Дикая магия

Новое утро оказалось таким же свинцовым и дождливым, как предыдущее. За высокими окнами Большого зала струились косые потоки воды, а потолок отражал тяжелые серые тучи, которые, казалось, давили на плечи даже тем, кто сидел внизу. Во время завтрака Хагрид за преподавательским столом опять не появился. Его место пустовало, и это пустое место было заметнее, чем любое присутствие. — Зато Снейпа сегодня в расписании нет, — ободряюще заметил Рон, намазывая тост вареньем с таким видом, будто этим можно было улучшить погоду. Гермиона широко зевнула и налила себе кофе. В её глазах, впрочем, мелькало странное удовлетворение. — Шапок уже нет, — сказала она, чуть приподняв подбородок. — Такое впечатление, что эльфы-домовики всё же хотят свободы. — Не знаю, не знаю, — едко сказал Рон. — Они могли и не понять, что это головные уборы. По мне, так это никакие и не шапки — больше похоже на вязаные мочевые пузыри. Гермиона смерила его ледяным взглядом и отвернулась. В этот момент к их столу скользнула Падма Патил и, задержавшись всего на секунду, шепнула что-то Лаванде. Та тут же округлила глаза и уставилась через стол. — Мне послышалось, — раздался за спиной спокойный, но напряжённый голос Гермионы, — или слухи верны, и Гренория согласилась помогать близнецам Уизли? Несколько человек мгновенно замолчали. Девушка, сидевшая чуть поодаль с чашкой чая, медленно подняла взгляд. Она не торопилась с ответом — держала паузу, позволяя тишине стать плотнее. — Слухи, как правило, преувеличивают, — ответила она ровно. — То есть это правда? — Гермиона повернулась к ней полностью. — Ты собираешься участвовать в их… в их безобразиях? Рон осторожно перестал жевать. Гарри замер с вилкой в руке. — Запретить им я не могу, — спокойно сказала Гренория. — Они всё равно будут это делать. А так я хотя бы смогу контролировать формулы и уменьшать урон. — Уменьшать урон? — переспросила Гермиона, и в её голосе зазвенело недовольство. — Ты правда считаешь это оправданием? Ты фактически помогаешь им распространять опасные штуки! — Я делаю так, чтобы они были менее опасными, — мягко, но твёрдо ответила она. — Это не одно и то же. — Это всё равно поощрение, — отрезала Гермиона. — Это контроль, — спокойно сказала девушка. — И ответственность. На секунду их взгляды столкнулись. В глазах Гермионы вспыхнуло раздражение, но Гренория не отвела взгляд. — Мне казалось, ты серьёзнее к этому относишься, — тихо произнесла Гермиона. Спеллман чуть приподняла бровь. — Именно поэтому и отношусь. Повисла неловкая пауза. Рон кашлянул. — Э-э… может, кто-нибудь передаст масло? Гермиона не ответила. Она демонстративно уткнулась в свою тарелку, и её молчание было тяжелее любых слов. За сдвоенными заклинаниями в тот день шла сдвоенная трансфигурация. И профессор Флитвик, и профессор Макгонагалл первые пятнадцать минут говорили о важности СОВ, и от их слов ощущение надвигающейся лавины только усиливалось. — Вы должны помнить, — пропищал профессор Флитвик, стоя на своей привычной стопке книг, — что эти экзамены могут повлиять на вашу будущность на многие годы! Гренория слушала внимательно, хотя внутри всё неприятно сжималось. Она и без того слишком хорошо знала, что такое «будущность», зависящая от одного неверного шага. После часа Манящих чар перо в её руке слегка подрагивало от усталости, но чары у неё выходили чисто, без рывков. Флитвик кивнул ей коротко — сдержанно, но одобрительно. На трансфигурации было не легче. — Невозможно сдать СОВ без серьёзной практики, без прилежания, без упорства, — сурово провозгласила профессор Макгонагалл. Заклятие исчезновения оказалось настоящим испытанием. Улитка перед девушкой дрожала, как