Дикая магия

Утро было холодным. На траве, ещё не тронутой солнцем, серебрилась изморозь — тонкая, хрупкая, она хрустела под ногами, превращая каждый шаг в отчётливый звук. Дыхание клубилось паром, и в этом утреннем холоде всё казалось резче, острее, непримиримее. Гренория вышла к площадке, когда небо над Запретным лесом только начинало светлеть, разбавляя черноту первыми серыми полосами. Пол и Кирилл уже были на пробежке — она заметила их чёрные и серые силуэты вдалеке. Обычно они начинали раньше, и к её появлению успевали сделать круг или два. Но в этот раз всё было иначе. Гренория заметила их издалека — и сразу поняла, что что-то не так. Они бежали рядом, но не в одном ритме. Слишком близко. Слишком напряжённо. Плечи у обоих подняты, головы чуть наклонены друг к другу — не как у людей, которые обсуждают технику бега, а как у тех, кто с трудом сдерживает раздражение. — …я тебе говорю, это не так делается, — донеслось до неё, когда она подошла ближе. Голос Пола был глухим, но жёстким — таким она его слышала редко. — А я тебе говорю, — спокойно, почти лениво ответил Кирилл, но в этой лени чувствовалась сталь, — что ты слишком много на себя берёшь. — Я? — Пол хмыкнул, и в этом звуке было больше, чем просто усмешка. — Кто из нас тут… Гренория замедлилась, не подходя слишком близко. Она не слышала начала, но уловила главное: спор не про тренировку. Не про темп. Не про технику. Про что-то личное. Когда она приблизилась, оба резко замолчали. Так резко, что это само по себе говорило громче любых слов. — Доброе утро, — сказала она ровно, делая вид, что ничего не заметила. — Утро, — отозвался Кирилл, уже собранный, лицо спокойное, будто ничего не было. Только глаза чуть сузились — и в этом прищуре читалось что-то, чего она не могла разобрать. — Привет, — коротко бросил Пол и отвернулся, принимаясь разминать запястья. Тренировка прошла странно. Обычно между ними троими летали короткие реплики, поддёвки, смех. Пол подкалывал Кирилла за его «правильные» русские команды, Кирилл отвечал тем же на английском, и Гренория иногда вставляла что-то, чтобы разрядить обстановку, когда напряжение становилось слишком густым. Сегодня — сухие команды. Отжимания. Пресс. Работа на выносливость. Ни одного лишнего слова. Пол делал упражнения с какой-то отрешённой жёсткостью, будто наказывал себя. Кирилл двигался ровно, точно, но в каждом движении чувствовалось напряжение — не физическое, другое. Гренория чувствовала это кожей — напряжение между ними как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Она попыталась пару раз разрядить обстановку, бросить что-то нейтральное, привычное: — Если вы продолжите так молчать, я начну подозревать, что это я виновата. Никто не улыбнулся. Пол даже не посмотрел в её сторону. Кирилл коротко качнул головой — жест, который мог означать что угодно. К середине занятия сдержанность треснула. Они перешли к спаррингу без магии — отрабатывали захваты, уходы, перекаты. Всё шло в обычном ритме, пока Кирилл не поправил стойку Пола — легонько коснулся плеча, сдвинул локоть, показывая, как держать центр тяжести. — Слушай, — резко сказал Пол, отстраняясь. — Не надо. — Надо, — ответил Кирилл так же спокойно. — Ты сам просил следить, чтобы я не повторял ошибку. — Не таким тоном. — Каким «таким»? И всё. Слова пошли быстрее, громче. Уже не про технику. Про то, кто кого перебивает. Кто лезет. Кто считает себя главным. Кто кому что должен. — Ты ведёшь себя так, будто здесь все — твои подчинённые, — бросил Пол. — Я просто делаю то, что нужно, — холодно ответил Кирилл. — Если тебе кажется, что я лезу — это твои проблемы. — А если мне надоело, что ты всё контролируешь? — Контролирую? — Кирилл усмехнулся, но усмешка была невесёлой. — Я помогаю. — Не надо мне помогать. Я справлюсь сам. — Справляешься, — согласился Кирилл, и в этом согласии было что-то, что ударило сильнее, чем любой спор. — Только пока не знаю, в чём именно. Пол замер. Потом резко шагнул вперёд. Гренория, до этого стоявшая в стороне, сделала шаг между ними. — Хватит. Вы оба ведёте себя как… — Не вмешивайся, — отрезал Пол, не глядя на неё. И это стало последней искрой. — Я не вмешиваюсь, — холодно сказала она. Голос стал тем самым, каким она говорила, когда внутри всё закипало, но внешне оставалась абсолютно спокойной. — Я тут вообще-то тренируюсь. А не наблюдаю за вашими амбициями. — Никто не говорил, что ты наблюдаешь, — резко бросил Пол, поворачиваясь к ней. Кирилл посмотрел на неё — и в его взгляде мелькнуло что-то тёмное, но сдержанное. Он перевёл взгляд с Пола на неё, потом обратно. — Ладно, — сказал он, и в этом «ладно» слышалось не согласие, а решение. — Достаточно. Пол фыркнул. Отвернулся. Отошёл к снарядам, стоящим у дерева, и принялся наматывать бинты на кулаки — движение механическое, отстранённое. Кирилл несколько секунд смотрел ему в спину, потом перевёл взгляд на Гренорию. — Тренировка была хорошая, — сказал он ровно. — Была, — согласилась она. — Завтра будет лучше. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Его чёрная форма быстро растворилась в утреннем сумраке, у границы леса. Тренировка закончилась, и на площадке остались только двое. Кирилл ушёл первым — молча, даже не оглянувшись, его чёрная форма быстро растворилась в утреннем тумане, который тянулся от Запретного леса. Пол стоял у дерева, наматывая бинты на кулаки уже третью минуту подряд, хотя давно пора было заканчивать. Гренория подошла ближе, стряхивая с ладоней прилипшие травинки. — Ты так и будешь их мотать? — А что? — он не поднял головы. — Уже пора завтракать. — Не хочется. Она села на скамью у дерева, вытянув ноги. Пол наконец оторвался от бинтов, сунул руки в карманы и несколько секунд смотрел куда-то в сторону озера, где вода была почти чёрной, а небо над ней — серым, низким. — Ты на Рождество идёшь на бал? — спросил он вдруг. — Наверное. Все идут. — С кем? Вопрос прозвучал слишком быстро, и он это понял — сам дёрнул плечом, будто хотел сказать «неважно», но не сказал. — Пока ни с кем, — ответила она. — А что? Пол молчал. Смотрел на свои руки, на бинты, на траву под ногами. В утреннем свете его волосы казались почти белыми, а лицо — слишком напряжённым для такого раннего часа. Он открыл рот. Закрыл. Отвёл взгляд. — Ничего, — сказал он. — Просто спросил. Гренория смотрела на него несколько секунд. Он не смотрел на неё — на дерево, на озеро, на бинты, на что угодно, только не в глаза. — Пол, — тихо сказала она. — Что-то случилось? — Нет. Всё нормально. Он улыбнулся, но улыбка вышла не его — слишком быстрая, слишком лёгкая, как маска, которую надевают, чтобы никто не спросил лишнего. — Пойду, — сказал он. — Воды попить. — Пол… — Всё правда нормально, — он уже отступил на шаг, потом на другой. — Увидимся. Он развернулся и пошёл к замку. Не оглянулся. Гренория осталась сидеть на скамье, глядя ему вслед. Шёл он быстро, почти бежал, и в его спине, в опущенных плечах, было что-то, что она не могла поправить. Она сидела так несколько минут, пока утренний холод не начал пробираться под мантию. Потом встала, отряхнула штаны и медленно пошла к замку. Утром в Большом зале, ещё до начала завтрака, когда столы только наполнялись золотыми тарелками и пар от горячих блюд поднимался к зачарованному потолку, Кирилл встал. Он прошёл через зал — спокойно, уверенно, не ускоряя шага. Чёрная форма Колдотворца сидела на нём безупречно, плечи расправлены, спина прямая. Он не смотрел по сторонам, но все смотрели на него. Слизеринцы замерли с ложками у ртов. Когтевранцы переглянулись. Пуффендуйцы вытянули шеи. Он остановился перед столом Гриффиндора. Разговоры стихли сами собой. Такая тишина не устанавливается по приказу — она наступает, когда происходит что-то, что нельзя пропустить. Когда слова имеют вес. Гренория подняла голову. Она сидела между Гермионой и Джинни, и в руке у неё ещё была кружка с тыквенным соком. — Мисс Спеллман, — произнёс он ровно, но так, что его услышали все вокруг. Не повышая голоса — просто в этой тишине хватало и обычного. — Позвольте пригласить вас на Рождественский бал. Тишина стала почти звенящей. Казалось, даже свечи над головой перестали потрескивать. Несколько слизеринок вытянули шеи, чтобы лучше видеть. Кто-то уронил ложку — звон металла о золото прозвучал неестественно громко. Гренория на секунду застыла. В её глазах мелькнуло удивление — не столько от самого приглашения, сколько от того, что он выбрал этот момент. Этот зал. Этих свидетелей. Он смотрел сверху вниз — спокойно, без улыбки, без вызова. Но в этом взгляде было всё: выбор сделан. Публично. Бесповоротно. Она медленно поднялась. Кружка осталась на столе. — Да, — сказала она чётко, глядя ему прямо в глаза. — Позволю. Шёпот взорвался по залу. Где-то свистнули, где-то зааплодировали, где-то зашипели — в