Дикая магия

Всю следующую неделю Гермиона продолжала получать письма от рассерженных читателей «Ведьминого досуга». Они приходили каждый день, по утрам, в самое людное время, когда Большой зал был полон, а разговоры стихали только перед самым началом завтрака. Она последовала совету Хагрида и писем не вскрывала, складывала их в стопку на скамье рядом с собой, делая вид, что не замечает ни конвертов, ни взглядов. Но некоторые из её недоброжелателей нарочно присылали кричащие письма — такие, что взрывались прямо над столом Гриффиндора и орали ругательства на весь Большой зал. Голоса были разными — мужские, женские, старые, молодые, — но смысл всегда один: «коварная разлучница», «грязнокровка», «убирайся в свой магловский мир». Голоса гремели под зачарованным потолком, и даже птицы на мгновение замирали в полёте. Так что даже те, кто не читал «Ведьминого досуга», знали все подробности любовных отношений Гермионы с Гарри и Виктором Крамом. Девушка сидела напротив, и её пальцы с каждым новым письмом сжимались всё сильнее. Когда очередной конверт взорвался над столом и женский голос завизжал: «Коварная разлучница!» — она медленно подняла палочку. — Глуше. Заклинание ударило точно в середину письма. Голос подавился на полуслове, захрипел, затих. Конверт, потеряв магию, безжизненно упал в тарелку Невилла. Тот от неожиданности подпрыгнул и уставился на плавающую в супе бумагу. — Спасибо, — пробормотала Гермиона, красная от злости и смущения. Её пальцы дрожали. — В следующий раз могу заставить их петь оперой, — сухо добавила Гренория, убирая палочку. — Будет менее раздражающе. — А будет более смешно, — заметил Рон. — Представь: «Коварная разлучница» на мотив «Волшебной флейты». Гермиона не засмеялась. Гарри до смерти надоело всем объяснять, что они с Гермионой всего лишь друзья. На него косились даже собственные факультетские — кто с сочувствием, кто с любопытством. Седрик на травологии спросил, правда ли, что Гермиона варит приворотное зелье. Пришлось объяснять и ему. — Скоро они все успокоятся, — заверил он за завтраком, пододвигая Гермионе тарелку с тостами. — Помнишь, как она тогда написала обо мне, и всем это в конце концов надоело. — Ну уж нет! — Гермиона отодвинула тарелку, не глядя. — Я хочу знать, как она подслушивает чужих разговоры, когда её в школу не пускают. Это не «надоест», пока я не узнаю. Глаза её недобро сверкали. — Если она научилась проходить сквозь стены, я уважаю её больше, — пробормотал Рон, намазывая тост джемом. — Не шути, — отрезала Гермиона. После следующего урока защиты от Тёмных искусств Гермиона задержалась в классе, чтобы спросить о чём-то профессора Грюма. Грюм сидел за столом, перебирая бумаги, его магический глаз вращался независимо от живого. О чём они говорили, никто не слышал. Девушка выходила одной из последних. У неё по пальцам пробегали едва заметные искры — заклинание отражения, которое Грюм заставлял их отрабатывать, всё ещё слегка «жгло» кожу. Она сжимала и разжимала ладони, стараясь, чтобы никто не заметил. Гарри и Рон стояли в коридоре. У Гарри подёргивалось ухо — Грюм тоже задел его, только посильнее. — Если это не пройдёт, я начну слышать мысли слизеринцев, — мрачно сказал он. — Не начинай, — попросил Рон. — Мне и своих хватает. Гермиона догнала их через пять минут, запыхавшаяся, с горящими глазами. — Скитер не надевает мантию-невидимку, — сообщила она, отдуваясь. — Грюм её не видел ни у судейского стола, ни у озера. Он уверен. — Слушай, Гермиона, брось ты это, — сказал Рон. — Ну узнаешь ты, как она это делает, и что? — Она не должна оставаться безнаказанной. Она испортила жизнь Хагриду, она… — Мы знаем, — перебил Гарри. — Я хочу знать, как она подслушала наш разговор с Виктором. И