показались жёлтые глаза Живоглота. Они горели в темноте, как два проклятых огонька. — Глотик, нет! — Гермиона шагнула вперёд. Поздно. Короста вывернулась, прыгнула в темноту. Живоглот метнулся следом, бесшумный, как сама смерть. Рон, забыв про мантию, кинулся за ними. — Рон! — крикнула Гренория. Голос сорвался. Она рванула следом, мантия слетела с плеч, открывая их всем ночным теням. Они сорвали мантию и побежали. Глухой звук падения. Рон на земле, Короста снова в кармане — чудом, случайностью, не иначе. — Быстро под мантию! — прошептала Гермиона, задыхаясь. Не успели. Тяжёлые лапы ударили по земле. Звук был такой, будто упало дерево. Глухой, мощный, неотвратимый. Из темноты выскочил огромный чёрный пёс. Глаза горели красным. Шерсть стояла дыбом. Пасть была разинута, и в ней поблёскивали ряды острых, как иглы, зубов. Удар — Гарри опрокинулся. Второй рывок — Рон оттолкнул его. Челюсти сомкнулись на руке Уизли. — Нет! — выдохнула Гренория. Это был не крик. Это был звук, который вырывается, когда воздуха уже нет. Пёс рванул. Рон исчез в темноте вместе с ним. Гарри вскочил. Гермиона закричала — пронзительно, страшно. Ива уже ожила. Ветви хлестали во все стороны, со свистом рассекая воздух. Каждая ветка была как плеть, как кнут, как удар судьбы. — Люмос! — Гарри осветил ствол. Пёс тащил Рона к корням. Ветка ударила Гарри в плечо. Он пошатнулся, но устоял. Гермиону рассекло по рукаву — ткань лопнула, на коже выступила кровь. Гренория едва успела пригнуться. Ветка пронеслась в миллиметре от виска, обдав лицо холодным воздухом. Треск. Нога Рона исчезла в провале. Жуткий треск прозвучал так резко, что на мгновение показалось — это раскололось не дерево, а сам воздух. Сама реальность. Нога Рона дёрнулась — и исчезла в провале. — РОН! — заорал Гарри. Он бросился вперёд, но ветка с визгом рассекла воздух и ударила его в грудь. Звук был глухой, тяжёлый — дерево о тело. Гарри отбросило назад, он тяжело рухнул на землю, из лёгких выбило весь воздух. Он хватал ртом темноту, но ничего не мог вдохнуть. Гренория вскочила, но следующая ветвь ударила её по плечу. Боль вспыхнула яркой вспышкой — и вместе с ней вспыхнуло что-то внутри. То, что она так долго сдерживала. Гермиона тоже едва удержалась на ногах, хватаясь за Гарри, пытаясь поднять его. — Он его утащил! Гарри! Он утащил его! Ива бесновалась. Ветки скрипели, хлестали, били по земле, словно пытались размазать их по траве. Воздух был наполнен пылью, треском, сухим скрежетом коры. Пахло смолой и страхом. Гарри снова рванулся вперёд. — Я туда полезу! Ветка прошлась по его спине, он пригнулся, перекатился, поднялся на одно колено, пытаясь разглядеть провал между корней. И именно в этот момент Гренория перестала слышать звуки. Она увидела только: пустое место, где секунду назад был Рон. Поняла только: он там один. В темноте. Под землёй. С этой тварью. Жар начал подниматься из груди к горлу. Сначала это было привычно — как всегда, когда страх или злость подступают слишком резко. Но сейчас он не остановился. Он рос. Он заполнял всё. Он требовал выхода. — Гренория… — Гермиона повернулась к ней. И замерла. По краю мантии тонкой полосой прошёл огонь. Не вода. Вода была привычной — вода приходила, когда ей было страшно или больно. Но огонь? Огонь пришёл сам — яростный, чужой, нетерпеливый. И это испугало её сильнее, чем Ива, сильнее, чем пёс, сильнее, чем всё. Пламя будто просочилось сквозь ткань. Вытекло из неё самой, как пот, как кровь, как то, что невозможно сдержать. — Чёрт… — выдохнул Гарри, отступая. Ветка ударила снова — кажется, по рёбрам, выбивая дыхание. Но Гренория уже не чувствовала боли. Ветка, коснувшись её рукава, обуглилась на конце. Ива заскрипела громче. В её скрипе теперь слышался не гнев — страх. Гренория не управляла этим. Она даже не понимала, что делает. Глаза у неё были широко раскрыты — не ярость, а чистая, детская паника. Паника ребёнка, который смотрит, как его комната горит, и не знает, как потушить. — Прекрати! — Гермиона схватила