и у всех остальных. Она не торопилась — слишком хорошо знала, к чему приводит спешка. Палочка двигалась аккуратно, выверенно. Со второй попытки улитка стала прозрачной, словно сделанной из стекла. С третьей — исчезла окончательно. Макгонагалл на мгновение задержала на ней взгляд. — Пять очков Гриффиндору, мисс Спеллман. Чётко и без лишних эффектов. Она лишь кивнула. Никаких лишних эффектов — это было для неё особенно важно. К большой перемене Гарри и Рон в панике зарылись в библиотечные книги о лунном камне. Гермиона держалась холодно, сидела отдельно, подчёркнуто не глядя в их сторону. Спеллман ненадолго присоединилась к ним, пролистала один из фолиантов и спокойно указала нужный раздел. — Здесь про стабилизирующие свойства. Вам это понадобится, — тихо сказала она, прежде чем уйти к своему столу. Голова у Гарри уже начинала ныть. На уходе за магическими существами ветер тянул с лугов сырость. Лукотрусы, как всегда, вызвали восторженные вздохи, и Гермиона вновь заработала очки. Граббли-Дерг была точна, суха и безупречна — как всегда. Девушка, получив своего лукотруса, держала его особенно осторожно — пальцы у существа были слишком острыми. Она внимательно разглядывала структуру коры на его «лице», словно изучала защитный узор. Когда Малфой заговорил про Хагрида, она не повернулась. Лишь слегка напряглись плечи под мантией. — Не реагируй, — тихо сказала она Гарри, заметив, как тот сжал своего лукотруса. — Он проверяет границы. Но Гарри уже слишком сильно стиснул человечка-палочку. Тот царапнул его, и кровь выступила быстро, алыми каплями, стекая по пальцам. Гренория среагировала почти мгновенно. Она перехватила его запястье, прижала ладонь к ране и коротко, едва слышно произнесла заклинание. Кровь остановилась быстрее, чем если бы просто перевязали. Гермиона удивлённо взглянула на неё, но ничего не сказала — только молча протянула платок для повязки. Когда они шли на травологию, Гарри кипел. — Если он ещё раз посмеет назвать Хагрида бревном… — Гарри, — начала Гермиона. — Интересно, что это такое — трудная жизнь? Может, попробовать для разнообразия? — саркастически бросил он. Спеллман шла рядом, руки в карманах мантии, лицо спокойное, ровное. — Трудная жизнь — это когда ты позволяешь ему выбирать твои реакции, — спокойно сказала она. — Не отдавай ему этого. Ветер трепал их мантии, и впереди уже виднелись теплицы. Гарри ничего не ответил, но шаг его стал чуть ровнее. Рон засмеялся, но Гермиона нахмурилась. Втроём — теперь уже вчетвером — они не спеша шли мимо огородов. Небо по-прежнему колебалось между дождём и передышкой, тяжёлые тучи низко висели над теплицами. — Мне хочется, чтобы Хагрид поскорее вернулся, только и всего, — тихо сказал Гарри, когда они добрались до стеклянных стен. — И не говорите мне, что эта Граббли-Дерг преподаёт лучше! — добавил он с вызовом. — Я и не собиралась, — спокойно заметила Гермиона. — Потому что ей в жизни не сравняться с Хагридом, — твёрдо проговорил Гарри, прекрасно понимая, что сегодняшний урок был образцовым. Гарри чуть выдохнул. Это было сказано без спора — и потому задело глубже. Из теплицы вышли четверокурсники. Джинни бодро кивнула им: — Привет! Чуть позже появилась Полумна. Земля на носу, волосы собраны в узел, серьги-редиски раскачиваются при каждом шаге. Она остановилась перед Гарри и, не здороваясь, выпалила: — Я верю, что Тот-Кого-Нельзя-Называть возродился. И я верю, что ты дрался с ним и спасся. — Э… да, — неуклюже ответил Гарри. Хихиканье Лаванды и Парвати стало громче. Гермиона вспыхнула, когда разговор зашёл о несуществующих созданиях, и Полумна, обиженно сверкнув глазами, ушла. — Сделай милость, перестань обижать