Дикая магия

Предполагалось, что Рон с Гермионой готовятся к экзаменам, которые закончатся в первый день третьего тура состязаний. Но почти всё их время уходило на Гарри — по их мнению, дело у него было куда серьёзнее. Гренория занималась вместе с ними — формально для себя, фактически для Гарри. Перед ней всегда лежали два пергамента: один со списком заклинаний для тренировки, другой — с заметками, которые не имели к Турниру никакого отношения. — О нас не волнуйся, — отрезала Гермиона, когда Гарри в очередной раз напомнил про экзамены. — По защите высший балл нам обеспечен. Мы с тобой столько всего выучили! — И вообще это отличная тренировка для будущих мракоборцев! — воодушевлённо добавил Рон. — Надеюсь, мы все ими станем! В приливе чувств он наложил Чары помех на влетевшую в класс осу. Та застыла в воздухе, беспомощно перебирая лапками, и Рон смотрел на неё с гордостью, будто только что обезвредил тёмного мага. — Рон, — устало произнесла Гермиона, — отпусти насекомое. — Это учебный материал, — важно заявил он. Наступил июнь. В замке снова чувствовалось напряжение: все ждали финального тура. Гарри каждую свободную минуту практиковался в заклинаниях. Перед третьим заданием он чувствовал себя увереннее, чем когда-либо: да, будет опасно, но он знал, к чему готовиться. Профессору МакГонагалл надоело натыкаться на них в коридорах, и она позволила тренироваться в кабинете трансфигурации во время обеденного перерыва. Гарри быстро овладел Чарами помех, научился замедлять противника и даже на несколько секунд полностью его останавливать. Неплохо получалось и Взрывное заклятие — препятствия разлетались в стороны. Гермиона отыскала в библиотеке Компасное заклинание: палочка уверенно указывала на север — в лабиринте пригодится. Щитовые чары пока давались хуже. В один из дней Гермиона пробила защиту Гарри Ножным заклятием, и он минут десять ковылял по кабинету, пока они искали противодействие. — У тебя всё получится, — уверенно сказала она, вычёркивая очередное заклинание из списка. — Мы закрыли уже половину возможных сценариев. Гренория, сидевшая за партой у окна, почти не вмешивалась. Она записывала что-то в углу пергамента, потом перечёркивала, снова писала. Свет из окна падал на её лицо, и казалось, что она видит не бумагу, а что-то внутри себя. — Ты вообще с нами? — не выдержал Рон. — Вполне, — ответила она, не поднимая глаз. — Гарри, попробуй добавить полсекунды к удержанию. Ты отпускаешь слишком рано. Он попробовал — получилось лучше. Щит продержался на несколько мгновений дольше. — Вот видишь, — кивнула она. — А ты чего там всё чертишь? — прищурился Рон. — Ничего, — спокойно сказала она и перевернула пергамент. На самом деле на обратной стороне аккуратно выстроились слова, написанные мелким, плотным почерком теории о фляжки Грюма. Она вспоминала, как он пьёт — резко, будто глотает что-то неприятное. Ни запаха огневиски. Ни характерного сладковатого шлейфа зелий с мёдом. Ни дыма. И пьёт слишком регулярно, почти по времени. Каждый раз, когда речь заходила о чём-то важном, его рука тянулась к фляжке. Каждый раз, когда Гарри задавал вопрос. Это не привычка. Это необходимость. — Идите скорее сюда! — крикнул вдруг Рон у окна. — Интересно, что там делает Малфой? Они подошли. За окном, на лужайке, Малфой стоял под деревом, Крэбб и Гойл караулили по бокам. Малфой говорил в неплотно сжатый кулак, губы его быстро шевелились, но слов не было слышно. — Похоже на разговор по рации, — заинтересованно заметил Гарри. — Это невозможно, — отрезала Гермиона. — В Хогвартсе техника не работает. Девушка молча смотрела вниз. Её мысли были в другом месте. Малфой что-то замышляет — это понятно. Но сейчас её занимало другое. Если не техника. Если не алкоголь. Если не обычное зелье. Тогда что? — Гарри, обратно, — скомандовала Гермиона. — Щит ещё раз. Тренировки продолжались. Теперь Сириус писал почти каждый день, напоминая о безопасности и предосторожностях. Гарри нервничал всё сильнее, но уже не так, как перед предыдущими турами. Он был готов. Гренория тоже нервничала — но по