её за запястье. Пламя вспыхнуло ярче — на секунду, на мгновение, на выдох. Воздух вокруг задрожал, как над раскалённым камнем. Иней на траве вокруг её ног мгновенно испарился. Гарри поднялся, задыхаясь. Слова вылетали вместе с хрипом: — Если ты сейчас сожжёшь это дерево, мы вообще не доберёмся! Он там! Рон там! Эти слова будто пробили её. Она резко вдохнула. Так резко, что лёгкие обожгло. Сжала зубы до скрежета. Вспомнила: контроль. Дыхание. Не выпускать. Жар болезненно втянулся обратно под кожу. Медленно, неохотно, как зверь, которого загоняют в клетку. Огонь на теле погас, но дерево продолжало местами гореть — на ветках, на коре. Пахло гарью, дымом и чем-то ещё — палёной тканью от её собственного рукава. И в тот же момент Ива замерла. Живоглот уже нажал на нарост. Ветки окаменели. Тишина ударила сильнее, чем треск. Такая густая, что в ней можно было утонуть. — Потом, — хрипло сказала Гренория, не глядя на них. Голос звучал так, будто она только что выпила пепла. — Потом объясню. Сейчас важнее Рон. Гарри не стал спорить. Он уже лез в провал. — За мной! Гренория и Гермиона переглянулись — испуганные, взъерошенные, живые — и полезли следом. Гарри протиснулся в проём и огляделся. Комната была пуста, справа виднелась открытая дверь в полутёмный коридор. Следом за ним внутрь шагнули Гермиона и Гренория. — Гарри… — прошептала Гермиона. — По-моему, мы в Визжащей хижине. Гренория быстро окинула взглядом заколоченные окна, разбитое кресло на трёх ножках, пол, усыпанный щепками. Здесь не было ощущения призрачной шалости. Здесь была злость. И насилие. — Это не привидения натворили, — негромко сказал Гарри. Над ними скрипнул потолок. Все трое замерли. Гренория сжала кулаки. Сердце колотилось так громко, что казалось — его слышно по всей хижине. Они осторожно вышли в прихожую и начали подниматься по шаткой лестнице. Пыль лежала толстым слоем, но посреди неё тянулась свежая полоса — что-то недавно тащили наверх. На площадке Гарри и Гермиона шёпотом произнесли: — Нокс. Свет погас. Перед ними была единственная приоткрытая дверь. Изнутри — приглушённый стон… и короткое мурлыканье. Гренория сглотнула. Гарри ударом ноги распахнул дверь. Живоглот лежал на кровати с пологом и громко урчал. А рядом, на полу, обхватив руками ногу, вывернутую под неестественным углом, сидел Рон. — Рон! — выдохнули Гермиона и Гренория одновременно. — Где пёс? — резко спросил Гарри. — Это не пёс… — сквозь зубы сказал Рон. — Это ловушка… Он… анимаг… Его взгляд был направлен поверх их плеч. Гренория обернулась одновременно с Гарри. Дверь захлопнулась. В тени стоял человек — спутанные волосы, впалые глаза, кожа, натянутая на кости. Сириус Блэк. — Экспеллиармус! Палочки Гарри и Гермионы взмыли в воздух. Палочка Гренории вырвалась из пальцев и ударилась о стену. Блэк смотрел только на Гарри. — Я знал, что ты придёшь… Гарри рванулся вперёд. Гренория попыталась его удержать, схватила за плечо, но он вывернулся. Рон, шатаясь, поднялся: — Если хочешь убить Гарри — убей и нас! Гренория шагнула вперёд. Страх в груди превратился в злость. Не расчётливую — подростковую, горячую. Когда Гарри бросился на Блэка, она не осталась стоять. Она прыгнула следом. Схватка была грубой. Без магии. Без плана. Гарри врезался в Блэка, ударил его в лицо. Они отлетели к стене. Блэк вывернулся, огненная вспышка прошла мимо. Гренория бросилась сбоку — не думая. Она вцепилась Блэку в плечо, пытаясь сбить его равновесие. Ударила коленом куда попало. Её отбросило, но она снова поднялась. Когда костлявые пальцы сомкнулись на горле Гарри, Гренория не закричала — она просто налетела снова, обеими руками вцепившись Блэку в руку. Укусила — по-настоящему, яростно. Блэк вздрогнул и ослабил хватку. Гермиона ударила его в бок, Рон повис на руке с палочками. Они все рухнули в одну кучу. Гренория упала на колени, тяжело дыша, но тут же вскочила. Гарри уже тянулся к своей палочке. Живоглот вмешался, когти полоснули Гарри по руке. — Брысь! — крикнула Гренория и попыталась