единственного человека, который мне верит, — попросил Гарри. Гренория тихо сказала: — Она не врёт. Она просто иначе смотрит. Это не одно и то же. Гарри вспомнил тёмных крылатых коней у карет. Полумна видела их тоже. И мысль о том, что он не один, немного смягчила тяжесть внутри. Потом к нему подошёл Эрни Макмиллан и громко, почти официально заявил о своей поддержке. Гарри неловко поблагодарил его, но искренне. На травологии пахло навозом и мокрой землёй. Профессор Стебль снова говорила о СОВ, задавала письменную работу, и к концу урока все выглядели так, будто по ним проехалась тележка с удобрениями. Даже Гермиона, обычно бодрая, вытирала руки от земли с усталым лицом. Когда они шли обратно к замку, Гренория стряхнула с рукава тёмные крошки почвы. — У нас сегодня ещё и вечер длинный, — заметила она спокойно. Гарри тяжело вздохнул. Он чувствовал, как каждая минута приближает его к кабинету Амбридж, и это ожидание было хуже самого наказания. Он не стал подниматься в башню, а сразу направился на ужин — перед наказанием нужно было поесть. Но едва он вошёл в Большой зал, как раздался возмущённый голос Анджелины. Она стояла у стола Гриффиндора, размахивая руками, и её лицо было красным от гнева. — Что значит — не дадут стадион? Это наш квиддич! Это традиция! Это… Гарри понял, что разговор о чём-то важном, и ускорил шаг. После бурной сцены с квиддичем они наконец сели за стол. Анджелина, всё ещё кипя, отодвинула тарелку. — Она сказала, что не даст разрешения на тренировки, пока не убедится, что мы все сдали СОВ на пятёрки. Пятёрки, представляешь? — Она не может запретить… — начал Гарри. — Может, — мрачно сказала Анджелина. — Она же теперь замдиректора. Эта розовая жаба… — Тихо, — шикнул Рон, оглядываясь. — Надо бы узнать в «Паддлмир Юнайтед», не погиб ли Оливер Вуд на тренировке, — мрачно пошутил Гарри. — В Анджелину, похоже, вселился его дух. Рон хмыкнул, но тут же посерьёзнел. — Ну и какие шансы, что Амбридж отпустит тебя в пятницу? — спросил он. — Меньше чем нулевые, — ответил Гарри, накладывая себе отбивные. — Но попытаться можно… Он перечислял домашние задания одно за другим, и от каждого пункта список казался тяжелее. Рон слушал, бледнея. — Нам же надо три письменные работы, Заклятие исчезновения, контрзаклятие для Флитвика, лукотруса дорисовать и начать этот дурацкий дневник сновидений для Трелони! — И не забудь, — тихо добавила Гренория, — что злость тоже съедает время. Постарайся сегодня не отдавать его Амбридж больше, чем она требует. Он бросил на неё короткий взгляд. — Легко сказать. — Никто не говорил, что легко, — ответила она спокойно. Рон вдруг посмотрел на потолок, где собирались тяжёлые тучи. — И, кажется, собирается дождь. — При чём тут дождь? — нахмурилась Гермиона. — Ни при чём, — быстро сказал Рон, но уши у него покраснели. Гренория чуть улыбнулась уголком губ. — Он просто надеется, что если будет гроза, то отменят домашку. — Было бы неплохо, — пробормотал Рон. Пока Гарри сворачивал к кабинету Амбридж, Гренория пошла в другую сторону — туда, где ступени становились тише, а портреты внимательнее. Каменные плиты здесь были старше, стерты тысячами шагов, и свет факелов падал на них ровно, без колебаний. Она поднималась медленно, давая себе время собрать мысли. В кабинете директора было тепло. Пахло чаем и старым деревом. Фоукс дремал на своей жёрдочке, свернув голову под крыло, и его золотистые перья тихо переливались в свете камина. Серебряные приборы на полках негромко позвякивали, отсчитывая время, которое здесь, казалось, текло иначе. — Гренория, — мягко сказал Дамблдор, глядя на неё поверх очков. — Полагаю, сегодня разговор не о домашней работе. — Нет, — ответила