зависимости от факультета и отношения. Гарри присвистнул. Рон открыл рот и забыл его закрыть. Гермиона смотрела на Гренорию с выражением, в котором смешались удивление, одобрение и лёгкая тревога. Кирилл кивнул — коротко, почти официально — и вернулся на своё место, будто ничего особенного не произошло. Сел, взял кружку, сделал глоток. Но произошло. Гренория села обратно, чувствуя на себе десятки взглядов. Джинни тихо выдохнула: — Ничего себе. — Ничего себе, — согласилась девушка. Гермиона придвинулась ближе. — Ты знала, что он собирается? — Нет. — И всё равно согласилась? — А должна была не соглашаться? Гермиона посмотрела на неё внимательно, но ничего не сказала. Только кивнула. После лекции Макгонагалл, когда ученики высыпали в коридор, Пол перехватил её у окна. Он не улыбался. Вообще. Это был не тот Пол, который подкалывал её на тренировках и смеялся над слизеринцами. Другой. Тот, которого она видела вчера утром — напряжённый, сжатый, с пустыми руками и непрочитанными словами. — Можно тебя на минуту? Она уже знала. По его лицу, по голосу, по тому, как он стоял — чуть в стороне от потока учеников, будто не хотел, чтобы кто-то слышал. — Пол… — Не спеши, — перебил он. — Я хотел спросить — пойдёшь ли ты со мной на бал. Он сказал это быстро, как будто боялся, что если растянет слова, то не успеет. Или передумает. Гренория сжала пальцы. Смотреть ему в глаза было тяжело — но она заставила себя. — Прости, — тихо сказала она. — Мне уже предложил Кирилл. На секунду лицо Пола стало совершенно неподвижным. Ни удивления, ни злости — просто пустота, которая хуже всего. Потом он кивнул. Резко, один раз. — Понятно. Она шагнула ближе, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я не хотела, чтобы это… — Не извиняйся, — жёстко перебил он. — Ты ничего не сделала. В голосе не было злости на неё. Вообще не было злости — только глухая, тяжёлая горечь. На ситуацию. На Кирилла. На самого себя. Он выдохнул сквозь зубы. — Ладно. Значит, так. Не думал, что он так быстро сделает.... Он развернулся. — Пол… Он остановился. Не обернулся. Стоял спиной к ней, и в его плечах, в напряжённой линии спины было столько недосказанного, что у неё защемило в груди. — Увидимся на тренировке, — сказал он глухо. — Если будет о чём говорить. И ушёл. Шагнул в поток учеников, которые расступались перед ним, не понимая, почему он выглядит так, будто только что потерял что-то важное. Гренория осталась стоять у окна. Сквозь стекло пробивался бледный зимний свет, и она смотрела на него, не видя. Думала о том, как странно устроен мир: один человек приглашает её при всех, с уверенностью и спокойствием. Другой — вполголоса, в коридоре, и уходит, даже не дождавшись ответа, который уже знает. Она не знала, что чувствовать. И это было самое тяжёлое. Тем же вечером девушка поднялась в кабинет Дамблдора — уже не как ученица к директору, а как внучка к деду, когда в голове слишком много мыслей, чтобы носить их в себе. Горгулья отъехала, лестница понесла её вверх, и в этом подъёме было что-то успокаивающее — медленное, ровное, как отсчёт до того момента, когда можно будет выдохнуть. Дверь открылась почти сразу. — Проходи, Гренория, — спокойно сказал он. — Я ждал тебя. В кабинете было тепло. Камин горел ровно, отбрасывая на стены золотистые отсветы, и даже воздух здесь казался гуще, чем в коридорах, — насыщенный запахом старого дерева, книг и тех самых лимонных долек, которые всегда стояли на столе. Фоукс на жёрдочке поднял голову, словно узнал её по шагам. У стола сидела её сова — важная, нахохлившаяся, с письмами, перевязанными красной нитью, и небольшим свёртком. — Опять? — тихо усмехнулась она, узнавая почерк на конвертах. — Русские друзья отличаются постоянством, — мягко заметил Дамблдор, наливая чай в тонкую фарфоровую чашку. — И заботой. Она села в кресло, разбирая письма. В них было всё: аккуратный разбор её выступления на Турнире, пара язвительных шуток про английскую прессу, новости из Колдотворца — и в конце каждой строчки одно и то же: «Держись. Мы тобой гордимся». Свёрток она развернула осторожно, будто боялась порвать. Внутри оказался тёмный шарф — мягкий, тяжёлый, с защитной вышивкой по краю. Серебряные нити вились вдоль каймы, складываясь в те самые руны, которые она учила в прошлой школе. Те, что хранят тепло. Те, что не дают забыть. Она погладила ткань пальцами и на секунду закрыла глаза. Фоукс