Дикая магия

Суббота выдалась прохладной, но без дождя. Воздух был прозрачный, звенящий — такой, в котором хочется идти медленно и не спешить. Облака тянулись высоко, и ветер, пробегавший по лужайкам, не сгибал траву, только трогал её, будто проверяя, живая ли она. Гренория вышла из замка чуть раньше назначенного времени. У ворот уже кто-то ждал. Пол стоял, опершись плечом о каменную колонну. Чёрное пальто, светлые волосы чуть растрепаны ветром, спокойный взгляд — он заметил её сразу и выпрямился. — Привет, — сказал он мягко. — Ты пришла. — Ты тоже, — ответила она, и уголок её губ едва заметно дрогнул. Они направились по дороге к Хогсмиду. Некоторое время шли молча — не неловко, а просто прислушиваясь к шагам и шороху ветра в траве. В деревне было людно. Из «Сладкого королевства» тянуло карамелью, у «Трёх мётел» гремел смех, витрины поблёскивали стеклом. Люди оборачивались на них — не слишком настойчиво, но заметно. Девушка не обращала внимания. Она смотрела вперёд, и лицо её было спокойным. Пол первым нарушил молчание: — Ты спрашивала тогда про мою семью. Она кивнула. — Паркеры… — он чуть усмехнулся. — Отец — упрямый до невозможности. Если решил что-то — сдвинуть невозможно. Мама мягче, но только с виду. Она всегда знает, когда я вру. У меня есть младшая сестра — она считает, что мир вращается вокруг неё. И, возможно, она права. — Ты с ними близок? — спросила Гренория. — Да. — Он не задумался ни на секунду. — Мы часто спорим. Иногда громко. Но… — он пожал плечами, — это всё равно дом. Слово повисло между ними. — А ты? — осторожно спросил он. — У тебя кто? Она смотрела вперёд, на дым, поднимающийся из труб. — Формально? Мать и отец. Пишут редко. Почти не пишут. — Она помолчала. — Я не чувствую… этого. Семьи. Нет ощущения, что есть место, куда можно вернуться. Пол не перебивал. Шёл рядом, и его шаг был ровным, не навязчивым. — Я знаю, кто они. Знаю, как их зовут. Но это как… — она подбирала слова, — как чужие люди, с которыми тебя связывает документ. Он остановился, и она по инерции сделала ещё шаг, прежде чем заметила. — Тогда ты не обязана называть это семьёй, — тихо сказал он. — Семья — это не список имён. Она подняла на него взгляд. — А что тогда? Он чуть улыбнулся, совсем по-настоящему. — Люди, которые остаются. Даже если ты не самая удобная версия себя. В её глазах на мгновение мелькнуло что-то — не боль, не слёзы, а очень тихое напряжение. Она не отвела взгляд, но и не нашлась с ответом. — Ты слишком быстро делаешь выводы, — сказала она. — Нет. — Он покачал головой. — Я просто знаю, что одиночество — это не приговор. Он сделал паузу и добавил почти неловко: — И теперь у тебя есть я. Если ты позволишь. Она смотрела на него чуть дольше, чем обычно смотрела на людей. — Я не обещаю лёгкости, — сказала она наконец. — Я и не просил, — спокойно ответил он. Они зашли в «Три мётлы». Пол заказал два сливочных пива, поставил перед ней кружку. — Минимальное свидание, — усмехнулся он. — Ничего грандиозного. Просто чтобы ты не могла сказать, что я не стараюсь. — Я сказала, что это не свидание, — напомнила она. — Конечно, — серьёзно кивнул он. — Просто прогулка вдвоём. Она впервые за день рассмеялась — коротко, тихо. Потом они вышли на улицу, купили по куску тёплой выпечки в «Хогсмидских пирогах», прошли вдоль дороги к окраине деревни, где было меньше людей. Ветер играл её волосами. Он не пытался взять её за руку, не делал ничего показного. Просто шёл рядом. И в какой-то момент Гренория поймала себя на том, что впервые за долгое время не ощущает внутри пустоты. Не потому что она исчезла. А потому что рядом кто-то шёл — и не требовал, чтобы она стала другой. Все воскресенье они просидели в гостиной, уткнувшись в книги, пока за окнами светило почти насмешливое солнце. Гриффиндорцы то вбегали, то