она прямо, садясь в кресло напротив. — О семье. Он кивнул, будто ждал этого. Чай уже стоял между ними — их негласная традиция. Две чашки, маленький чайник, тарелка с печеньем. Всё так же, как и всегда. Но сегодня она не притронулась к еде. — Ты говорил, что расскажешь… когда придёт время. — Она смотрела прямо на него, не отводя глаз. — Я хочу знать хоть немного. О бабушке. О Джейн. Он не отвёл взгляда, но в нём появилась тонкая тень — та самая, которая возникала, когда разговор касался вещей, оставшихся далеко в прошлом. — Я не могу рассказать всего. Пока. — Он взял чашку, подержал в руках, но не отпил. — Но многое зависит от того, что именно ты хочешь узнать. — Кто она была? Почему умерла? И… какая она была? Он помолчал — не уклоняясь, вспоминая. Огонь в камине тихо потрескивал, и в этом звуке было что-то успокаивающее. — Я встретил её в деревне рядом с Хогвартсом. Мне было семьдесят три. Ей — пятьдесят. Для волшебников это немного, но мы оба уже прожили свои жизни. — Он сделал паузу, и в уголке его губ появилась едва заметная улыбка. — Я никого не искал. И не думал, что захочу. Она ждала. — Она не смотрела на меня как на директора. Смотрела как на человека. — Он произнёс это так, будто до сих пор удивлялся. — Это оказалось неожиданно трудно… и удивительно правильно. Гренория слушала, не перебивая. Её пальцы лежали на коленях неподвижно, только дыхание стало тише. — Через два года она забеременела. Случайно. — Он слегка улыбнулся. — Я… был рад. Правда рад. Виктория стала для меня светом. Я помню, как после работы буквально бежал домой, чтобы провести с ними вечер. Мне казалось, я впервые по-настоящему возвращался куда-то. Он сделал паузу. Серебряные приборы на полках тихо звякнули, и этот звук показался слишком громким. — Но беременность далась Джейн тяжело. Очень тяжело. А потом пришла послеродовая депрессия. Тогда о ней почти не говорили. Я думал, что справлюсь. Что знания, магия, зелья — всё это поможет. Голос его стал тише. — К пяти годам Виктории Джейн была глубоко несчастна. В кабинете стало особенно тихо. Даже Фоукс, казалось, перестал дышать. — Болезнь развивалась медленно. Обычная, не магическая. Упрямая. И когда мне исполнилось восемьдесят пять… она умерла. Гренория опустила взгляд. Смотрела на свои руки, на чашку, которую так и не взяла. — Я винил себя, — продолжил он спокойно, и в этом спокойствии было больше боли, чем в любом крике. — Так же, как потом винила себя Виктория. Я привык думать, что могу всё исправить. Но есть вещи, которые не подчиняются ни силе, ни воле. — Мама всё ещё чувствует вину, — тихо сказала она. — Я знаю. — Он смотрел на неё мягко, но без жалости. — Мы оба унаследовали это — ответственность за то, что не в наших силах. Она подняла глаза. В них было что-то новое — не вопрос, не просьба, а что-то более глубокое. — А какой она была? Не как история. Как человек. И тут его взгляд потеплел. Он отложил чашку, сложил руки на столе, и в этой позе было что-то от того самого человека, который когда-то бежал домой с работы. — Упрямой. Тёплой. Смешливой — когда позволяла себе смеяться. — Он чуть улыбнулся. — Она любила сад за домом. И терпеть не могла, когда я забывал поесть, зачитавшись отчётами. Она умела молчать так, что молчание не давило. Пауза. — И она никогда не боялась спорить со мной. Он посмотрел на неё внимательно. — Ты похожа на неё больше, чем думаешь. Гренория чуть выдохнула — воздух вышел медленно, будто она держала его весь разговор. — Спасибо. — Это только часть, — мягко сказал он. — Остальное — со временем. Истории нельзя открывать резко. Они могут ранить. — Я не хочу быть хрупкой. — Ты не хрупкая, — спокойно ответил