тихо издал переливчатый звук — не крик, не щебет, а что-то среднее, похожее на вопрос. — Не начинай, — пробормотала она фениксу. — Я и так запуталась. Феникс наклонил голову, будто не соглашаясь, и снова затих. Дамблдор сел напротив, уже без официальной дистанции. Очки лежали на столе, и без них его лицо казалось более открытым, более домашним. — Рассказывай. Она рассказала всё. Про утреннюю пробежку и напряжённый спор Пола с Кириллом. Про то, как они замолчали, когда она подошла. Про бал. Про то, как Кирилл пригласил её при всех — спокойно, уверенно, не оставляя места для сомнений. И как потом Пол подошёл к ней в коридоре, после лекции Макгонагалл, и она была вынуждена сказать, что уже согласилась. — Он вспылил, — тихо сказала она. — Но не на меня. И от этого ещё хуже. Я бы поняла, если бы он разозлился. А он просто… ушёл. Дамблдор внимательно слушал, не перебивая. Только изредка помешивал чай, и ложка тихо позвякивала о фарфор. — Ты не замечала, — наконец произнёс он спокойно, — что вы с Полом проводили очень много времени вместе? Она нахмурилась. — Мы тренировались. — Регулярно. — Да. — И разговаривали. Она отвела взгляд. Уставилась на свои руки, сжимающие чашку. — Иногда. Он чуть улыбнулся. — Возможно, он видел в этом больше, чем ты. Гренория покачала головой, не соглашаясь. — Я не думала, что он меня пригласит. Он очень популярный. У него полно вариантов. Девчонки из Когтеврана, из других факультетов… — Популярность, — мягко ответил Дамблдор, — не означает лёгкости выбора. Иногда она, наоборот, мешает сделать то, что действительно хочешь. Она вздохнула. Долго, тяжело. — А с Кириллом проще. Мы говорим на одном языке. Иногда… это даёт ощущение опоры. Если что-то будет неловко, можно просто перейти на русский. Понимаешь? — Понимаю, — кивнул он. — Это не глупость, Гренория. Это попытка найти устойчивость там, где всё качается. Фоукс тихо вспыхнул золотом, перебирая перья. — Но ты ведь не выбирала из расчёта, — добавил Дамблдор мягче. — Ты выбрала, как показалось в тот момент, правильно. Она задумалась. Пальцы снова легли на шарф. — Думаешь, я обидела его? — Думаю, — спокойно ответил он, — что иногда люди ранятся не от слов, а от несбывшихся ожиданий. Пол, возможно, ждал этого момента дольше, чем ты думаешь. И ему было важно спросить. Даже если ответ он уже знал. В кабинете повисла тишина. Камин тихо потрескивал, Фоукс замер на жёрдочке, и даже серебряные приборы на полках, казалось, притихли. — Я не хотела делать из этого драму, — тихо сказала она. — Тогда не делай, — мягко отозвался он. — Турнир, бал, дружба — всё это не приговоры. Это процессы. Они длятся, меняются, иногда возвращаются туда, откуда начались. Не стоит ставить точку там, где, возможно, будет запятая. Фоукс перелетел ближе — бесшумно, только воздух дрогнул — и сел на спинку её кресла. Внимательно посмотрел на неё круглым золотым глазом. — Даже ты считаешь, что я чего-то не замечала? — спросила она птицу. Феникс тихо щёлкнул клювом и издал короткий, будто насмешливый звук. Она невольно улыбнулась. Дамблдор поднял чашку. — Ты не обязана всё понимать сразу, Гренория. И ты не обязана быть безошибочной. Особенно в чувствах. Никто в них не безошибочен. Она кивнула, чувствуя, как внутри постепенно отпускает. Не полностью — но хоть немного. Сова, сидевшая на столе, мягко постучала клювом по дереву, будто напоминая: письма ещё не дочитаны, свёрток ещё не убран. — Разберусь, — тихо сказала Гренория, заворачивая шарф обратно. — По очереди. — Вот и правильно, — ответил он спокойно. Она поднялась, взяла письма, шарф — и у двери остановилась. — Дедушка? — Да? — А ты когда-нибудь… ошибался? В таких вещах? Он посмотрел на неё долго. В его глазах мелькнуло что-то далёкое — не грусть, не боль, а память о них. — Много раз, — тихо сказал он. — И до сих пор иногда думаю, что, возможно, выбирал неправильно. Но жизнь продолжилась. И она хорошая. Она кивнула и вышла. Утро было резким и холодным — таким, когда дыхание сразу превращается в белый пар, а воздух кажется хрустальным, готовым разбиться от любого неосторожного звука. Небо над Запретным лесом только начинало светлеть, и звёзды ещё не успели погаснуть, но на востоке уже проступала бледная розовая полоса. Гренория пришла на тренировочное поле раньше обычного. Трава под ногами хрустела от инея, и каждый шаг оставлял чёткий, глубокий след. Она привычно оглянулась — по инерции, почти машинально, без надежды, просто потому, что тело помнило: на этом месте, у этого дерева, всегда кто-то есть. Пола не было. Площадка казалась пустой. Не просто безлюдной — именно пустой. Без той привычной серой фигуры, которая появлялась здесь раньше всех, без лёгкой усмешки, которой он встречал её опоздания, без короткого «привет» между упражнениями. Она постояла немного, будто давая миру шанс исправиться. Вглядывалась в дальнюю дорожку, туда, где обычно появлялся его силуэт. Тишина. Только ветер шевелил ветки на краю леса. Потом она коротко кивнула самой себе и начала разминку одна. Через несколько минут со стороны дорожки показались ребята из Колдотворца. Кирилл шёл впереди, за ним ещё двое — Ярослав и Виктор, о чём-то смеясь и переговариваясь на русском. Они двигались слаженно, привычно, их чёрная форма почти сливалась с утренним сумраком. — Спеллман, — окликнул Кирилл, — ты сегодня с нами или решила стать английским марафонцем? — Нет, русским, — спокойно ответила она. Они начали бегать кругами вместе. Ритм подхватился легко — у русских шаг был чуть тяжелее, чем у Пола, но ровный, уверенный. Они не задавали вопросов, не комментировали отсутствие Пола. Просто работали. Кирилл рассказывал историю про их старый преподавательский состав — как один профессор на зачёте по боевым связкам умудрился случайно сжечь собственную мантию, доказывая, что «контроль — это главное». Ребята фыркали, перебивали, добавляли детали, и их смех звенел в холодном утреннем воздухе. — А помнишь, как он сказал, что это был «запланированный элемент демонстрации»? — хохотнул Ярослав. — Да, стратегическое самосожжение, — добавил Виктор. — Чтобы показать студентам, как не надо делать. Гренория улыбнулась, но как-то отстранённо. Смех ребят долетал до неё, но не согревал. Мысли всё время ускользали в сторону — туда, где обычно бежал кто-то ещё. После бега перешли к силовой работе. Работа с кольцом давалась ей автоматически — тело помнило движения, отработанные до мелочей. Но привычная сосредоточенность не приходила. Она делала упражнения, но каждое движение требовало больше усилий, чем обычно. Кирилл заметил первым. — Ты сегодня рассеянная. Она помолчала. Хотела сказать «нет», но не стала. — Что у вас с Полом произошло? — спросила она прямо. Ребята притихли. Ярослав и Виктор переглянулись, потом, будто по безмолвному уговору, отошли к турникам, оставив их вдвоём. Кирилл выдохнул. Пар изо рта растаял в воздухе. — Мы повздорили. — Из-за меня? — она смотрела ему прямо в глаза. Он выдержал её взгляд. — Да. Тишина повисла плотная, как перед снегопадом. Гренория чувствовала, как внутри всё сжимается. — Он считает, что я… — Кирилл усмехнулся уголком губ, но усмешка вышла невесёлой, — что я полез не туда. — А ты? — А я считаю, что каждый сам решает, куда ему идти. Она опустила взгляд. На свои руки, на снег под ногами, на тёмную ткань формы. Сердце сжалось неприятно — не от вины даже, не от сожаления, а от внезапного, острого осознания. Без Пола тренировка ощущалась иначе. Пустее. Жёстче. Ровнее — но без той лёгкой иронии, без тихих подколов, без привычного «не филонь» сбоку, без того, как он поправлял её стойку одним прикосновением, без короткого смешка, когда она злилась. Она вдруг поняла, что перестала замечать, когда именно он стал постоянной величиной. Когда их пробежки превратились не просто в занятия, а в разговоры — о школе, о Турнире, о том, как меняется лес по утрам. Когда его спокойное присутствие стало фоном, на котором всё легче дышалось. Когда его молчаливые кивки начали значить больше, чем чьи-то громкие комплименты. Когда она начала ждать этих утренних встреч. И, возможно, именно поэтому она не придала значения балу. Не подумала, что для него это может быть важно. Она привыкла, что он рядом. Всегда. А теперь его не было. Кирилл наблюдал за ней, не отводя взгляда, но больше ничего не сказал. Лишь после очередного подхода, когда она, не глядя, наматывала бинты на кулаки, тихо добавил: — Он не злится на тебя. Он злится на меня. — Это хуже, — выдохнула она. — Он сильный. Переживёт. Он сам долго не решался сделать то, что я сделал быстро и успешно. Кирилл сказал это спокойно, уверенно. Но Гренория вдруг поняла, что вопрос не в том, переживёт ли Пол. Вопрос в том, почему ей так тяжело без него. Тренировка закончилась быстрее обычного. Ребята из Колдотворца ещё шутили, обсуждали