отшвырнуть кота, но тот успел отпрыгнуть. Гарри схватил палочку. — Отойдите! — приказал он. Гренория отступила первой, потянув за собой Гермиону. Она видела, как Рон с трудом отползает к кровати, лицо у него было зелёным. Блэк полулежал у стены, хрипло дыша. Гарри направил палочку ему в грудь. — Ты убил моих родителей. Гренория стояла чуть сбоку. Она впервые видела Гарри таким. Не испуганным. Не растерянным. А по-настоящему готовым. Живоглот прыгнул на грудь Блэка, заслонив его. На секунду в комнате стало абсолютно тихо. Снизу послышались шаги. — Мы здесь! — крикнула Гермиона. Гренория резко повернула голову к двери. Секунды тянулись. Гарри не опускал палочку. Дверь распахнулась. — Экспеллиармус! Палочка вылетела из рук Гарри. Потом из рук Гермионы. Гренория даже не попыталась схватить свою — она всё равно была далеко. Люпин вошёл внутрь, бледный, напряжённый. Гренория медленно выпрямилась, стараясь отдышаться. Ладони были содраны, колено болело, губа, кажется, разбита. Гарри остался стоять, чувствуя, как внутри всё будто выжгло. Он не убил. Палочка всё ещё была направлена, но решение ушло — растворилось в шуме шагов, в чужих голосах, в появлении Люпина. — Где он, Сириус? — спросил Люпин хрипло. Гарри моргнул. — Где кто? Блэк лежал, тяжело дыша. Затем медленно поднял руку и указал на Рона. — Что?.. — выдохнул Гарри. Рон оглянулся, растерянный, сжимая больную ногу. — Тогда почему он до сих пор не открыл себя? — тихо произнёс Люпин, не сводя глаз с Блэка. — Разве что… это был он… Он, а не ты?.. Блэк едва заметно кивнул. — Профессор Люпин, — сорвался Гарри, — что происходит?! Но ответа он не получил. Люпин опустил палочку, шагнул к Блэку, помог ему подняться — Живоглот мягко соскользнул на пол — и начал тереться об ноги. — Не может быть… — прошептала Гермиона. Она шагнула вперёд, лицо её побелело. — Вы… вы с ним? — Гермиона… — Вы всё это время были заодно?! — Послушай меня! — Я никому ничего не говорила! — вспыхнула она. — Я скрывала это ради вас! Гренория стояла чуть сбоку, стиснув пальцы так, что побелели костяшки. Она молчала, но взгляд её метался от Люпина к Блэку — напряжённый, настороженный. — Я не был его другом двенадцать лет, — спокойно сказал Люпин. — Но сейчас — да. И вам придётся выслушать меня. — Не верь ему! — резко бросила Гермиона Гарри. — Он помогает Блэку! Он оборотень! В комнате стало тихо. Люпин побледнел. — Да. Я оборотень. Но я не помогал Сириусу проникать в замок и не желаю Гарри смерти. Рон с усилием приподнялся. — Отойди от меня! — выдохнул он. Лицо Люпина на секунду окаменело. — Давно ты узнала? — спросил он Гермиону. — Давно. Когда писала реферат для профессора Снейпа. — Он будет доволен, — коротко ответил Люпин. — Он надеялся, что кто-то догадается. Гермиона вскинула подбородок, но губы её дрожали. — Если бы я была умнее, я бы давно всем рассказала. — Преподаватели знают, — негромко сказал Люпин. — Дамблдор знал?! — выдохнул Рон. — Да. Гренория резко вскинула голову. Кровь с губы капнула на футболку. — Тогда… — она нахмурилась, будто быстро перебирая в памяти детали. — Тогда я не зря думала. Слишком странный набор ингредиентов он варил в некоторые наши занятия. Постоянно одни и те же травы. Серебряная пыль. Аконит. Я ещё удивлялась, зачем это повторять так часто… Она перевела взгляд на Люпина, и в её голосе прозвучало упрямое подростковое: — Значит, это было для вас. Люпин коротко кивнул. — Да. Зелье волчьей погибели. Рон моргнул, переваривая услышанное. Люпин продолжил, словно возвращаясь к главному: — Я видел на Карте, как вы возвращались от Хагрида. И видел, как к вам приближалась ещё одна точка. Сириус Блэк. Я наблюдал, как он затащил двоих под Гремучую иву… — Одного! — мрачно поправил Рон. — Нет. Двоих. Люпин смотрел прямо перед собой. — Я видел, как он затащил вас под Гремучую иву… — голос его стал ниже. — И видел, как она взбесилась. Ветви били во все стороны. Он коротко перевёл взгляд на Гренорию — почти незаметно. — Мне пришлось тушить её. Иначе я бы вообще