он. — Но даже сильным людям нужно знать, сколько они готовы вынести. Когда она вышла, в коридоре было тихо. Факелы горели ровно, и тени от них ложились на стены длинными, спокойными полосами. За окнами начинался дождь — первые капли ударили по стеклу, и пошли круги по лужам внизу. Она шла медленно, чувствуя, как внутри всё ещё отдаётся голос деда, как слова о бабушке — той, которую она никогда не знала, — ложатся куда-то глубоко, на самое дно. Не больно. Тяжело. В груди было странное, ровное спокойствие. Не то, которое приходит от контроля. То, которое приходит, когда наконец перестаёшь додумывать. Гарри, не сказав ни слова, вышел из кабинета. Дверь за ним закрылась с тихим, почти неслышным щелчком, и он остался один в длинном коридоре. Факелы горели ровно, отбрасывая на стены жёлтые пятна света, но тепла от них не было — только холодный блеск на каменных плитах. Тишина стояла такая, будто замок затаил дыхание, прислушиваясь к его шагам. Он шёл медленно, стиснув зубы. Рука, которой он выводил строчки, всё ещё горела, и на ладони проступали красные следы, похожие на буквы, которые не хотели исчезать. Он сунул руку в карман, сжал в кулак, чтобы не видеть. Но стоило завернуть за угол, где шагов уже никто не услышит, как он сорвался на бег. Мантия хлестала по ногам, дыхание сбивалось, но он бежал, не разбирая дороги, пока в груди не закололо, а в глазах не защипало. Остановился у окна, упёрся лбом в холодное стекло, чувствуя, как дрожь проходит по рукам, по плечам, по всему телу. За окном была ночь — тёмная, безлунная, и в ней не отражалось ничего. Сил не осталось ни на Заклятие исчезновения, ни на лукотруса, ни на прорицания. Он просто сидел в спальне, глядя в одну точку, пока Рон не уснул. Ночью он почти не спал — ворочался, считал трещины на потолке, слушал, как завывает ветер за окном. А утром не пошёл завтракать — спустился в гостиную, сел у камина и торопливо сочинял для Трелони пару «вещих» снов, чтобы хоть что-то сдать. Перо скрипело по пергаменту, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Рядом неожиданно оказался взъерошенный Рон. Он плюхнулся в кресло напротив и вытащил свой дневник с таким видом, будто собирался на казнь. — А ты почему не сделал всё вчера? — спросил Гарри, не поднимая глаз. — Занят был, — буркнул Рон, слишком быстро. И, наклонившись к пергаменту, нацарапал: — Мне приснилось, будто я покупаю новые ботинки. — Сойдёт, — удовлетворённо сказал он, захлопывая дневник. — Вряд ли она из этого что-нибудь выжмет. Гарри криво усмехнулся. В дневнике Трелони можно было написать что угодно — она всё равно находила там предсказания. По дороге в Северную башню Рон всё-таки не выдержал. Он вертел в руках перо, открывал рот, снова закрывал и, наконец, когда они уже поднимались по винтовой лестнице, спросил вполголоса: — Ну так… у Амбридж что было? Гарри на секунду замялся. Перед глазами снова встала розовая кофточка, улыбка, которая не сходила с лица, и перо, которое выводило строчки на его руке. — Строчки писать, — ответил он коротко. — И всё? — Рон выдохнул с облегчением. — И всё. — А в пятницу отпустит? — Нет. Рон тихо застонал, откидываясь на перила. Они поднялись выше, и лестница, качнувшись, вынесла их к двери класса прорицаний. Из-за двери уже доносился запах духов и сладковатый дымок. Гарри остановился, глядя на ручку. Рука под мантией снова заныла. — Рон, — сказал он тихо, — а строчки… это было не самое страшное. Рон посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Гарри не видел раньше. — Знаю, — сказал он. И толкнул дверь. День снова пошёл наперекосяк. На трансфигурации Гарри оказался в числе худших — улитка упрямо отказывалась