Дикая магия

Голос раздался за спиной. Холодный. Ровный. Такой знакомый, что Гренория вздрогнула, не успев даже подумать. Она не слышала шагов. Никто не слышал. Северус Снейп стоял в дверях, скидывая с плеч мантию-невидимку. Ткань упала на пол бесшумно, как падает снег. Лицо бледное. Почти восковое. В свете свечей оно казалось вырезанным из старого пергамента — таким же тонким, таким же хрупким, таким же бесконечно усталым. Губы — тонкие, вытянутые в холодную линию, за которой невозможно угадать ни одной эмоции. Глаза — чёрные, неподвижные, направленные прямо на Люпина. Палочка в руке — не дрожит. Направлена точно. Готова. Он выглядел не просто злым. Он выглядел… задетым. Не тем задетым, когда кто-то задел самолюбие. А тем, когда задели самое больное место. Самую глубокую рану. И в этот момент Гренория впервые увидела в его взгляде не только презрение. Там было что-то глубже. Не про них. Про тогда. Про туннель. Про темноту. Про мальчишку, который стоял там и ждал смерти. Она не сразу поняла, что затаила дыхание. Не сразу поняла, почему внутри вдруг стало неуютно. Почему захотелось отвернуться. Почему захотелось, чтобы он ушёл. Не из-за оборотня. Не из-за Блэка. Из-за Снейпа. Из-за того, что она увидела. Гермиона взвизгнула. Блэк вскочил. Резко, дико, всем телом — как зверь, почуявший опасность. Гарри дёрнулся так резко, будто его ударило заклинанием. А Гренория сидела неподвижно. Смотрела на Снейпа. И впервые за всё время их знакомства не знала, что сказать. Потому что слов не было. Была только тишина. И туннель. И мальчишка, который ждал. Гренория тоже вздрогнула — и это движение отдалось в боку такой болью, что перед глазами на миг вспыхнули искры. В дверях стоял Снейп. Он отбросил мантию-невидимку в сторону. — Я нашел это у Гремучей ивы, — холодно произнес он. Палочка — направлена прямо в грудь Люпину. Ни на миллиметр в сторону. Лицо Снейпа было бледным, почти светящимся в полумраке. Дыхание слегка учащённое — он явно шел быстро. Но глаза… глаза сияли. Это было не просто удовлетворение. Это был триумф. — Удобная вещь, Поттер. Благодарю. Гренория почувствовала, как по боку медленно ползет тёплая влага. Ива задела её сильнее, чем она позволила себе признать. Ребро отзывалось тупой, пульсирующей болью при каждом вдохе. Она незаметно прижала ладонь к боку. Ткань мантии темнела. Не сейчас. — Возможно, вам интересно, как я узнал, что вы здесь? — продолжал Снейп, губы его вытянулись в тонкую, ядовитую линию. — Я шел к вам, Люпин. Вы забыли принять зелье. В голосе сквозила насмешка. — И к моему счастью — исключительно к моему — заметил на вашем столе некую Карту. Дальше всё оказалось предельно ясно. — Северус… — попытался вставить Люпин. — Сколько раз я предупреждал Дамблдора, — перебил Снейп, голос становился всё резче, — что вы помогаете своему старому приятелю проникать в замок. Он шагнул ближе. — Но даже мне не могло присниться, что вы вновь воспользуетесь этим… сараем. Гренория впервые видела его таким. Не саркастичным. Не язвительным. Разъярённым. Люпин попытался говорить мягко: — Северус, вы не слышали всего. Сириус здесь не для того, чтобы убить Гарри. — Этой ночью в Азкабане станет на двух узников больше. В голосе Снейпа звучало почти фанатичное удовлетворение. — Интересно, что скажет на это директор, столь уверенный в вашей безвредности… вервольф вы наш домашний. — Неужели старая школьная обида стоит того, чтобы отправить невинного человека в Азкабан? — тихо сказал Люпин. Хлоп. Из палочки вырвались тонкие, как живые, шнуры. Они обвили Люпина — рот, запястья, лодыжки — и он рухнул на пол. Блэк взревел и рванулся вперед. Снейп мгновенно перевёл палочку на него. — Только дай мне повод, — прошипел он. — И клянусь, я убью тебя. В