завтрашние занятия, Ярослав что-то доказывал Виктору, размахивая руками. А она стояла чуть в стороне, глядя на пустую дорожку, туда, где утром обычно появлялся Пол. Она думала о том, как он стоял вчера в коридоре — напряжённый, сжатый, с пустыми руками и непрочитанными словами. Как сказал «не извиняйся» и ушёл, даже не дав ей договорить. Как в его спине, в опущенных плечах было столько недосказанного, что у неё до сих пор ныло в груди. И впервые позволила себе признать то, о чём не думала раньше: он стал для неё родной душой — тихо, незаметно, без объявлений. Она поняла это не в момент приглашения на бал. Не в коридоре, когда он уходил. Не ночью, когда она лежала без сна. А сейчас. В утреннем холоде. На пустой площадке. Там, где его не было. Вечером библиотека была почти пустой. Только шуршание страниц да редкое поскрипывание перьев нарушали тишину. Над столами висели зелёные лампы, отбрасывая тёплый свет на пергаменты и раскрытые книги. В дальнем углу спал, склонив голову на стопку фолиантов, какой-то когтевранец. Мадам Пинс уже начала гасить верхние светильники, готовясь к закрытию. Гренория сидела за длинным столом у окна, читая учебник по продвинутым зельям. Перед ней лежали развёрнутые схемы стабилизации огнеупорных составов — она всё ещё мысленно возвращалась к первому туру, прокручивая варианты, которые могли бы дать лишнюю секунду защиты. Гермиона сидела напротив, но к книгам явно не имела никакого отношения. Она вертела в руках перо, крутила его, ставила на попа, роняла — и снова поднимала. — Это просто возмутительно, — заявила она, закрывая том по древним рунам с таким видом, будто виноват в её настроении был именно он. — Что именно? — спокойно спросила Гренория, не поднимая глаз. — То, что эти два… — Гермиона оглянулась на пустые стеллажи и понизила голос до свистящего шёпота, — идиота даже не подумали пригласить меня на бал! Девушка всё-таки подняла взгляд. — Они же… не особо соображают в таких вещах. — Она перелистнула страницу. — Это не оправдание! — фыркнула Гермиона, откидываясь на спинку стула. — Турнир, драконы, статьи — всё понимаю. Но пригласить подругу на бал — это не дуэль с василиском! Это три слова: «Пойдёшь со мной?» — Может, они боятся, — предположила Гренория, но в голосе не было уверенности. — Чего? Что я скажу «нет»? — Что ты скажешь «да». Гермиона замерла с открытым ртом. Потом закрыла его. Потом снова открыла, но ничего не сказала. В этот момент между стеллажами показалась высокая фигура. Пол. Он двигался тихо, но Гренория узнала его походку ещё до того, как подняла глаза. Он остановился в нескольких шагах от их стола. В руках никаких книг. Спеллман мгновенно выпрямилась. Ладонь накрыла схемы, будто это было что-то секретное. — Мы… обсуждаем учебный план, — быстро сказала она. Пол приподнял бровь. — Я заметил. Очень оживлённый план. Он перевёл взгляд на Гермиону, которая смотрела на него с плохо скрытым любопытством. — Надеюсь, я не мешаю? — Нет, — Гермиона сложила руки на груди. — Мы как раз обсуждали мужскую несообразительность. В широком смысле. — Тогда я по адресу, — спокойно ответил Пол. Он подошёл ближе и опёрся ладонями о край стола. Свет лампы падал на его лицо, делая тени под глазами глубже — будто он не спал. — Я был дураком, — сказал он без пафоса. Гренория моргнула. — Что? — Мог бы всё сделать быстрее. И проще. Вместо того чтобы устраивать соревнования на выносливость. Он говорил ровно, без злости, глядя куда-то между ними, на столешницу, на разложенные пергаменты. — Ты ни при чём, — добавил он. — Ни в каком смысле. Гермиона внимательно наблюдала, переводила взгляд с одного на другую. — Это уже интереснее, — пробормотала она. Пол помолчал секунду, затем нахмурился, будто вспомнил, зачем пришёл. — Я вообще пришёл не за этим. Он понизил голос, и Гермиона невольно подалась вперёд. — Я никому об этом не говорил. Но не могу терпеть. Гренория закрыла книгу, отодвинула схемы. — Что? Пол чуть наклонился вперёд. — Помнишь, ты сказала, что он изменится? Она нахмурилась. — Кто? — Король подземелий, — тихо произнёс он. — Ты же тогда уверяла, что он уже меняется. Что это видно. Гренория выпрямилась. — Я не «уверяла». Я сказала, что он не выглядит так же, как раньше. Просто заметила. — Вот. Именно. — Пол кивнул. — Я думал, тебе показалось. Гермиона перестала писать и медленно подняла голову. — Вы сейчас о профессоре Снейпе? Пол