исчезать, сколько он ни пытался. На большой перемене он дорисовывал лукотруса, слушая, как сверху наваливаются новые домашние задания. А вечером — опять Амбридж. За ужином Анджелина настигла его снова. — Ты серьёзно не придёшь в пятницу? — спросила она ледяным тоном. — Я наказан! — вспыхнул Гарри. — Думаешь, мне приятнее торчать у этой жабы, чем быть на поле? Она ушла, не ответив. — Это же просто строчки, — осторожно сказала Гермиона, когда он рухнул на скамью. — Не так уж страшно. Гарри открыл рот — и закрыл. Кивнул. Он не понимал до конца, почему молчит. Просто знал: если скажет, увидит в их глазах то самое — ужас. И тогда станет ещё хуже. Это было его и Амбридж… что-то вроде поединка. И он не собирался давать ей повод думать, что сломался. — Домашки просто тонна, — простонал Рон. — А ты где вчера пропадал? — прищурилась Гермиона. — Гулял, — слишком быстро ответил Рон. Гарри поймал этот тон. Значит, не он один что-то скрывает. В этот момент к столу тихо подошла Гренория. Она скользнула на скамью рядом, оглядела их троих и сразу поняла — воздух плотный, как перед грозой. — Если вы продолжите смотреть так, будто мир закончился, — спокойно сказала она, — он может и согласиться. Рон хмыкнул. Гарри не улыбнулся. Она посмотрела на него внимательнее. — Ты идёшь сегодня снова? Гарри кивнул. — Понятно. Она не стала расспрашивать. Только тихо добавила: — Если захочешь молчать — молчи. Но не забывай, что ты не один. Он не ответил, но напряжение в плечах чуть ослабло. Девушка поднялась первой. — Мне тоже нужно кое-куда, — сказала она небрежно. — Вечером не ждите. Рон посмотрел на неё с любопытством, но не стал спрашивать. Когда она отошла от стола, в её походке не было ни суеты, ни тревоги — только собранность. Впереди её ждал другой кабинет. И другой разговор. После разговора с Дамблдором Гренория шла по коридорам медленно. Внутри было странное чувство — будто кто-то аккуратно приоткрыл тяжёлую дверь, за которой хранились годы молчания. Она не плакала. Но мысли гудели. В башне Гриффиндора было уже полутемно. В камине тлели угли, на столах лежали раскрытые пергаменты. Большинство уже разошлось спать или делало вид, что разошлось. Гермиона сидела почти под самой лампой, склонившись над кипой свитков. Волосы выбились из хвоста, чернилами был испачкан палец. — Ты поздно, — тихо сказала она, поднимая глаза. — Я… не успела закончить. А тут света совсем мало. Девушка оглядела комнату — действительно, в углах уже сгущались тени. — Пойдём ко мне, — спокойно сказала она. — У меня свет ярче. И стол больше. Гермиона кивнула без лишних слов. Через несколько минут они уже сидели в комнате Спеллман. На столе — разложенные пергаменты: три дециметра о лунном камне для Снейпа, дорисованный лукотрус с пометками, контрзаклятие для Флитвика, отработка Заклятия исчезновения по записям Макгонагалл, и этот бесконечный дневник сновидений для Трелони. Она молча разожгла лампу сильнее — мягкий золотистый свет залил комнату. — Начнём с лунного камня, — сказала она деловито. — Потом исчезновение. Самое неприятное — вначале. Гермиона благодарно посмотрела на неё. Они работали почти без разговоров. Иногда переговаривались коротко, по делу. — Ты написала про влияние на стабилизацию эмоционального фона? — Да. И про измельчение до порошка. — Добавь про несовместимость с чрезмерным нагревом. Иногда Гермиона бросала на неё быстрый взгляд — будто хотела спросить что-то про Дамблдора, но не решалась. Ближе к полуночи они отрабатывали Заклятие исчезновения на небольшой ракушке. У Гермионы получалось ровнее, у Гренории — тоньше, аккуратнее, почти без лишнего движения палочки. — Ты устала? — спросила Гермиона, заметив, что