выбегали — кто с мётлой, кто с шахматной доской, кто просто чтобы посмеяться у камина и снова исчезнуть на воздухе. А Гарри, Рон и Гренория сидели за низким столиком и методично тонули в пергаменте. К вечеру у Гарри голова гудела так, будто внутри кто-то тренировался в Заклятии оглушения. — Надо на неделе серьёзнее засесть, — пробормотал он, откладывая длиннющую работу по Инаниматус Коньюрус для Макгонагалл и с унынием глядя на астрономию для Синистры. Рон, потерев покрасневшие глаза, отправил в камин пятый испорченный клочок. — Да… Может, попросим Гермиону показать, что она сделала? — Есть ещё и Гренория, — мрачно заметил Гарри, кивнув в сторону кресла у окна. Девушка сидела ровно, почти неподвижно, аккуратно выписывая строки тонким, чётким почерком. Рядом лежали раскрытые книга, закладки торчали под идеально прямыми углами. Она подняла глаза — спокойно, без раздражения. — Не советую, — сказала она мягко. — У меня стиль слишком узнаваемый. Макгонагалл различит с первого взгляда. И Флитвик тоже. Рон фыркнул. — Вот уж спасибо. — Я не отказываю, — добавила Гренория тем же ровным тоном. — Просто предупреждаю: если перепишете слово в слово, вас поймают. — Она права, — вздохнул Гарри. — Гермиона хотя бы может объяснить, а не дать готовый текст. — Я тоже могу объяснить, — спокойно ответила она. — Но писать за вас не буду. И они продолжили работать до темноты. Камин потрескивал, гостиная постепенно пустела. Уже в половине двенадцатого к ним, зевая и потирая глаза, подошла Гермиона. — Заканчиваете? — Нет, — коротко сказал Рон. Гермиона наклонилась к его пергаменту и тут же нахмурилась. — Самый большой спутник Юпитера — Ганимед, а не Каллисто. И вулканы — на Ио. — Благодарю, — буркнул Рон, яростно зачёркивая. — Извини, я просто… — Ну да, приходишь только критиковать… Гренория тихо закрыла свою книгу. — Рон, — сказала она негромко, — она не критикует. Она исправляет. Разница есть. Рон хотел что-то ответить, но в этот момент Гермиона вдруг показала на окно. — Ой, посмотрите! На подоконнике сидела красивая сипуха. — Гермес? — удивилась Гермиона. — Он самый, — пробормотал Рон, распахивая окно. Рон вскочил так резко, что перо подпрыгнуло. — Он! — выдохнул он. — С чего это Перси мне пишет? Он распахнул окно. Гермес влетел, сел прямо на астрономическое сочинение и протянул лапу с письмом. Когда Рон отвязал свиток, сипуха тут же улетела, оставив чернильный след на нарисованной Ио. Рон посмотрел на адрес и поморщился. — Почерк Перси. — Открывай, — сразу сказала Гермиона. Гарри кивнул. Гренория молча придвинулась ближе — не из любопытства, а словно чувствовала, что это сейчас будет важно. Рон развернул свиток и начал читать. Чем дальше бегали его глаза по строкам, тем тяжелее становилось лицо. Гарри видел: у Рона дёрнулся угол рта, потом сжалась челюсть — так, будто Перси стоял рядом и говорил это вслух. Когда Рон закончил, он молча швырнул письмо Гарри. Гарри и Гермиона прочли вместе — быстро, плечом к плечу; Гренория не тянула к себе пергамент, но читала через их плечо, и по тому, как она замерла, стало ясно: каждое слово попало в цель. Письмо было именно таким, каким мог написать Перси: поздравления — как приказ; советы — как обвинение; и между строк — холодная уверенность, что Рон теперь должен выбрать «правильную» сторону. Отдельно — про Гарри. Про то, как «опасно» с ним общаться. Про Амбридж, которая «поможет». Про Министерство, которое «оценит». И, в довершение, — яд в сторону родителей. Гарри повернулся к Рону и попытался улыбнуться так, будто это смешно. — Ну… если хочешь… — он пожал плечами. — Можешь порвать со мной отношения. Клянусь, буянить не буду. Рон протянул руку. — Дай. Он взял письмо и разорвал пополам. — Он… — ещё раз. — …самый… — ещё раз, уже на четверти. — …гад… — ещё