как узнала о матери Хагрида. — Может, она анимаг, — тихо заметила девушка. Трое повернулись к ней. Она стояла, прислонившись к стене, и пальцы её уже не искрили. — В смысле? — спросил Гарри. — Кто-то маленький. Незаметный. Тот, кого не проверяют при входе в замок. Можно сидеть в углу, слушать — и никто не обратит внимания. — Крыса? — оживился Рон. — С твоим опытом лучше не угадывать, — сухо сказала она. Рон замер, потом покраснел. Гермиона замерла, переваривая. — Незарегистрированный анимаг — это незаконно. — И очень в духе Скитер, — кивнула девушка. Рон простонал. — Отлично. Теперь вы вдвоём будете охотиться на жуков по всей школе. — Почему жуков? — удивился Гарри. — Потому что если она жук, я сдаюсь, — сказал Рон. — Мы что, будем по полу ползать? — Она может быть кем угодно, — сказала Гермиона, уже загоревшись идеей. — Жуком, мотыльком, пауком… — Пауком? — Рон побледнел. Гермиона уже разворачивалась к лестнице, её мантия взметнулась. — Я это выясню. — Спорим, — сказал Рон Гарри, провожая её взглядом, — что через неделю у нас будут значки «Смерть насекомым»? — Или «Поймай репортёра», — добавил Гарри. Девушка чуть заметно усмехнулась, но ничего не сказала. Они пошли к выходу, и Гарри спросил: — Ты серьёзно думаешь, что она может быть анимагом? — Серьёзно, — ответила Гренория. — Слишком много совпадений. Никто её не видит, никто не проверяет. И её любимые темы — это то, что происходит за закрытыми дверями. — Это не доказательство, — заметил Гарри. — Но и не глупость. Они вышли во двор, где ветер гнал по траве первые весенние облака. Рон вздохнул. — Если это действительно жук, я буду проверять каждый подоконник в школе. — А если паук? — спросил Гарри. — Я перееду в подземелья к Снейпу, — твёрдо сказал Рон. Девушка хмыкнула. — Снейп тебя не примет. — Почему? — Ты слишком громкий. Рон хотел обидеться, но не смог. Перед Пасхой школа гудела, как улей перед грозой: контрольные, эссе, подготовка к экзаменам — даже гостиная Гриффиндора стала напоминать штаб осады. Пергаменты лежали на каждом столе, чернильницы были расставлены по углам, кто-то бормотал формулы, кто-то трагично зарывался в учебники. Гарри жаловался на длину пергаментов, Рон страдал из-за дат, Гермиона закапывалась в библиотеку, а Гренория — как всегда — умудрялась делать всё сразу и выглядеть так, будто ей это почти скучно. Она сидела у окна, перелистывая толстый том по трансфигурации, и делала пометки на полях аккуратным, плотным почерком. В один из последних дней каникул прилетели совы. Сначала в окно влетела Букля — растрёпанная, но довольная, с огромными пасхальными яйцами для Гарри и Рона от миссис Уизли. Яйца были тяжёлыми, ярко раскрашенными, и Рон тут же принялся их ощупывать, пытаясь угадать, что внутри. — Мама перестаралась, — пробормотал он, но убрал их бережно, на полку над кроватью. Гермионе досталось аккуратное, крошечное яйцо — явно из какого-то изысканного магазина, с шёлковой лентой и блестящей упаковкой. — От родителей, — сказала она, краснея. А следом в окно влетели две совы с синими лентами на лапах. Они покружили над столом, лениво и важно, и уронили у Гренории продолговатую коробку и конверт, перевязанный той же лентой. Совы тут же уселись на спинку кресла, демонстрируя, что ждут ответа. — Ого, — протянул Рон, отрываясь от своего яйца. — Международная поддержка? Гренория вскрыла конверт медленно, будто не хотела порвать бумагу. Внутри оказался листок, исписанный двумя почерками. Первый — круглый, торопливый, с кляксами на каждом втором слове. Второй — более ровный, чуть строже, но с той же тёплой небрежностью на разворотах. «Чтобы ты помнила, что ты не одна. И чтобы не забывала, кто ты. Держись там. Мы тебя читаем — в газетах пишут всякое, но