та на секунду закрыла глаза. — Нет, — спокойно ответила девушка. — Просто собираюсь. Гермиона кивнула. Она знала, что это значит. Когда последняя строчка в докладе была дописана, часы уже перевалили за полночь. Гермиона потянулась и выдохнула: — Спасибо. Без тебя я бы это всё не вытянула. Гренория едва заметно улыбнулась. — Вытянула бы. Просто позже. Комната уже почти стихла. Пергаменты были сложены в аккуратную стопку, ракушка для Заклятия исчезновения лежала у самого края стола — едва заметно поблёскивая. Гермиона собирала чернила в сумку, когда девушка вдруг сказала: — Подожди. Гермиона подняла глаза. — Я хотела извиниться. Та замерла. — За что? Гренория на секунду отвела взгляд — не от неловкости, скорее собираясь с формулировкой. — За близнецов. Я понимаю, что ты это не одобряешь. И ты права во многом. Их изделия опасны. И безответственны. Гермиона скрестила руки. — Тогда почему? Она чуть пожала плечами. — Потому что запретить им я не могу. А если я буду считать формулы сама, я хотя бы уменьшу урон. Снижу дозировки. Уберу нестабильные компоненты. Они всё равно будут этим заниматься. Гермиона не перебивала, но лицо её оставалось строгим. — И ещё… — тихо добавила девушка. — Мне и так не доступны эмоции в обычном смысле. Слишком сильные — опасны. Ты знаешь. Шалости, порывы, вспышки… я отдаю магии. Практике. Контролю. Это безопаснее. Гермиона внимательно посмотрела на неё — уже не осуждающе, а оценивающе. — Это всё равно риск, — сказала она после паузы. — Да, — спокойно согласилась Гренория. — Но контролируемый. Молчание повисло на несколько секунд. — Я не обязана это одобрять, — произнесла Гермиона сухо. — И не должна, — кивнула она. Гермиона вздохнула. — Но если ты действительно снижаешь вред… это лучше, чем если бы они варили всё наугад. Это было максимумом поддержки, на который можно было рассчитывать. Гренория кивнула, принимая это. — Я почти закончила одно заклинание, — сказала она тихо. — Для стабилизации. Эмоций. Помнишь, я говорила. — То самое латинское? — оживилась Гермиона. — Aequilibrio Animae, — произнесла девушка негромко. — Оно не подавляет. Оно выравнивает. Снимает резкий всплеск, но оставляет ясность. Я тестирую его… аккуратно. Гермиона нахмурилась. — На себе? — Конечно. — Ты записала формулу? — Да. И вариации. Гермиона прикусила губу. В её взгляде промелькнуло нечто между тревогой и уважением. — Это… серьёзная работа. Гренория слегка пожала плечами. — Это необходимость. После паузы она добавила, уже тише: — Кстати… летом дедушка предложил всем эльфам в поместье плату за работу. Полную. С выходными, правом отказаться. Гермиона мгновенно выпрямилась. — Правда? — Да. Отказались все. Кроме одного. В глазах Гермионы вспыхнул интерес. — Кто согласился? — Старый эльф по имени Финни. Он сказал, что «хочет попробовать жить иначе». Гермиона несколько секунд молчала. Потом тихо сказала: — Это… важно. — Я знаю, — ответила Гренория. Они посмотрели друг на друга — по-разному видящие мир, по-разному борющиеся, но в этот момент удивительно совпадающие в главном. Гермиона закрыла сумку. — Я всё равно буду ворчать, если близнецы перегнут палку. — Я рассчитываю на это, — едва заметно улыбнулась девушка. Девушки решили продолжить проводить время в гостинной тк Гермионе нужно было довязать несколько шапок. Гренория решила почитать старый трактат о зельях. Гарри тяжело опустился рядом с Гермионой. Когда его сумка глухо стукнулась о пол, она вздрогнула и резко проснулась. — А… это ты, Гарри… — сонно пробормотала она. — Здорово, что Рона взяли, правда? — добавила она вяло и тут же зевнула. — Я что-то ужасно устала… До двух часов ночи вязала. Шапки исчезают с невероятной