раз, на мелкие клочки. — …на свете. И бросил всё в камин. Бумага вспыхнула, свернулась, превратилась в чёрные лепестки. В комнате повисла тишина — та самая, которая бывает после резкого поступка: все как будто ждут, что сейчас станет легче. Но легче не становилось. — Давай, — глухо сказал Рон, подтягивая к себе пергамент. — До утра надо это закончить. Гермиона смотрела на него странно — не сердито, не торжествующе, а почти… тронуто. Она посмотрела на него и вдруг решительно протянула руку. — Дай сюда. Я просмотрю и исправлю. Рон уставился на неё. — Серьёзно? Гермиона, ты… — Только просмотрю, — строго сказала она. — И объясню, где ошибки. Рон молча передал ей пергамент. Гренория наблюдала за этим спокойно. Потом, когда Гермиона уже склонилась над текстом Рона, она перевела взгляд на Гарри. — А тебе? — спросила она тихо. — Хочешь, чтобы я посмотрела твоё? Без давления, без снисходительности — просто как предложение. Гарри замялся на секунду, потом кивнул. — Если только не в твоём стиле, — пробормотал он. Уголок её губ едва заметно дрогнул. — Не волнуйся. Я умею объяснять, не переписывая за других. Было уже далеко за полночь. Гостиная опустела; огонь в камине осел, стал ниже, тише. Остались только они трое — и Живоглот, свернувшийся клубком у кресла. Скрипело перо Гермионы, шуршали страницы, которые она перелистывала с усталым, но упрямым усердием. Рон переписывал исправленный вариант, время от времени зевая так широко, что казалось — челюсть сейчас треснет. Гренория сидела чуть в стороне, но не отдельно — её пергамент лежал на краю общего столика. Она проверяла работу Гарри, аккуратно помечая карандашом поля. Гарри почти не слушал. Внутри было пусто и тяжело — как будто что-то выжгли. Письмо Перси догорало в камине, распадаясь на чёрные хлопья. Он знал, что многие считают его странным. Он знал про «Пророк». Но прочитать это в письме — от Перси… совет Рону порвать с ним… доносить… Это вдруг стало по-настоящему реальным. Он опустил взгляд на огонь — и замер. Мелькнуло что-то. Тень. Очертание. Он моргнул. — Перепиши это, — сказала Гермиона Рону, подталкивая к нему пергамент. — И добавь заключение. — Гермиона, ты… — начал Рон с чувством. — Не увлекайся, — отрезала она, но в голосе было облегчение. — Гарри, у тебя почти всё верно. Только здесь — Европа была покрыта льдами, а не львами… Гарри? Он уже сполз с кресла и стоял на коленях у камина. — Эй… — осторожно сказал Рон. — Ты чего? Гренория подняла голову. — Потому что я видел в огне голову Сириуса, — спокойно сказал Гарри. Гермиона резко вскочила. Стул под ней скрипнул, перо покатилось по полу, оставляя чернильный след. Девушка тоже встала — медленно, но без паники, шагнула ближе к камину. Её лицо было спокойным, но пальцы сжались на спинке кресла. И в следующую секунду в пламени, среди золотистых языков огня, проступило лицо. — Я уж думал, вы разойдётесь, — усмехнулся Сириус. — Заглядывал каждый час. Рон выронил перо. Оно глухо стукнулось о ковёр, оставив тёмное пятно. Гермиона прижала ладонь к губам, и глаза её стали круглыми. Гренория не вскрикнула. Она только внимательно смотрела в огонь — как будто оценивая, не иллюзия ли это, не искажение, не ловушка. — Каждый час залезал в камин? — нервно рассмеялся Гарри. — На пару секунд, — ответил Сириус. — Проверял, чисто ли. — Это безрассудство, — строго сказала Гермиона. — Ты говоришь как Молли, — фыркнул он. Гренория наконец заговорила — тихо, но отчётливо: — Вы рискуете. Сириус перевёл взгляд на неё. В его глазах мелькнуло любопытство. — Немного. Но это единственный способ ответить без шифра. Гарри, будто вспомнив, нахмурился. — Про шрам… Рон открыл рот, но Гермиона перебила: — Потом. Сириус? — Если болит — это неприятно. Но не паникуй. В прошлом году тоже болел? — Да. Дамблдор сказал — когда