мы знаем, что ты справишься. Алиса говорит, что ты там всем нос утёрла. Я не сомневалась. Передай привет своему директору. Маша». «И не скучай слишком сильно. Алиса». В коробке, уложенная в тонкую папиросную бумагу, лежала тёплая шерстяная шаль с вышитыми серебряными узорами по краю — теми самыми рунами, которые она учила в Колдотворце. И маленькая деревянная заколка в форме снежинки. Простая, но сделанная с любовью — каждая грань вырезана вручную, и на обратной стороне кто-то выцарапал неровные инициалы. Гермиона заглянула через плечо и мягко улыбнулась. — Это красиво. Гренория кивнула. Молча провела пальцами по вышивке, по гладкому дереву заколки. Потом аккуратно сложила шаль на спинку кресла — на видное место, чтобы видеть, когда сидит у камина. Никакой лишней сентиментальности — но глаза у неё на секунду стали теплее. — Они тебе пишут? — спросил Гарри. — Каждую неделю. — И ты не говорила? — Вы не спрашивали. Перед Пасхой гостиная Гриффиндора и правда превратилась в поле боя. На каждом столе громоздились пергаменты, чернильницы стояли в опасной близости от края, кто-то спорил о датах восстаний гоблинов, кто-то драматично страдал над эссе по зельям. Рон сидел, уткнувшись в учебник истории, и время от времени издавал звуки, напоминающие предсмертный хрип. — Триста восемьдесят шестой год, — бормотал он. — Нет, триста девяносто второй. А может, это было вообще в другом веке. Гермиона, зарывшаяся в стопку книг, не поднимала головы. — В четырнадцатом, Рон. — Откуда ты знаешь? — Я читала. В разгар этого хаоса к портрету Полной Дамы донёсся голос — спокойный, чуть насмешливый, знакомый: — Передайте Спеллман, что её ждут у выхода на поле. Рон поднял голову. — О, звучит официально. — Это кто? — спросил Гарри. — Кирилл, — спокойно ответила она, закрывая книгу. — Если он говорит «ждут», значит, уже собрал половину стадиона. В эту же секунду вся гостиная Гриффиндора, кажется, собралась идти за ними. Фред и Джордж отложили свои расчёты, Джинни подняла голову, даже Невилл, который должен был дописывать эссе по гербологии, закрыл пергамент. — Ты идёшь? — удивился Гарри. — Конечно. — Подожди… — Рон прищурился. — Ты играешь? Она посмотрела на него так, будто он спросил, умеет ли она ходить. — На первом курсе меня взяли в команду факультета Хорса, — коротко сказала она. — Я уже играла с Кириллом. — Что?! — Рон даже выпрямился, отложив учебник. — Ты нам НИКОГДА об этом не говорила! — Вы не спрашивали. Гарри и Рон переглянулись. Гермиона тоже оторвалась от книг. — И ты… — осторожно начала она, — выигрывала? Гренория пожала плечами. — Не проигрывала. Фред, который всё это время делал вид, что не слушает, резко поднялся. — Джордж. — Да, брат. — Мы это должны увидеть. — Обязательно. Они уже натягивали мантии, даже не глядя на свои пергаменты. Рон вскочил, на ходу застёгивая куртку. — Это многое объясняет, — бормотал он. — Почему она так легко отжимается, почему у неё выносливость… — И почему Кирилл с ней нормально разговаривает, — добавил Гарри. — Кирилл со всеми нормально разговаривает, — возразила девушка, спускаясь по лестнице. — Не со всеми, — заметил Гарри. — С Роном, например, не очень. — С Роном никто не разговаривает нормально, — сухо сказала она. — Он слишком громкий. Рон хотел обидеться, но передумал — было интереснее, что сейчас будет на поле. На поле уже собралась странная, весёлая компания: когтевранцы, русские, несколько хаффлпаффцев. Пол стоял рядом с Кириллом, что-то горячо обсуждая, жестикулировал, показывал какие-то схемы руками — видимо, тактику. Кирилл слушал, кивал, изредка вставлял короткие замечания, и по его спокойному лицу было видно, что он уже всё решил. Кирилл — высокий, спокойный — уже стоял в вратарской форме, которая