другой причине. Иногда, когда Гарри отрабатывал заклятия, она ловила себя на том, что считает не секунды удержания, а промежутки между глотками из фляжки в памяти. Три минуты? Пять? Или каждый раз, когда давление возрастало? Июнь шёл. Турнир приближался. А вопрос оставался. Что именно пьёт профессор Грюм? За день до Турнира библиотека уже почти опустела. Ученики либо лихорадочно повторяли конспекты, либо обсуждали предстоящее состязание. Мадам Пинс уже начала гасить дальние светильники, и только у дальних стеллажей ещё горели лампы. Девушка сидела в дальнем ряду, за высокими стеллажами по зельеварению. Перед ней лежали открытые книги, пергаменты, выписки — аккуратно разложенные, но всё равно будто в беспорядке. Она листала справочник по сложным составам, почти без надежды. И вдруг — знакомая схема. Златоглазки — для стабилизации структуры. Рог двурога — для фиксации формы. Пиявки — кровь, связующее. Страница называлась просто: Оборотное зелье. Она замерла. Медленно перечитала. Снова. Перепроверила ингредиенты — те же. Пропорции — почти те, что пропадали со склада. Слишком похоже. Она перелистнула дальше — подробности приготовления, фазы настаивания, сроки действия. Прочитала всё. От корки до корки. Грюм? Мракоборец? Зачем? Сердце застучало быстрее. Она вспомнила фляжку. Регулярные глотки. Резкость движения. Отсутствие запаха алкоголя. И то странное ощущение — будто она уже сталкивалась с этим ароматом, но не могла уловить мысль до конца. И вот теперь всё встало на свои места. Она просияла — резко, почти болезненно. Внутри всё замерло на секунду, а потом забилось быстрее. Она нашла. Наконец-то. Но радость тут же сменилась холодом. Кому сказать? Подозревать мракоборца — это не догадка про ученика. Это обвинение. Серьёзное. Опасное. Она медленно закрыла книгу. В тот же вечер у неё был со Снейпом дополнительный урок . Они зажигали и тушили свечи потоками воздуха — точность, концентрация, контроль. Пламя послушно вытягивалось, гасло, вспыхивало снова. Она почти не слышала его замечаний. Пальцы двигались сами, но мысли были далеко. Когда занятие закончилось и он уже собирался закрыть журнал, она вдруг шагнула вперёд и молча протянула ему свои пергаменты. Снейп приподнял бровь. — Это что? Очередное заклинание? Она покачала головой. — Теории. Он развернул листы. Морфическая адаптация. Магическая синхронизация. Регенерация. Трансфигурационная фиксация. Ритуальная связь. И внизу — подчёркнуто: Оборотное зелье. Снейп долго молчал. Пальцы его держали пергамент неподвижно, и только глаза медленно скользили по строчкам. — Вы понимаете, мисс Спеллман, — тихо произнёс он, — что подозревать мракоборца в подобном — идея… мягко говоря, опасная? — Понимаю. — И всё же? — Всё сходится. Он смотрел на неё пристально, почти холодно. В его глазах не было удивления — только тяжёлая, давящая внимательность. — Иногда, — сказал он, — совпадения — это просто совпадения. — А иногда — нет. Тень раздражения скользнула по его лицу. Он сложил пергаменты, но не отдал. — Если вы начнёте распространять подобные фантазии, — сухо добавил он, — последствия будут весьма… неприятными. — Я не распространяю, — спокойно ответила она. — Я проверяю. Он молчал несколько секунд. Потом отодвинул пергаменты на край стола. — Проверяйте осторожно. После урока она собрала Гарри, Рона и Гермиону в пустом классе. Дверь за ними закрылась, и в комнате стало тихо — только свечи мерцали на стенах, отбрасывая тени на парты. Она объяснила всё. Схему. Ингредиенты. Фляжку. Свои расчёты, свои сомнения, свою уверенность. — Ты хочешь сказать, — медленно произнёс Рон, — что Грюм пьёт Оборотное зелье? Постоянно? — Да. — Это же бред, — выдохнул он. — Зачем мракоборцу Оборотное зелье? — Не знаю. Гарри нахмурился. — Но зачем? Кого он может… — он не договорил. — Не знаю, — повторила она. Гермиона закусила губу. Она сидела, прижав руки к груди, и смотрела на пергаменты, которые девушка разложила на столе. — Это слишком серьёзно, — тихо сказала она. — Мы не можем просто так обвинить учителя. Если мы ошибёмся… — Я не