комнате запахло чем-то металлическим — напряжением, страхом, яростью. Гренория тяжело вдохнула. И зря. Боль в ребре вспыхнула так резко, что пальцы сами вцепились в ткань сильнее. Тёплая кровь медленно стекала под ладонью. Она не позволила себе застонать. Не сейчас. Гарри стоял оцепеневший. Рон отчаянно боролся с Коростой. Гермиона дрожала, но шагнула вперед. — Профессор… может… может, стоит выслушать… — Мисс Грэйнджер! — рявкнул Снейп. — Вы уже балансируете на грани исключения! Он даже не посмотрел на неё. Глаза были прикованы к Блэку. — А вы, Поттер и Уизли, перешли все допустимые пределы. Общение с убийцей и оборотнем — блестящий выбор компании. — Полагаю… именитый дед вас спасёт. - произнес Снейп. Снейп резко повернул голову. И в этот момент его взгляд упал ниже. На её руку. На ткань, темнеющую от крови. Он ничего не сказал про рану. Ни слова. Лицо стало ещё холоднее. — Но вот моё разочарование, мисс Спеллман, — произнёс он тихо, почти ядовито спокойно, — значительно глубже. Это было хуже, чем крик. Гренория почувствовала, как что-то внутри болезненно сжалось. Не показывать. Она выпрямилась. Снейп перевёл взгляд обратно на Блэка. —Позвольте выслуш,- сорвалось с губ Гермионы. — Молчать, глупая девчонка! — взорвался он, отвечая Гермионе. — Не рассуждай о том, чего не понимаешь! И в этот момент кровь всё-таки капнула на пол. Тихо. Почти неслышно. Но Снейп заметил. Его пальцы едва заметно напряглись на палочке. Он продолжал держать Блэка под прицелом. Но теперь в комнате стало на одину проблему больше. Искры с палочки Снейпа сорвались резким, нервным треском — несколько ярких вспышек пролетели в опасной близости от лица Блэка. Воздух в хижине будто стянуло струной. Гермиона осеклась. — Месть сладка… — прошептал Снейп, и в его голосе было не злорадство — что-то глубже, темнее. — Я слишком долго ждал этого. Блэк усмехнулся, но в этой усмешке не было прежней бравады. — Ты снова жертва собственной ярости, Северус. Пока этот мальчик держит свою крысу… — он кивнул на Рона, — я всё равно доберусь до цели. — В замок? — вкрадчиво переспросил Снейп, делая шаг вперёд. Его мантия скользнула по полу, как тень. — Зачем так утруждаться? Мы выйдем из-под Ивы — и я позову дементоров. Они будут счастливы увидеть тебя. Счастливы… прикоснуться. Лицо Блэка побелело до мелового. Гренория стояла чуть в стороне, привалившись плечом к стене. Дыхание — поверхностное. Каждый вдох отдавался тупой, вязкой болью под рёбрами. Кровь больше не текла ручьём, но ткань мантии прилипла к боку. Она держала ладонь прижатой к ране. Не для того, чтобы спрятать — чтобы удержать себя. — Я… всё равно заставлю тебя выслушать, — хрипло сказал Блэк. — Эта крыса… посмотри на неё… Но Снейп уже не слышал. В его глазах плясал тот самый холодный, фанатичный блеск, который Гарри видел лишь однажды — когда речь заходила о предательстве. — Все за мной, — резко бросил он. Он щёлкнул пальцами — верёвки, стягивавшие Люпина, вздрогнули и оказались в его руке. — Я заберу и оборотня. У дементоров найдётся поцелуй и для него. Гренория едва заметно напряглась. Дементоры. В груди что-то отозвалось неприятным, ледяным воспоминанием. Гарри рванулся вперёд — так быстро, что стул опрокинулся. Он встал перед дверью. — Прочь с дороги, Поттер, — прошипел Снейп. — Ты уже по уши в беде. — Профессор Люпин мог убить меня сотню раз! — Гарри говорил хрипло, но упрямо. — Он учил меня защищаться от дементоров! Если бы он хотел, я был бы мёртв! — Я не собираюсь разбираться в логике оборотня! — отрезал Снейп. — Отойди. — Это глупо! — крикнул Гарри. — Из-за какой-то школьной шутки вы сейчас… — Молчать! — голос Снейпа ударил, как хлыст. — Не смей сравнивать то, о чём не имеешь понятия! Каков отец — таков и сын! Его лицо