делала его похожим на стену. Чёрная форма, широкие плечи, руки в лёгких перчатках. Рядом с ним — та самая русская девушка с короткой тёмной стрижкой. Она сидела на траве, лениво подбрасывала снитч и ловила его одним движением, даже не глядя. Пальцы у неё были быстрые, сухие, движения — экономные. — Нам не хватает загонщика, — сказал Кирилл, увидев Гренорию. — У неё нет метлы, — заметил Пол. И вот тут началось. Выяснилось, что свою метлу Гренория действительно оставила в России. А у них дома некоторые играли иначе — на «живом дереве». Не в смысле буквально живом, но… почти. Рон моргнул. — Почти — это насколько почти? — Настолько, — спокойно сказала она, — что обычная школьная метла не подойдёт. Проблема была в том, что просто так вырывать деревья из Запретного леса не рекомендовалось. Поэтому Кирилл, не моргнув глазом, отправился к своему директору. Тот, выслушав, задумчиво улыбнулся и… пошёл к Дамблдору. И вот это уже стало событием. Половина школы столпилась у края леса. Дамблдор и русский директор стояли рядом, переговариваясь негромко, их мантии колыхал ветер. За ними — несколько преподавателей, любопытные ученики, даже Хагрид вышел из хижины посмотреть. Земля у кромки леса дрогнула. Молодое тёмное дерево медленно наклонилось, корни вытянулись из почвы, не ломаясь, а будто освобождаясь. Никакого треска — только тихий шелест, только мягкое движение, будто дерево само решило, что ему пора. Даже Кощей наблюдал молча, с едва заметной усмешкой. Через несколько минут дерево лежало на траве, корни аккуратно сплетены у основания. Оно было гладким, тёмным, с серебристыми прожилками на коре. — Подойдёт, — коротко сказал русский директор. Гренория подошла, провела ладонью по коре. Дерево чуть вздрогнуло. Будто по ощущениям вернулась туда, в Колдотворец, где было как дома. Через десять минут после того, как дерево аккуратно легло на траву, матч уже начался. Пол встал в кольца — и это выглядело правильно. Спокойный, собранный, он крутил плечами, разминаясь, будто это не спонтанная игра, а финал чемпионата мира. Его форма была простой, без эмблем, но в том, как он держался, чувствовалась уверенность человека, который знает свои сильные стороны. Судьёй, после короткого хаоса «а кто вообще будет считать очки?», вызвался Седрик Диггори — из Пуффендуя, честный, уравновешенный и с таким выражением лица, будто ему доверили регулировать международный конфликт. — Играем чисто, — объявил он, взлетая на середину поля. — И без превращения судьи в ежа. — Мы подумаем, — крикнул кто-то с трибун. Чжоу Чанг заняла позицию ловца. Гарри поймал себя на том, что смотрит чуть дольше, чем нужно. Она улыбнулась ему снизу — коротко, почти незаметно — и уже через секунду взмыла вверх, её мантия развевалась на ветру. Кирилл встал в воротах напротив Пола — два вратаря, два разных стиля. Кирилл — мощный, устойчивый, почти неподвижный в ожидании, руки разведены широко, корпус закрывает почти все кольца. Пол — гибкий, быстрый, с лёгкой улыбкой, будто ему нравится каждая секунда, он чуть сгибал колени, готовый рвануть в любую сторону. Свисток. Квоффл пошёл в игру резко. Первый пас перехватили русские, мяч пошёл по кругу, быстро, без лишних движений. Чжоу сразу ушла в крутой вираж — золотая вспышка мелькнула в стороне от трибун. Русская ловец с короткой тёмной стрижкой нырнула следом — движения резкие, точные, без лишней пластики. Внизу игра развернулась жёстче. Мяч летал от одних ворот к другим, бладжеры свистели в воздухе, и поле гудело от криков. Гренория держалась чуть в стороне — дерево под ней двигалось странно: не рывками, а с плавной, почти хищной координацией. Корни у основания чуть шевелились, удерживая баланс. Она не сидела — она была частью