обвиняю. Я сопоставляю факты. — И всё равно, — покачал головой Гарри. — Это… это слишком. Они не поверили. Не до конца. Она видела это по их лицам — по тому, как Рон отвёл взгляд, как Гермиона поджала губы, как Гарри посмотрел на пергамент, будто надеялся, что надпись исчезнет. Девушка вдруг почувствовала, как внутри что-то обрывается. Не обида. Не злость. Просто холод. Она кивнула. — Ладно. И больше не возвращалась к теме. В день Турнира она была тихой, собранной — и какой-то отдалённой. За завтраком шум стоял неимоверный. Кирилл вошёл в Большой зал первым из участников — спокойный, сосредоточенный. Его лицо было почти бесстрастным. Он прошёл мимо столов, коротко кивнув Гренории. Она попыталась улыбнуться. Получилось плохо. Газета, заголовки, выкрики Малфоя — всё звучало как будто издалека. Она сидела рядом, но будто за стеклом. Даже когда Гермиона внезапно сорвалась в библиотеку с идеей о Скитер, Гренория лишь рассеянно проводила её взглядом. Её собственная догадка никому не была нужна. Уже вечером, на стадионе, когда живые изгороди возвышались тёмной стеной, она чувствовала не только тревогу за Гарри — но и тяжёлую, вязкую неуверенность. Кирилл вошёл первым. Свисток. Он шагнул в лабиринт спокойно, почти идеально — движения выверены, дыхание ровное. Толпа взорвалась аплодисментами. Гренория сжала пальцы на краю трибуны. Потом — Седрик и Гарри. На Турнире девушка почти ничего не слышала. Шум трибун доходил до неё как сквозь воду — гул, хлопки, чьи-то выкрики, свист, вздохи. Она смотрела на лабиринт, на тёмный проём входа, на мелькающие красные искры где-то над изгородью — и всё равно будто не видела. Слишком много совпало. Слишком явно. И слишком никому не нужно. Её ладони то сжимались, то разжимались на холодной перекладине. Рядом кто-то радовался удачным манёврам Кирилла, кто-то переживал за Гарри, кто-то уже спорил, кто первым выйдет… Гренория слышала отдельные слова, но смысла они не собирали. Только раз она ожила — когда где-то в глубине лабиринта, почти у выхода, вспыхнуло движение. Толпа встала. Шквал голосов ударил по ушам. А потом — всё оборвалось. Кубок вынес их к краю лабиринта. Гарри шлёпнулся лицом в землю и почувствовал запах смятой травы. Когда портал понёс его, он закрыл глаза и так и лежал с закрытыми глазами. Он не двигался. От падения из него будто вышибло весь воздух. Голова кружилась так, что земля под ним, казалось, раскачивалась как палуба корабля. Чтобы как-то остановить это безостановочное раскачивание, Гарри вцепился ещё крепче в Седрика и в гладкую холодную ручку Кубка. Ему казалось, что если он отпустит их, то непременно соскользнёт в черноту, медленно окружавшую его сознание. От шока и физического изнеможения он не мог, да и не хотел подняться на ноги. Он лежал на земле и вдыхал запах травы… ожидая, пока кто-нибудь что-нибудь сделает… что-нибудь случится… и всё это время он ощущал тупую, постоянную боль в шраме… Водоворот звуков оглушил его и сбил с толку. Голоса, шаги, крик доносились отовсюду… Гарри оставался на земле, лицо его исказила болезненная гримаса, как будто вся эта какофония была лишь ночным кошмаром, который непременно пройдёт… Вдруг его схватили чьи-то руки и резко перевернули на спину. — Гарри! Гарри! Он открыл глаза. Над ним было звёздное небо и лицо Альбуса Дамблдора. Вокруг них сжималось кольцо теней — это была окружившая их толпа, которая становилась всё больше и больше. Гарри почувствовал, как земля под ним вибрирует от множества приближающихся шагов. Кубок принёс его на край лабиринта. Гарри видел возвышающиеся над ним трибуны, фигурки двигающихся там людей, звёзды над головой. Гарри отпустил Кубок, но ещё крепче прижал к себе Седрика. Он поднял свободную руку и ухватил Дамблдора за запястье. Лицо директора то становилось отчётливым, то снова расплывалось. — Он вернулся, — прошептал Гарри. — Волан-де-Морт вернулся. — Что случилось? Что происходит? Сверху над Гарри возникло побелевшее от ужаса лицо Корнелиуса Фаджа. — Бог мой! Диггори! — прошептал он. — Дамблдор… он мёртв! Слова эти тут же пронеслись