перекосило. — Я спас твою жизнь, Поттер. А ты смеешь меня поучать? Твой отец был слишком самоуверен — и ты такой же. Теперь — с дороги. Гренория видела, как напряжение в комнате стало плотным, почти физическим. Вода внутри неё шевельнулась. Нет. Не сейчас. Решение созрело в долю секунды. — Экспеллиармус! — крикнул Гарри. И почти одновременно — Рон и Гермиона. Три вспышки слились в одну. Удар оглушил. Стены дрогнули, дверь жалобно затрещала. Снейпа отшвырнуло к стене, он рухнул, ударившись затылком. Палочка вылетела из его руки, описала дугу и упала на кровать рядом с Живоглотом. Тонкая струйка крови скользнула из-под его волос. Гренория вздрогнула. Не от заклинания. От того, как он упал. Она сжала зубы — слишком резко — и на секунду мир поплыл. В боку вспыхнуло огнём. Рёбра будто сомкнулись, не давая вдохнуть. Она не двинулась. Только сильнее прижала ладонь к боку. — Зря ты это сделал, — тихо сказал Блэк, глядя на Гарри. — Это должен был быть я. Гарри не ответил. — Мы напали на преподавателя… — шептала Гермиона, глядя на неподвижную фигуру. — Ох, что теперь будет… Люпин освободился от пут, тяжело поднялся. — Спасибо, Гарри. — Я ещё не сказал, что верю вам, — ответил тот. — Значит, пришло время доказательств, — твёрдо произнёс Блэк. — Отдай мне Питера. Рон прижал Коросту к груди. — Не подходите! — его голос дрожал, но он не отступал. — Вы сбежали из Азкабана, чтобы убить крысу? Хорошо, допустим, Питер был анимагом. Но крыс миллионы. Как вы узнали, что именно эта — он? — Законный вопрос, Сириус, — тихо произнёс Люпин, чуть нахмурившись. — В самом деле… как ты узнал, где Питер? Блэк не сводил глаз с Рона, но рука его скользнула под мантию. Пальцы — длинные, костлявые — вытащили смятый, многократно сложенный клочок газеты. Он расправил его дрожащими движениями и протянул вперёд. На выцветшей колдографии — семейство Уизли. Смеющиеся лица. Лето. Египет. И на плече у Рона — маленькая, незаметная крыса. — Фадж дал, — коротко сказал Блэк. — В Азкабане. Он приезжал с проверкой и оставил газету. Я увидел это фото. Узнал его сразу. Я слишком часто видел, как он превращается… В статье было сказано, что мальчик учится в Хогвартсе. Там же, где Гарри. Люпин побледнел. — Передняя лапа… — прошептал он, вглядываясь в снимок. — Что с лапой?! — резко спросил Рон, прижимая Коросту крепче. — Нет одного пальца, — хрипло ответил Блэк. — Именно, — медленно выдохнул Люпин. — Гениально… Он сам себе его оттяпал? — Перед последней трансформацией, — кивнул Блэк. — Я загнал его в угол. Он заорал на всю улицу, что это я предал Лили и Джеймса… И взрыв. Палочка — за спиной. Двадцать футов вокруг — в щепки. Люди погибли. А он… шмыгнул в канализацию вместе с крысами. В хижине стало так тихо, что слышно было, как скрипят старые доски под чьим-то неловким движением. — От Петтигрю нашли только палец, — сказал Люпин. Рон побледнел. — Короста могла подраться… Мы заботились о ней! Она с нами двенадцать лет! — Двенадцать, — повторил Люпин. — Тебя никогда не смущало, что крыса живёт столько? Короста дёрнулась в его руках. — Её напугал этот чокнутый кот! — выпалил Рон. Живоглот, выгнув спину, зарычал низко, почти утробно. — Кот не чокнутый, — тихо сказал Блэк, гладя его по голове. — Он умнее многих людей. Сразу понял, кто это. И что я — не настоящий пёс. Он помогал мне. — Как? — прошептала Гермиона. — Пытался поймать Питера. Потом украл пароли из тумбочки мальчика. Гарри чувствовал, как мысли сталкиваются, ломаются друг о друга. Это безумие. И всё же… — Он оставил кровь на простынях, — продолжал Блэк. — Укусил себя. Фальсификация смерти уже однажды спасла его. — Вы хотите убить его так же, как убили моих родителей! — сорвался Гарри. — Да, — сказал Блэк без колебаний, и его глаза