движения. — ОНА ВСЁ ЕЩЁ НА ДЕРЕВЕ! — закричал Рон с трибуны. — Мы заметили, — сухо ответила Гермиона, но сама не отрывала глаз. Первый бладжер пошёл на одного из русских. Гренория среагировала мгновенно — разворот, удар, мяч ушёл в сторону, едва не снеся шляпу одному из слизеринцев на трибуне. Тот взвизгнул, шляпа улетела, но никто не обратил внимания. Пол даже не посмотрел назад — просто поднял руку в коротком жесте поддержки. И в этот момент она вдруг поняла — его тренировки не прошли даром. Раньше она била точнее. Теперь — быстрее. Жёстче. И тело слушалось иначе. «Спасибо», — мелькнуло у неё в голове, пока она перехватывала второй бладжер. Счёт шёл почти ровно. Чжоу забила первый гол — чистый, с обманным финтом, когда она ушла влево, а мяч пустила вправо. Трибуны Когтеврана взорвались. Кирилл ответил — длинный пас через всё поле, и русские сравняли. Толпа росла. Сначала пришли пуффендуйцы. Потом слизеринцы — скептически, но остались. Затем подтянулись ученики Дурмстранга и Шармбатона. Преподаватели выстроились у края поля. МакГонагалл наблюдала с холодным интересом, скрестив руки. Флитвик подпрыгивал от восторга на своём стуле. Снейп стоял в тени — неподвижный, как всегда, руки сложены, лицо — каменное. И Дамблдор был там. Он стоял чуть в стороне, заложив руки за спину, и улыбался. В какой-то момент бладжер полетел сразу на двух игроков. Гренория ушла вверх, резко, почти вертикально. Дерево под ней наклонилось, корни напряглись, и на секунду показалось, что сейчас они оба рухнут вниз. И тут она сделала то, от чего поле замерло. Она выпрямилась. Встала. Прямо на стволе. Без опоры. Без страховки. Только ветер в волосах и дерево под ногами. Дерево не дёрнулось. Корни чуть разошлись, стабилизируя баланс. Ветер трепал её волосы, мантия развевалась, а она — стояла. И продолжала играть. Бита в руке — точный удар. Бладжер ушёл в сторону. Ещё один — перехват, отбив, пас. Несколько минут она держала позицию стоя, перехватывая мячи так, будто это не полёт, а твёрдая земля под ногами. — ОНА СТОИТ! — выдохнул Рон, вцепившись в перила. — Это… это вообще… — Гермиона потеряла слова. Даже Седрик на секунду забыл свистеть. Кирилл усмехнулся в воротах. Пол расхохотался, отбивая очередной бросок. Чжоу, пролетая мимо, на долю секунды посмотрела вниз — и улыбнулась. Снитч появился неожиданно — у самой линии трибун, золотая вспышка в лучах заходящего солнца. Чжоу нырнула. Русская ловец — следом. Гренория, всё ещё стоя, отбила бладжер, открывая пространство. И в последний момент русская ловец выхватила снитч из воздуха, перехватив его у самой земли. Девушка передала пас одной из девушек. Свисток. Матч закончился. Но аплодисменты не смолкали. Они нарастали, перекатывались по трибунам, и люди вставали, хлопали, свистели. Это уже не было просто «поиграли». Это стало событием. Дружеский матч, созданный на ходу, превратился в зрелище, которое обсуждали все — от первокурсников до преподавателей. Когда Гренория мягко опустилась на траву, снова переходя в обычную стойку, дерево под ней слегка склонилось, словно завершив поклон. Пол первым подлетел ближе. — Ты стояла, — сказал он, всё ещё смеясь, спрыгивая с метлы. — Да. Он подошёл ближе, всё ещё улыбаясь. — Господи, Спеллман, ты не перестаёшь меня удивлять, — он протянул руку, и она вложила свою. — Я тебя обожаю. Гренория не отстранилась. Она стояла, счастливо улыбаясь, запыхавшаяся, растрёпанная, с горящими глазами. — Да. И, скорее всего, получу за это по шапке. — От кого? — с интересом уточнил Пол. — От деда, — спокойно ответила она. — А если он решит, что я «излишне эффектна», то и от родителей заодно. Пол расхохотался. — Оно того стоило. — Безусловно, — сухо сказала она. — Но лекция о «разумном распределении