скоростью! Гарри оглядел гостиную. Шерстяные шапки лежали на подоконниках, на спинках кресел, торчали из-за диванных подушек — повсюду, где домовые эльфы могли случайно их заметить. Чуть поодаль, у камина, сидела Гренория. Перед ней лежали пергаменты и раскрытая книга, но она не читала — наблюдала за ними. Пламя отражалось в её глазах, делая взгляд почти неподвижным. — Замечательно, — без особого энтузиазма сказал Гарри. Ему казалось, что он сейчас просто лопнет, если не выговорится. — Слушай, Гермиона… я был у Амбридж. И когда она дотронулась до моей руки… Гермиона мгновенно проснулась окончательно. Девушка тоже подняла голову — медленно, но очень внимательно. Гарри быстро, сбивчиво рассказал, что произошло. Когда он закончил, Гермиона сказала тихо: — Ты боишься, что Сам-Знаешь-Кто контролирует её, как Квиррелла? — Согласись, — так же тихо ответил Гарри, — это возможно. Спеллман не вмешивалась, но её пальцы едва заметно сжались на краю пергамента. — Теоретически возможно, — произнесла Гермиона. — Но я не думаю, что он владеет ею так же. У него теперь есть собственное тело. Ему не нужно вселяться в кого-то. Скорее… Империус. Гренория наконец заговорила, спокойно: — Империус оставляет след. Пустоту в реакции. У неё её нет. — Вот именно! — резко сказал Гарри. — Она наслаждается. Некоторое время он молча смотрел на Фреда, Джорджа и Ли Джордана, которые жонглировали пустыми бутылками из-под сливочного пива. Гермиона продолжива: — Но ведь шрам у тебя может болеть и сам по себе. Дамблдор объяснял — он откликается на то, что чувствует Сам-Знаешь-Кто. Может, это совпадение. — Она сволочь, — отрезал Гарри. — Гнусная сволочь. — Да, — согласилась Гермиона. — Но это не доказательство связи. Гренория тихо добавила: — Злость усиливает отклик. Гарри повернулся к ней: — То есть это я виноват? — Я не это сказала, — ровно ответила она. — Ты сегодня был на пределе. Магия чувствительна к таким состояниям. Повисло напряжённое молчание. — Ты должен сказать Дамблдору, — твёрдо сказала Гермиона. — Не буду, — сразу ответил Гарри. — Ты сама сказала — это может быть случайность. Летом он тоже болел. Сегодня чуть сильнее — и всё. — Гарри, я уверена, Дамблдору надо знать. — Да! — вырвалось у него. — Это единственное, что во мне его интересует. Мой шрам. Гренория резко подняла глаза. — Это неправда, — спокойно, но твёрдо сказала она. — Ты-то откуда знаешь? Она выдержала его взгляд. — Потому что я знаю его. В её голосе не было вызова — только факт. Гарри отвёл глаза. — Напишу Сириусу. — Гарри, в письмах об этом нельзя! — встревожилась Гермиона. — Сов могут перехватывать! — Ладно! — раздражённо бросил он. — Не буду писать. Он резко поднялся. — Пойду спать. Поздравь Рона, ладно? — Ну уж нет, — сказала Гермиона, тоже вставая. — Если ты идёшь спать, я тоже. Я вымотана. Завтра ещё вязать. Может, и ты подключишься? Это правда увлекательно. У меня уже получаются узоры… Гренория чуть улыбнулась: — Ты правда светишься, когда говоришь об этом. Гермиона смутилась, но улыбнулась в ответ. Гарри посмотрел на неё, постарался изобразить интерес. — Э… нет. Завтра точно не смогу. Уроков полно. Он пошёл к лестнице. Гренория проводила его взглядом. Когда шаги стихли, она тихо сказала: — Он не хочет быть инструментом. — Я знаю, — устало ответила Гермиона. — И всё же, если боль повторится, я скажу Дамблдору. Гермиона посмотрела на неё внимательно. — Даже если он будет против? — Даже тогда. Пламя в камине тихо треснуло. — Ты тоже иди спать, — сказала Гермиона мягче. — Сейчас, — кивнула Гренория. Она ещё секунду смотрела в огонь, будто прислушиваясь к чему-то невидимому, а потом аккуратно сложила пергаменты и поднялась.