вспыхнули дикой, жёсткой решимостью. — Гарри! — резко вмешался Люпин. — Ты должен понять. Мы думали, что Сириус предал. Но это был Питер. Он был Хранителем Тайны. — Неправда! — Гарри сжал кулаки до белизны. — Он сам сказал, что убил их! Блэк медленно покачал головой. — Я виноват… потому что убедил их сделать Хранителем его. Это моя ошибка. Я поехал к Питеру — его не было. Ни следа борьбы. Я понял… слишком поздно. Его голос сорвался. Он отвернулся. — Хватит, — твёрдо сказал Люпин. — Есть только один способ выяснить правду. Рон… дай мне крысу. Рон колебался. Его пальцы побелели от напряжения. В углу, почти не двигаясь, стояла Гренория Спеллман. Лицо — слишком спокойное. Глаза — тёмные, внимательные. Каждый вдох отдавался тупой болью под рёбрами, но она не позволяла себе согнуться. Кровь больше не текла — только липко холодела под ладонью. Сейчас — не её битва. После долгого мгновения Рон протянул Коросту. — Если это крыса, — спокойно сказал Люпин, — ей ничего не будет. Короста визжала, вырывалась, глаза её лезли из орбит. — Готов, Сириус? — спросил Люпин. Блэк взял палочку Снейпа. Их взгляды встретились — без слов. — Вместе? — тихо. — На счёт три. Раз… два… три. Две палочки вспыхнули. Белый свет залил комнату. Короста взвилась в воздух, извиваясь, словно обожжённая. Раздался треск — как будто ломающиеся ветви. Гренория невольно задержала дыхание. Тело крысы вытянулось. Голова стала расти. Лапы — удлиняться. Кожа — растягиваться. На полу, тяжело дыша, стоял человек. Низкий, сутулый, с редкими волосами и лысиной, с кожей, повисшей складками. В его глазах — тот же водянистый, крысиный блеск. Он метнулся взглядом к двери. Живоглот зашипел. — Ну здравствуй, Питер, — произнёс Люпин почти буднично. — С-с-сириус… Р-р-римус… — голос Петтигрю дрожал, тонкий, писклявый. Он ткнул рукой в сторону Блэка — средний палец. Указательного не было. — Мои друзья… мои добрые друзья… Блэк дёрнулся вперёд, но Люпин перехватил его запястье. — Мы обсуждали ту ночь, Питер, — холодно сказал он. — Ты пропустил несколько деталей. — Он хотел меня убить! — взвизгнул Петтигрю. Пот стекал по его одутловатому лицу. — Он убил Лили и Джеймса! Помоги мне, Римус! Гренория наблюдала молча. Её взгляд остановился на отсутствующем пальце. На лице Блэка. На Гарри. И впервые за всё время в её груди шевельнулось не болью — чем-то тяжёлым, почти предчувствием. Правда стояла посреди комнаты. В комнате стоял густой, вязкий воздух — как после грозы, когда молния уже ударила, а запах озона ещё не ушёл. Петтигрю, оказавшийся человеком, метался глазами по единственной двери, по заколоченным окнам, по палочкам в руках Люпина и Блэка, словно искал в них щель, куда можно протиснуться и исчезнуть. Блэк смотрел на него так, что у Гарри по коже пробежал холод. В этом взгляде не было почти ничего человеческого — одна только давняя, вымороженная ярость. Люпин, напротив, держался спокойнее. Его голос звучал ровно, почти буднично — от этого становилось ещё страшнее. — Никто не будет тебя мучить, Питер, — сказал он, будто объяснял урок. — Сначала мы разберёмся. Петтигрю сорвался на визг, на те слова, которые всегда говорят трусы, когда загнаны в угол: что его вынудили, что он боялся, что «у него не было выбора». Он цеплялся за любую ниточку — за Гермиону, за Рона, за Гарри, за саму идею “пожалейте”. Петтигрю, уже на коленях, вдруг протянул руки к Гарри: — Ты… ты же похож на Джеймса… он бы… он бы— — Не смей, — резко сказал Блэк. Он шагнул так быстро, что Петтигрю отпрянул, как от плети. — Не смей произносить имена людей, которых ты продал. Люпин с Блэком встали рядом — плечом к плечу. Их палочки поднялись одновременно. И в этот момент Гарри сделал то, чего, кажется, не ожидал даже он сам. Он встал