риска» будет долгой. К ним уже подлетели Гарри и Рон. Рон спрыгнул с метлы и выглядел так, будто его мир только что перевернули. — В следующем году ты пробуешься в команду, — безапелляционно заявил он. — Даже не обсуждается. — Да, — кивнул Гарри. — С таким ударом? И с этим… — он махнул рукой в сторону дерева, — мы вообще не знали, что ты так играешь. Гренория посмотрела на них, потом перевела взгляд на Гермиону — и едва заметно подмигнула. — За эти полтора года, — спокойно сказала она, — я отдаю своё сердце книгам. Фред, появившийся словно из воздуха, громко фыркнул. — И подземельям! — Особенно подземельям, — поддержал Джордж. — Там, говорят, романтика специфическая. — Там, — невозмутимо ответила Гренория, — по крайней мере, люди не падают с высоты, пытаясь выглядеть героически. — Мы услышали «люди», — театрально прошептал Фред. — Она снова утверждает, что Снейп — человек. — Это уже системно, — серьёзно добавил Джордж. — Минус двадцать за однообразные шутки, — холодно отозвалась она. — О, она ещё и очки снимает! — обрадовался Рон. — Всё, диагноз подтверждён. Гренория посмотрела на него. Фред схватился за сердце. Гарри только покачал головой, улыбаясь. А вокруг уже гудело. Поле не пустело ещё долго. Ученики обсуждали каждый эпизод — кто-то размахивал руками, изображая её стойку на дереве, кто-то спорил о том, кто быстрее нырнул за снитчем, кто-то клялся, что видел, как корни у дерева двигались сами по себе. Слизеринцы пытались выглядеть равнодушными — и всё равно пересказывали матч своим, сбиваясь, путаясь, жестикулируя. Пуффендуйцы гордились, что именно их Седрик судил «историческое событие». Когтевранцы спорили о тактике ловцов, чертили схемы на пергаментах. Дурмстрангцы хмуро признавали: красиво. Шармбатон восхищённо обсуждал «эстетику полёта». Даже преподаватели не скрывали впечатления. К вечеру стало ясно одно: вся школа гудела. Те, кто пропустил матч, действительно кусали локти. Их заваливали подробностями, преувеличениями, спорами и пересказами — и с каждым новым рассказом дерево становилось всё выше, удар — всё громче, а стойка — всё невозможнее. Эмоции держались весь вечер. Гостиная гудела, коридоры гудели, даже лестницы, казалось, шептались о «бревне», «стойке» и «том самом ударе». Гренория пыталась делать вид, что всё это её не касается, но внутри ещё гремело — адреналин, ветер, рев трибун, благодарность Полу за тренировки, за жёсткие замечания, за то, что гонял её до темноты и не давал расслабляться. И именно поэтому она пропустила момент. Первым тревожным сигналом стало то, что свечи в её комнате дрогнули. Пламя вытянулось, затрепетало, забилось в такт сердцу. Вторым — то, что ковёр под ногами словно вздохнул, приподнялся на мгновение и опустился обратно. Третьим — воздух. Он стал плотнее, тяжелее, будто перед грозой. В стоявшей на столе кружке вода начала подниматься, переливаться через край, течь по столу, капать на пол. Не залпом — а ровно, непрерывно, как прилив. Гренория увидела это. Увидела свои пальцы, которые чуть дрожали. Увидела, как вода поднимается всё выше, заливает пергаменты, чернильницы, подбирается к книгам. Сила воли вернулась. Она выдохнула. Сосредоточилась. Вода замедлилась, остановилась. Поползла обратно, собираясь в кружку. Но в тот же момент дверь распахнулась. — Мисс Спеллман. Голос был спокойный. Слишком спокойный. Дамблдор стоял на пороге. Его лицо было ровным, но за ним чувствовалась та самая внимательная тревога, которая появлялась, когда он замечал то, что другие пропускали. В комнате повисла звенящая тишина. Гренория медленно опустила руку. Вода, подчиняясь её воле, упала обратно в чернильницу. Последние капли стекли по стеклу, и всё замерло. — Прошу вас, — мягко сказал