не добрался до входа. Пауза повисла гнетущая. Люпин снова посмотрел на Рона. — Дай мне свою крысу. — Что? При чём тут Короста?! — Очень даже при чём. Рон с неохотой достал крысу. Та билась и извивалась, как безумная. Живоглот напрягся, уши прижались к голове. Люпин внимательно всматривался. — Ну? — нервно спросил Рон. — Это не крыса, — тихо сказал Блэк. — Конечно крыса! — Нет, — спокойно произнёс Люпин. — Ты держишь за хвост волшебника. Блэк поднял глаза. — Питер Петтигрю. Анимаг. До друзей не сразу дошла вся абсурдность заявления Люпина. В комнате повисла тишина. Не обычная — тяжёлая. Плотная. Такая, когда воздух будто густеет. Гренория стояла у стены, спиной к холодному камню. Пальцы сами сжались в рукавах мантии. Она чувствовала — не страх. Что-то другое. Словно слова Люпина тронули струну, которая уже была натянута. Минуты две никто не говорил. Наконец Рон, не выдержав, выпалил: — Вы оба просто сошли с ума! — Ерунда! — Гермиона сказала это слишком быстро, слишком тонко. Голос её дрогнул. Люпин вздохнул. Он выглядел не как учитель сейчас. Не как профессор. Лицо осунувшееся, глаза — усталые. Он задержал взгляд на Гарри, но потом — на секунду — перевёл его и на Гренорию. И она вдруг поняла: он смотрит так, будто что-то прощается. — Помнишь, я тебе говорил, что Гремучую иву посадили в тот год, когда я поступил в Хогвартс? — мягко начал он. Гренория слушала внимательно. Слишком внимательно. — Дело в том, что её посадили именно потому, что я поступил в Хогвартс. Рон шумно втянул воздух. Люпин окинул комнату взглядом — не как хозяин, а как гость, который уже знает, что уйдёт. — Этот дом… и туннель к нему были построены специально для меня. Раз в месяц меня тайком отправляли сюда — на время превращения. А дерево поставили у входа, чтобы никто не смог попасть внутрь, пока я опасен. Гренория ощутила странный холод в позвоночнике. Опасен. Слово отозвалось неприятно. Люпин говорил спокойно, но пальцы его чуть подрагивали. — Превращение в оборотня очень болезненно. Кусать было некого, и я… — он чуть усмехнулся, но в усмешке не было веселья, — царапал и грыз самого себя. Гермиона сжала губы. Гарри не отрывал взгляда. Гренория вдруг почувствовала, как ногти впиваются в ладони. Ей не нравилось, что ей его жаль. — Жители деревни слышали вой и думали, что это призраки, — продолжал Люпин. — Даже сейчас люди обходят этот дом стороной. Он замолчал на секунду. — Но если не считать превращений… я был счастлив. Впервые у меня были друзья. Трое верных друзей — Сириус Блэк, Питер Петтигрю… и твой отец, Гарри. Джеймс Поттер. Гарри вздрогнул. — И мой отец тоже? — почти шёпотом. — Конечно. В голосе Люпина мелькнула тёплая нотка. — Три года они учились становиться анимагами. Твой отец и Сириус были одними из самых одарённых студентов. Это крайне сложная магия. Министерство тщательно следит за каждым, кто решает попробовать. Гренория слушала, и в голове у неё медленно складывалось понимание. Три подростка. Риск. Запрещённая магия. Ради друга. Люпин продолжал: — На пятом курсе им удалось. Они могли превращаться по желанию. В комнате снова повисла тишина. Гренория вдруг осознала, что её сердце стучит быстрее обычного. Не из-за оборотня. Из-за выбора. Кто-то выбрал остаться. Она перевела взгляд на Гарри. На его лицо — растерянное, ошеломлённое. И только сейчас до неё по-настоящему дошла вся абсурдность того, что Люпин говорит спокойно, почти буднично — о вещах, которые разрушили бы любого. Ей хотелось задать вопрос. А вы бы позволили им? А вы знали, что это может их убить? Но она молчала. Подростковая часть её сознания цеплялась за другое: Если даже оборотень может иметь друзей… Если даже его не бросили… Может, у неё есть шанс. Шанс, что её не бросят. Что её дар — не проклятие, а просто... особенность. Как у Люпина. Как у всех, кто сидит сейчас в этой комнате. Никто из них не был нормальным. И никто не был один. Мысль оборвалась. — Но чем это могло помочь вам? — недоумевала Гермиона. Гренория стояла чуть в стороне