над окружавшей их толпой, которая сотней голосов выплеснула эту ужасную новость в тьму ночи: — Он мёртв! Он мёртв! Седрик Диггори! Мёртв! И в этот момент Гренория будто очнулась — не от звуков, а от их смысла. Живой изгородью прокатился стон. Где-то женщина вскрикнула так, что голос у неё сорвался и стал визгом. Кто-то рядом с девушкой сел прямо на ступеньку, как подкошенный. Она увидела, как у преподавательского сектора двинулся Снейп — быстро, жёстко, будто по натянутой струне, — и как вокруг Дамблдора сомкнулась толпа. — Гарри, отпусти его, — услыхал он голос Фаджа. Гарри почувствовал, как кто-то пытается разжать его пальцы, но только ещё сильнее сжал их. Над ним наклонилось расплывчатое лицо Дамблдора. — Гарри, ему уже не поможешь. Всё кончено. Отпусти его. — Он хотел, чтобы я принёс его обратно, — пробормотал Гарри. Ему казалось очень важным объяснить это. — Он хотел, чтобы я принёс его обратно к родителям… — Хорошо, Гарри… а теперь отпусти его, ну же… Дамблдор наклонился и с силой, неожиданной в таком худом и старом человеке, поднял Гарри и поставил его на ноги. Гарри покачнулся. В голове бухал тяжеленный молот. Вывихнутая нога тряслась, так что опереться на неё было невозможно. Толпа, беспокойно шевелясь, наступала, тёмные тени придвигались всё ближе. — Что с ним? Что с ним случилось? Диггори мёртв! — Ему нужно в больничное крыло! — громко заявил Фадж. — Ему плохо, он ранен… Гренория видела только обрывки: как Фадж рвётся «отвести Гарри», как Дамблдор коротко, резко отказывает, как где-то на трибуне встаёт Амос Диггори и начинает пробиваться вперёд — и в толпе вокруг него возникает страшная воронка. Её живот скрутило холодом. Снейп оказался рядом с Дамблдором — на шаг позади, чуть сбоку. Лицо у него было каменное. Он смотрел в лабиринт, словно пытаясь увидеть то, что уже не вернуть. Спеллман поняла, что у неё нет времени на сомнения. Гренория не ждала. Она рванула вперёд, не глядя, не разбирая, кто перед ней. Локоть — в бок. Чьё-то плечо — оттолкнуть. Кто-то схватил её за мантию — она дёрнулась, ткань треснула, но она не остановилась. — Спеллман! — закричал кто-то сзади. — Куда ты?! Она не ответила. Она прорвалась к преподавательскому столу, к чёрному силуэту, который уже спускался с возвышения. — Профессор! — выдохнула она, хватая Снейпа за рукав. Он резко повернулся. Лицо — белое, глаза — чёрные, в них — злость и что-то ещё, что она не умела читать. — Не сейчас, — отрезал он, дёрнув рукой. — Сейчас! — голос сорвался, но она удержала его, вцепилась крепче. — Пожалуйста. Отдайте директору мои записи. Он замер. Взгляд метнулся по её лицу — быстро, оценивающе, злое раздражение и что-то ещё, глубже. Что-то, что она не могла разобрать. — Вы считаете, что это уместно… — начал он. — Я умоляю, — сказала она тихо. Слово прозвучало так, как она никогда не говорила в жизни. Не просила. Не умоляла. Никого. Никогда. Снейп выдохнул сквозь зубы, будто ему физически неприятно согласиться. Его рука на мгновение накрыла её пальцы, сжала — и отпустила. — Хуже уже не будет, — пробормотал он почти неслышно. Он наклонился к Дамблдору — тот уже стоял у Кубка, проверял его, водил палочкой по гладкой поверхности, выискивал следы, заклинания, что угодно. Снейп сказал ему что-то шёпотом. Неровно, быстро, короткими фразами. Гренория не слышала слов — только видела, как меняется лицо Дамблдора. Сначала — недоумение. Потом — понимание. Потом — что-то, что она не умела назвать. Тяжёлое. Старое. Усталое. Дамблдор выпрямился. Его голос разрезал шум, как нож: — Все профессора к замку. Немедленно. Толпа дрогнула. Кто-то закричал, кто-то побежал, кто-то просто стоял, не понимая, что происходит. Преподаватели начали двигаться — быстро, слаженно, как будто только этого и ждали. Дамблдор повернулся. Его взгляд нашёл её — точно, прямо, сквозь толпу, сквозь шум, сквозь суету. И на секунду ей показалось, что он смотрит на неё не как на ученицу и даже не как на внучку. Как на человека, который сделал шаг вперёд, когда все остальные отступили. — Спеллман, — сказал он. — За мной.