перед Петтигрю. — Нет, — выдохнул Гарри, и голос его сорвался, но он повторил громче: — Нет! Нельзя его убивать. В комнате на секунду стало так тихо, что слышно было неровное сопение Петтигрю… и едва уловимое “цок” ещё одной капли крови с пальцев Гренории на пол. Блэк смотрел на Гарри так, будто тот ударил его. — Он убил твоих родителей, — хрипло сказал Блэк. — И убил бы тебя — даже не задумавшись. — Знаю! — огрызнулся Гарри. — Но… мы отведём его в замок. Дементоры. Азкабан. Пусть… пусть это будет официально. Я не… — он сглотнул, — я не хочу, чтобы вы стали убийцами из-за него. Петтигрю тут же попытался ухватиться за эту милость, как за спасательный круг — пополз, судорожно протягивая связанные руки. — Спасибо… спасибо… я не стою— — Прочь, — отрезал Гарри, с отвращением отдёргивая ногу, будто от мерзкой липкой тряпки. — Я это делаю не ради тебя. Люпин и Блэк переглянулись. В этом взгляде было слишком много лет, слишком много вины, слишком много того, что нельзя вернуть. Палочки опустились. — Хорошо, — сказал Люпин. И добавил жёстче, как учитель, который ставит точку: — Тогда связываем. Без фокусов. Шнуры вспыхнули и обвили Петтигрю так быстро, что тот не успел даже пискнуть как следует. Рот заткнуло, руки прижало, узлы затянулись — аккуратно и беспощадно. — Попытаешься обратиться — умрёшь, — спокойно сообщил Блэк и повернул голову к Гарри. — С этим ты согласен? Гарри кивнул. Только когда всё стало “под контролем”, Люпин наконец сделал то, что должен был сделать гораздо раньше: его взгляд скользнул по комнате — и зацепился за Гренорию. Он замер, будто только сейчас увидел её по-настоящему. — Мисс Спеллман… — сказал он, и в голосе впервые за всё время прозвучала тревога. — Вы… вы ранены. Гренория попыталась пожать плечом — получилось жалко. — Пустя… — слово застряло. Она вдохнула — и тут же стиснула зубы. Лицо дрогнуло. На секунду маска “я справлюсь” слетела, и стало видно: ей правда больно, страшно, противно от собственной слабости. Рон, хромая, уже успел подняться, и теперь смотрел на неё так, будто только что понял очевидное. — Ты… ты вообще человек? — вырвалось у него злое, не к ней даже — в пространство. Потом он ткнул подбородком в Люпина: — Вы видите, что с ней?! Она молчит не потому что “ей норм”, она… она сдохнуть может! — Рон, — начала Гермиона, но сама побледнела: только сейчас она заметила липкую тёмную полосу на пальцах Гренории. Люпин резко выдохнул и шагнул к Гренории. — Сядьте, — приказал он таким тоном, которому обычно подчиняются даже самые упёртые. — Я… могу стоять, — упрямо выдала Гренория, потому что подросток в ней всё ещё пытался удержать достоинство хотя бы на честном слове. — Мисс Спеллман, — голос Люпина стал тише, но от этого только опаснее. — Вы не “можете стоять”. Вы подпираете стену. Это разные вещи. Он взмахнул палочкой, и из воздуха возникла аккуратная повязка и что-то вроде плотного бинта-фиксатора. Люпин работал быстро — без театра, без лишних слов. Лёгкое обезболивающее заклинание коснулось ребер — не убрало боль совсем, но сделало её терпимой, словно кто-то убавил звук у мира. Гренория выдохнула так резко, что сама удивилась. — Спасибо… — вырвалось у неё, почти злое. — Не за что, — ответил Люпин, и тут же, не меняя выражения лица, добавил: — А вот теперь — выговор. Гренория подняла на него глаза: карие, упрямые, слишком взрослые из-за того, что она сейчас держалась на последней нитке. — Вы… влезли в ситуацию, где взрослые волшебники держат друг на друга палочки, — сказал Люпин. — И вы считаете нормальным стоять здесь и делать вид, что “всё в порядке”? — Я не делаю вид, — буркнула она. — Я просто… не хотела мешать. — Мешать? — Люпин приподнял бровь. — Вы понимаете, что если бы вы потеряли сознание, это