директор. — Пройдёмте. Кабинет директора встретил их тёплым светом и привычным тихим гулом портретов. Фоукс на жёрдочке поднял голову, посмотрел на Гренорию своим золотым глазом и снова спрятал клюв под крыло. Северус Снейп уже был там. Он стоял у стола, сложив руки за спиной. Лицо — непроницаемое, но взгляд внимательный. Он смотрел на неё так, будто уже знал всё, что произошло, и ждал только подтверждения. — Полагаю, — начал он ровным голосом, — сегодня вы решили совместить демонстрацию акробатики с испытанием пределов магического контроля. — Я… — начала она. — Гренория, — мягко перебил Дамблдор, подходя к креслу, — мы оба понимаем, что ты не потеряла контроль в негативном смысле. Но переизбыток эмоций стал краем. Снейп кивнул. — Эмоциональный перегруз, — холодно пояснил он. — Сильный всплеск адреналина, повышенная концентрация внимания, магическое возбуждение среды. Вы играли на пределе. А потом ещё и провели время на веселе в компании. Гренория молчала. Стояла прямо, но внутри всё ещё отдавалось эхо матча. — Это был перебор, — продолжил Снейп. — Жизненного. Ресурсного. Магического. — И, — добавил он чуть тише, — стойка на дереве. Я уверен, что было сделано для бравады и с большим количеством адреналина. Она подняла взгляд. — Я думала, что получится… — Сегодня вы именно так и думали, — отрезал Снейп. — Но вы работали с живым носителем, усиливая связь. Вы не можете пока делать эмоциональные привязки к чему-либо. Вы не можете позволить себе этого. Дамблдор прошёлся по кабинету, сцепив руки за спиной. Фоукс тихо перебрал перьями. — Это было впечатляюще, — признал он. — И я не стану отрицать, что это стало событием для всей школы. Он посмотрел на неё поверх очков. — Но собирать тебя с земли я не планирую. Пожалуйста, при так больше не делай, моё пожилое сердце не готово к такому. В кабинете повисла пауза. Дамблдор смотрел на неё мягко, но в его глазах была серьёзность, которую она редко видела. — Ты слишком ценна, чтобы рисковать ради эффектности, — спокойно добавил он. Снейп чуть склонил голову. — Контроль — это не только умение ударить бладжер стоя. Это умение остановиться до того, как тело и магия скажут «достаточно». — Я не теряла контроль, — тихо сказала она. — А подрыв вашей спальни я полагаю, это попытка практики? — ответил Снейп саркастически. — Или проверка прочности замка? Дамблдор улыбнулся едва заметно. — Твоя сила — редкий дар, Гренория. Но дар — не щит. И не повод испытывать пределы каждый раз, когда публика аплодирует. Она опустила взгляд. — Понимаю. — Я надеюсь, — мягко сказал директор. Снейп чуть помедлил, затем добавил, уже не таким холодным тоном: — И в следующий раз, если вам захочется играть, сыграйте лучше партию в шахматы. — Да, профессор. Гренория очень расстроилась. Надеялась, что вот, наконец, она может делать, что хочет по импульсу, но нет, всё ещё нужно держать себя в рамках. — Хорошо. Дамблдор повернулся к окну. — Матч был великолепен. Но мы предпочли бы, чтобы ты продолжала радовать школу живой и невредимой. Особенно я слышал от профессора Снейпа, что в этом году ты делаешь особенные успехи. — Не стал бы говорить, что назвал бы вашу внучку гением, но при должном развитии талант имеется, — сухо отрапортовал Снейп. — А теперь, пожалуйста, выпейте лекарство, что я вам принёс. — Снейп достал баночку с зелёной жижей и передал Гренории в руку. — После чего пожелал спокойной ночи и пошёл. — Пока твою комнату восстанавливают. Там треснула стена и пол за ковром, предлагаю выпить чаю и провести нашу встречу, — предложил Дамблдор с лёгкой улыбкой. Гренория быстро выпила лекарство Снейпа и с улыбкой села за стол. Вернуться в гостиную она смогла только ближе к трём ночи, но этот день явно ей запомнится надолго.