кивнул. — Я сегодня встал раньше. В пять. Хотел пробежаться до всех. — Зачем? — удивилась Гермиона. — Не важно. — Он отмахнулся. — Вышел на поле. Туман, пусто… почти. А он уже там. Гренория замерла. — Что «там»? — Бегает. Повисла тишина. Гермиона открыла рот, закрыла. Внутри было шумно и уютно: камин трещал, разбрасывая искры по каменному полу, кресла стояли полукругом, кто-то играл в взрывающиеся карты, Джинни спорила с Дином о квиддиче, а Фред и Джордж, как обычно, выглядели так, будто только что что-то подожгли — и гордятся этим. — Так, — заявила Гермиона, входя первой, — вы сейчас все сядете и спокойно нас выслушаете. — Это звучит угрожающе, — протянул Джордж, откладывая карты. — Обычно после таких вступлений у нас отнимают баллы, — добавил Фред. — Или деньги, — Джордж задумался. — Но у нас их всё равно нет. Гренория молча опустилась в кресло у камина. На щеках ещё держался холод вечернего воздуха, и она подставила ладони огню. — Это про Снейпа, — сказала она. Тишина наступила мгновенно. Даже карты перестали взрываться. Потом Фред очень медленно повернулся. — Короля подземелий? — уточнил Джордж с почтением. — Мрачного Властелина Жирной Чёлки? — добавил Фред. — Прекратите, — устало сказала Гренория. — Он тренируется. Пауза. — Тренируется… — медленно повторил Фред, будто пробуя слово на вкус. — В смысле? — нахмурился Рон. — Как тренируется? — Бегает. Отжимается. Делает упражнения на пресс, — чётко произнесла Гермиона. Тишина стала такой густой, что, казалось, её можно намазать на тост. — Нет, — спокойно сказал Джордж. — Это невозможно. — Вы уверены, что это был не переодетый дементор? — добавил Фред. — Или иллюзия? — Рон посмотрел на Гарри. — Это не может быть правдой. — Пол видел его на рассвете, — сказала Гренория. — В пять утра. — В пять утра я вижу только сон о беконе, — мрачно заметил Рон. Фред резко вскочил на стол, едва не опрокинув вазу с сухоцветами. — Внимание! Срочное объявление! Профессор Снейп покинул подземелья! — Он выполз на свет, — торжественно продолжил Джордж, поднимаясь следом. — Возможно, это предзнаменование. — Возможно, апокалипсис, — кивнул Фред. — Или он готовится к тайному чемпионату по отжиманиям среди преподавателей, — добавил Джордж. Гарри фыркнул в кулак. — Пол говорит, он уже неплохо выглядит. Фред медленно обернулся к Гренории. — О-о-о. — Так вот почему пять баллов, — протянул Джордж. — Наша легенда засмотрелась на бицепсы декана Слизерина, — трагически вздохнул Фред. — Я вас сейчас подожгу, — спокойно сказала Гренория. — Видите? — прошептал Джордж брату. — Защищает. — Определённо роман века: «Мисс Спеллман и Проклятый Пресс», — кивнул Фред. Гермиона закатила глаза. — Мы серьёзно. Он действительно тренируется. И если это правда, он делает это тайно. — Значит, надо проверить, — оживился Джордж. — Да, — согласился Фред. — Мы обязаны это увидеть. Ради науки. — И ради истории, — добавил Джордж. — Представляете: «День, когда Снейп сделал отжимание». — Вы сами говорили, — напомнила Гренория, — что пойдёте со мной на утренние занятия, если только увидите бегущего Снейпа. Близнецы переглянулись. — Мы говорили много безответственных вещей, — осторожно заметил Фред. — Например, что превратим Перси в канарейку навсегда, — добавил Джордж. — Но это… — Фред задумался. — Это стоит того. Он театрально выпрямился. — Хорошо. Завтра. Рассвет. Если король подземелий действительно отжимается… — …мы признаем, что мир сломан, — закончил Джордж. — И принесём вам обоим горячий шоколад в качестве извинений за сомнения, — добавил Фред. — С маршмеллоу, — уточнил Джордж. — С двойной порцией, — кивнул Фред. Рон покачал головой. — Я в это не верю. — Я тоже, — сказал Гарри. — Но если это правда… — То это лучший спектакль года, — заключил Фред. На следующее утро вся компания собралась в гостиной ещё затемно. Фред выглядел так, будто его вытащили из гроба и забыли вернуть обратно. Глаза красные, волосы торчат во все стороны, на плече вмятина от подушки. — Если это окажется выдумкой, — мрачно сообщил он, зевая так, что челюсть хрустнула, — я лично прокляну того, кто заставил меня проснуться в такую рань. — Это была твоя идея, — напомнила Джинни. — Я был молод и наивен. Это было вчера. Они всей толпой подошли к окну. За стеклом — серый, холодный рассвет. Небо только начинало светлеть на востоке, но солнца ещё не было. Двор пуст. Ни души. Тишина. — Ну? — Рон