могло бы стать катастрофой? Гренория стиснула губы. — Я… — она хотела ответить дерзко, но вместо этого получилось честно: — Я не думала. — Вот именно, — резко сказал Люпин. — Вы не думали. А теперь будете. Рон фыркнул: — Отлично, ей сейчас ещё лекцию, да? Гренория повернула голову к Рону и попыталась усмехнуться, но вышло криво. — Не нуди, — сказала она тихо. — Я… реально не думала. Люпин будто хотел сказать ещё что-то — но в этот момент Блэк дёрнул цепь наручников на Петтигрю, проверяя крепость, и реальность снова вернулась железом. — Нам надо уходить, — сказал Люпин уже совсем другим голосом. — Сейчас. Он коротким движением наложил шину Рону (на этот раз — быстро, чётко, без лишних объяснений), затем повернулся к телу Снейпа. Взмах палочки — и профессор поднялся в воздух, будто тяжёлая марионетка, с болтающейся головой и закрытыми глазами. — Его… так? — Гермиона сглотнула. — Так безопаснее, — сухо ответил Люпин. И добавил, словно спохватившись: — И да, прежде чем кто-то скажет: “мы напали на учителя”… вы все сейчас живы — потому что вы остановились. Запомните эту границу. И молитесь, чтобы вам не пришлось больше её проверять. Гренория опустила глаза и сильнее прижала бинт — не от боли, а потому что вдруг стало страшно: не за себя даже. За то, что она действительно могла “взорваться” — и тогда бы тут уже не обсуждали, кто прав. Живоглот, гордо задрав хвост, первым двинулся к выходу. Живоглот первым выскочил наружу и, должно быть, успел нажать сучок — ветви Гремучей Ивы застыли. Люпин, Петтигрю и Рон выбрались следом, осторожно, боком. Сириус вытолкнул вперёд парящего Снейпа и пропустил Гарри с Гермионой. Луга лежали под чёрным небом. Замок светился вдалеке. Они двинулись к нему. Снейп висел в воздухе, голова его безвольно моталась, подбородок время от времени ударялся о грудь. Блэк не слишком старался смягчать столкновения. — Понимаешь, что это значит? — тихо спросил Сириус у Гарри. — Что ты свободен, — ответил Гарри. — Да… — Сириус замялся. — А ты знаешь, что я твой крёстный отец? — Знаю. — Твои родители назначили меня твоим опекуном… если с ними что-то случится… Гарри даже остановился. — Ты хочешь, чтобы я жил с тобой? Сириус смутился — почти неловко. — Если ты… если захочешь. Я пойму, если ты решишь остаться у дяди и тёти, но… у меня есть дом. — Конечно хочу! — выпалил Гарри, ударившись головой о низкий выступ туннеля. — Я мечтаю уехать от Дурслей! Сириус улыбнулся — впервые по-настоящему. И на мгновение он стал похож на человека со старой фотографии. Они вышли из тоннеля. Воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий травой и свободой. После спёртой темноты подземелья каждый вдох казался почти неприличным. Слишком лёгким. Слишком живым. Луг расстилался перед ними серебристо-серым полотном. Где-то далеко, у кромки леса, ухала сова. Ветер едва шевелил высокую траву, и она переливалась, как вода. Шли молча. Ни у кого не было слов. И тут облака разошлись. Медленно. Неотвратимо. Будто кто-то раздвинул тяжёлый бархатный занавес, открывая сцену. Луна вырвалась из плена. Холодная. Круглая. Полная. Гренория увидела, как Люпин остановился. Не споткнулся. Именно остановился — будто ноги вдруг перестали слушаться. Это было страшнее, чем в хижине. Там — стены, теснота, можно было отвернуться. Здесь — открытое пространство, серебристый свет, заливающий всё вокруг, и ни одной тени, чтобы спрятаться. Пальцы его задрожали. Мелко, почти незаметно — но она увидела. Плечи дёрнулись. — Он сегодня не принял зелье… — выдохнула Гермиона. Голос прозвучал тихо, но в этой тишине он был как крик. Рон, прикованный к Люпину наручниками, не успел даже вскрикнуть. Всё произошло слишком быстро. Лицо Люпина начало меняться. Кости двигались под кожей — Гренория видела это так отчётливо, будто смотрела сквозь рентген. Челюсть вытягивалась. Лоб становился тяжелее. Глаза меняли цвет, форму, самую суть. Ткань рвалась. Звук был страшнее всего — сухой треск раздираемой материи, смешанный с хрустом костей. Гренория стояла чуть позади. Боль в боку не отпускала ни на секунду — тупая, ноющая, напоминающая о каждом вдохе. Но сейчас её затопил другой импульс. Резкий. Панический. Тот самый, который всегда жил в ней глубоко под кожей — готовый вырваться, если станет слишком страшно. Земля под её ногами содрогнулась. Она даже не поняла, что сделала. Не рассчитала. Не подумала. Просто швырнула. Пласт дёрна — тяжёлый, влажный, с длинными белыми корнями, которые ещё секунду назад держались за почву — вырвался и взмыл в воздух. В нём было столько силы, сколько она никогда не вкладывала в заклинания. Глыба ударила в грудь оборотня. Звук был глухим, тяжёлым — как удар камня о мясо. Оборотня отбросило в сторону. Цепь, соединявшая его с Роном, натянулась, дёрнулась — и Рона отшвырнуло в траву, но наручники ослабли, освобождая запястье. — Беги! — хотела крикнуть она, но горло перехватило. Оборотень уже поднимался. Он был слишком силён. Когти — длинные, кривые, блестящие в лунном свете — вонзились в пласт дёрна и разорвали его одним движением. Земля, только что бывшая оружием, раскололась на куски. Один из них — острый, тяжёлый — полетел обратно. Прямо в неё. Она увидела тень. Слишком поздно. В этот момент Снейп дёрнулся в воздухе. Заклинание «Мобиликорпус», удерживавшее его всё это время, ослабло — сознание возвращалось рывками, больно, но быстро. Он открыл глаза. Одного взгляда хватило, чтобы оценить ситуацию. Палочка оказалась в руке быстрее, чем мысль. Быстрее, чем дыхание. Быстрее, чем удар сердца. — Arresto momentum! Голос — хриплый, сорванный, но заклинание вылетело чётко, как выстрел. Каменный обломок замедлился. Но не остановился полностью. Удар пришёлся в плечо и грудь. Без заклинания её бы просто размазало по траве. Сейчас её отбросило назад, выбило воздух из лёгких так, что она не могла даже закричать. Перелом в боку будто вспыхнул огнём — ярким, нестерпимым, затапливающим всё сознание. Мир почернел. Не сразу. Сначала края. Потом середина. Она рухнула в траву — мягко, почти беззвучно. Снейп уже стоял на ногах. Лицо его было белым. Не бледным — именно белым, как мел, как снег, как та ярость, которая кипела в глазах. — Поттер, уберите Уизли! — рявкнул он. Но события уже покатились лавиной. Оборотень вырвался. Сириус — уже пёс, чёрный, огромный, страшный — метнулся наперерез. Схватка. Рычание. Кровь на траве. Петтигрю метнулся к палочке. Взрыв. Рон упал. Живоглот отлетел в сторону, ударился о дерево и затих. — Экспеллиармус! — крикнул Гарри. Слишком поздно. Хвост — маленькая, грязная тень — скользнул в высокой траве. Лес принял оборотня. Сириус — следом. И всё стихло. Снейп резко повернулся. К лежащей Гренории. Опустился рядом. Колено вдавилось в мокрую траву. Диагностическое заклинание — быстрый, точный взмах палочки. Глаза его бегали по невидимым символам, высвечивающимся в воздухе. Жива. Сознание — потеряно. Переломы — хуже, чем он думал. Ребра, ключица, возможно, внутреннее кровотечение. Кровь сочилась из-под старой повязки, пропитывая мантию тёмным, почти чёрным пятном. Он стиснул зубы. — Глупая девчонка… — прошипел едва слышно. В этом шёпоте не было злости. Было что-то другое. Что-то, чему она бы не поверила, если бы услышала. Страх. Дальше была только темнота. Густая, тёплая, беззвучная. Гренория проваливалась в неё медленно, как в воду. И последнее, что она почувствовала перед тем, как исчезнуть полностью — холодные пальцы на своём запястье, проверяющие пульс. И голос. Очень тихий. — Дыши.