от троицы, ближе к окну. Ладони холодные. Она даже не сразу поняла, что её пальцы сжимают край мантии так, что ткань морщится. Люпин говорил спокойно, но в его голосе было что-то хрупкое. — Очень многим. В человеческом виде им приходилось избегать меня. Как животные — они составляли мне компанию. Оборотни опасны только для людей… Он говорил это так просто. Словно это обычная деталь. — Раз в месяц они ускользали из замка под мантией-невидимкой Джеймса. Питер, как самый маленький, нажимал сучок на Иве… и мы спускались в туннель. Под влиянием друзей я становился менее опасным. Тело — волчье. Разум — сохранялся. Гренория почувствовала, как что-то неприятно кольнуло внутри. И в эту же секунду почему-то девушка решила посмотреть вниз и увидела, что на футболке расплывается мокрое пятно — возможно, кровь, кажется, её задела ветка Ивы, когда она пригнулась, а она даже не заметила. Девушка заставила себя слушать дальше, сильно прижав руку к боку. — Давай быстрее, Римус, — сипло бросил Блэк. Его глаза всё ещё были прикованы к Коросте. Взгляд — слишком острый. Почти голодный. Люпин продолжил. — Мы бродили по окрестностям, по деревне… Джеймс и Сириус могли удержать меня, если нужно. Так и появилась идея Карты Мародёров. Он говорил о юности с печальной теплотой. И вдруг — о вине. — Иногда совесть шевелилась. Я обманул доверие Дамблдора. Он дал мне шанс… — голос его стал тише. — И весь этот год я задавался вопросом: рассказать ли, что Сириус — анимаг. И не рассказал. Малодушие. Гренория не моргала. Смотреть на Блэка было трудно — не из-за его вида, не из-за жуткой худобы или безумных глаз. А из-за того, что он говорил. Слишком много. Слишком быстро. Слишком больно. Она старалась фокусироваться на словах. Только на словах. Не на боли, которая поднималась откуда-то из груди при мысли о том, что́ этот человек сделал. Или не сделал. Она уже перестала понимать, где правда. Малодушие. Слово всплыло в голове само. Не её. Чьё-то чужое. Снейпа? Люпина? Или это просто эхо того разговора в подземельях, когда она сказала ему лишнее? Она машинально вспомнила воду в кабинете. И своё «ничего». Тогда она тоже не моргала. Люпин продолжал. Голос его звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась такая усталость, что хотелось отвернуться. — Снейп абсолютно прав насчёт меня… Слово прозвучало как удар. Не потому что громко. А потому что в нём было столько принятия, что у Гренории перехватило горло. Блэк резко поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — непонимание? тревога? — Снейп? А он тут при чём? Люпин невесело посмотрел на Гарри. В этом взгляде было столько всего, что Гренория отвела глаза. — Северус учился с нами. — Голос Люпина был тихим, но в нём не было попытки оправдаться. Только факт. Только правда. — Это он больше всех противился моему назначению. И у него были основания. Гренория почувствовала, как сердце неприятно дёрнулось. Основания. Она вдруг поняла, что никогда не думала о Снейпе как о ком-то, у кого могут быть основания. Только как о том, кто давит, требует, занижает. А он просто… тоже был там. Люпин рассказывал. Про «шутку». Про туннель. Про то, как Сириус сказал Снейпу ткнуть палкой в Гремучую Иву. Про то, как Джеймс спас его. Комната будто стала меньше. Стены сдвинулись. Воздух стал плотнее. Гренория не знала, куда смотреть. На Блэка — нельзя. На Люпина — тяжело. На Гарри — страшно увидеть в его глазах то же, что чувствовала сама. Он мог умереть. Эта мысль неожиданно резанула. Остро. Холодно. Неожиданно. Снейп мог умереть. Тот самый Снейп, который стоял у котла и говорил «удовлетворительно». Который сжимал её запястье и заставлял дышать, когда она тонула в собственной магии. Который приходил ночью после её кошмара — молча, без вопросов, просто сидел рядом, пока она не переставала дрожать. Мальчишкой. В туннеле. Один. Она не знала, почему это задело так сильно. Почему вдруг стало трудно дышать. — Так вот почему Снейп вас не любит, — медленно произнёс Гарри. — Совершенно верно.