протёр глаза кулаком. — Где наш спортивный призрак? — Может, у вратаря Когтеврана проблемы со зрением, — протянул Джордж, вглядываясь в пустоту. — Галлюцинации на фоне недосыпа. — Или Пол перепутал Снейпа с особенно мрачным фонарным столбом, — добавил Фред. — Я же говорила, — нахмурилась Гермиона. — Нужно было проверить наверняка. — Проверили, — Фред развёл руками. — Снейп не бегает. Мир в безопасности. Можно обратно спать. Гренория молчала, глядя в пустой двор. Внутри неприятно кольнуло. Неужели всё-таки показалось? Неужели Пол ошибся? — Всё, — заявил Джордж, отходя от окна. — Легенда отменяется. — Мисс Спеллман снова просто хорошо разыграла наше воображение, — кивнул Фред. — Я вас сейчас придушу, — спокойно сказала она. — Вот это энергия! — восхитился Джордж. — Может, ты и есть тот самый спортсмен? Они разошлись спать, недовольные и замёрзшие, но на следующий день… — Если его снова нет, — заявил Рон, натягивая мантию поверх пижамы и кутаясь в шарф, — я официально перестаю верить в спорт. Они снова выстроились у окна. И замерли. Внизу по кромке поля двигалась высокая чёрная фигура. Тёмная рубашка с длинными рукавами, темные свободные штаны. Чёткий бег. Ровный шаг. Движения экономные, без суеты. Человек, который делает это не первый раз. — Это… это не может быть… — прошептал Джордж. — Король подземелий… — выдохнул Фред. — Выполз… добровольно… на свежий воздух. Снейп остановился у дерева. Опустился в упор. Начал отжиматься. Медленно. Спокойно. С такой мрачной сосредоточенностью, будто отжимания лично его оскорбили. — Он делает это с ненавистью, — благоговейно прошептал Фред. — Даже воздух сейчас чувствует себя виноватым. — Посмотрите на спину, — прищурился Гарри. — Он реально… не выглядит как задохлик. — Я не подписывался жить в мире, где Снейп имеет плечи, — трагически прошептал Рон. Снейп перевернулся. Начал качать пресс. Очень медленно. Очень методично. Счёт, казалось, шёл в его голове с той же суровой точностью, с которой он снимал баллы. — Это незаконно, — заявила Джинни. — У него даже лицо не меняется. — Он, кажется, осуждает каждое своё собственное движение, — добавил Джордж. — «Как вы смеете, мышцы, существовать». В какой-то момент Снейп поднялся, прошёлся по траве, разминая плечи, и… вытянул руки вверх. — Он растягивается, — хрипло сказал Фред. — Он что, читал книгу «Йога для особо мрачных»? — пробормотал Рон. — Может, это часть тёмного ритуала, — серьёзно сказал Гарри. — Призыв демона через приседания. — Он приседает! — задохнулась Джинни. И правда. Снейп начал делать приседания. Спина прямая, руки вытянуты. И выглядел при этом так, будто казнит кого-то невидимого. — Я больше не могу это видеть, — прошептал Джордж. — Это разрушает мой образ детства. — Пойдём ближе, — сказал Фред с блеском безумия в глазах. — Я хочу удостовериться, что он не скрипит. — Ты ненормальный, — прошипела Гермиона. Но вся компания уже неслась вниз. Тихо. Очень тихо. Они крались по замёрзшей траве, пригибаясь, перешёптываясь, толкаясь локтями. — Стой, — шикнул Гарри. — Ты стой, — ответил Рон. — Я и так стою. — Ты наступаешь мне на ногу. — Это моя нога. — Прекратите! — зашипела Гермиона. До тех пор, пока Рон не наступил на край мантии Гарри. Гарри споткнулся. Фред шикнул. Джинни фыркнула. И в этот самый момент Снейп остановился. Очень медленно поднялся. Очень медленно повернулся. Чёрные глаза уставились прямо на них. — Прекрасно, — произнёс он ровным голосом. — Аудитория. Фред попытался изобразить восхищение. — Мы… э… изучаем… технику дыхания. — В пять утра, — сухо уточнил Снейп. — Вдох — ужас, выдох — презрение, сэр, — пояснил Джордж. Снейп шагнул к ним. На траве остались следы от его ботинок. — Если у вас есть силы подглядывать за преподавателями на рассвете… — его взгляд стал ледяным, — значит, у вас достаточно сил, чтобы отдраить котлы в подземельях. — Сэр, — осторожно начал Гарри, — мы просто… — Минус двадцать очков Гриффиндору, — отрезал Снейп. — За массовое любопытство. — Но это же научный интерес! — возмутился Фред. — Отлично, мистер Уизли, — холодно ответил Снейп. — В подземельях вы сможете провести практическое исследование свойств пригоревших остатков зелья. Лично. Рон застонал. — Я не переживу, если он будет делать отжимания рядом с нами, — прошептал Джордж. — Если он начнёт делать их в подземельях, я ухожу из школы, — добавил Фред. Снейп уже разворачивался. — За мной.