Волан-де-Морт чувствует что-то сильное. Рон и Гермиона вздрогнули. Гренория — нет. Её лицо чуть напряглось, но она не отвела взгляд от огня. — Тогда это, скорее всего, из-за него, — сказал Сириус. — А не из-за Амбридж. — Ты уверен? — спросил Гарри. — Я знаю её репутацию. Она мерзкая, но не Пожиратель. — По подлости могла бы, — мрачно бросил Гарри. Рон закивал. Гермиона тоже. Сириус улыбнулся криво — усмешкой человека, который видел слишком много, чтобы удивляться. — Мир не делится на хороших людей и Пожирателей смерти. Гренория слегка наклонила голову. В этом движении было что-то от её занятий в подземельях — собранность, с которой она слушала, когда слова были важны. — Иногда хуже, — произнесла она почти бесцветно. Сириус посмотрел на неё внимательнее. — Бывает. — А Люпин её знает? — быстро спросил Гарри, вспомнив её слова об «опасных полукровках». — Нет, — ответил Сириус. — Но два года назад она протолкнула закон против оборотней. Теперь Римусу почти невозможно найти работу. Гарри вспомнил поношенную мантию Люпина, его усталое лицо — и почувствовал, как в груди поднимается горячая злость. — Чем же ей не угодили оборотни? — сердито спросила Гермиона. — Боится их, полагаю, — Сириус усмехнулся, явно наслаждаясь её негодованием. — Она вообще терпеть не может «полулюдей». В прошлом году, например, предлагала отловить водяной народ и навесить всем бирки. Представляешь? Тратить на это время, когда такая прелесть, как Кикимер, разгуливает без ярлыка. Рон фыркнул от смеха. Гермиона, наоборот, вспыхнула. — Сириус! Если бы ты немного поработал с Кикимером, он мог бы измениться. Ты — последний из его семьи, и Дамблдор сказал… — Ну а у вас-то что на уроках у Амбридж? — перебил Сириус. — Учит вас истреблять полукровок? — Нет, — сказал Гарри, не дав Гермионе продолжить. — Она вообще не разрешает использовать магию. — Мы просто читаем учебник, — добавил Рон. — И всё. Гренория тихо сказала, глядя в огонь: — Теория без практики. Намеренно. Сириус кивнул. — Фадж не хочет, чтобы вас учили драться. — Драться? — переспросил Гарри. — Он думает, мы тут армию собираем? — Именно это он и думает, — спокойно подтвердил Сириус. — Или, точнее, боится, что Дамблдор её собирает. Считает, что он готовит собственную армию, чтобы захватить Министерство. Повисла тишина. В камине треснуло полено, и искры взлетели вверх. — Это бред, — выдохнул Рон. — Даже для Фаджа. — Значит, нас лишают практики, потому что боятся, что мы применим заклинания против Министерства? — возмутилась Гермиона. — Верно, — сказал Сириус. — Он становится всё более подозрительным. И вполне может попытаться убрать Дамблдора. Гарри вспомнил письмо Перси. — А в «Пророке» завтра будет что-то про Дамблдора? Перси писал… — Не знаю, — ответил Сириус. — Мы в последнее время почти не видимся с Орденом. Я здесь… в основном с Кикимером. В его голосе прозвучала едва заметная горечь. — А о Хагриде ничего? — спросил Гарри. — Он должен был уже вернуться, — сказал Сириус. — Мадам Максим сказала, что они расстались по дороге. Но Дамблдор не паникует. Значит, и вы не паникуйте. Они всё равно переглянулись. Рон почесал затылок, Гермиона сжала губы. — И не задавайте лишних вопросов, — добавил Сириус. — Это только привлечёт внимание. Гренория слегка сжала подлокотник кресла, но ничего не сказала. Её пальцы побелели на тёмном дереве. — Когда вас снова отпустят в Хогсмид? — вдруг спросил Сириус. — Я подумал… может, снова маскировка под собаку? В прошлый раз ведь получилось. — НЕТ! — одновременно воскликнули Гарри и Гермиона. — Ты видел «Пророк»? — резко спросила Гермиона. — Они постоянно гадают, где я, — отмахнулся Сириус. — Но Малфой мог догадаться, — сказал Гарри. — Его отец был на станции. Если тебя заметят… — Понял, понял, — Сириус поднял брови. — Я просто думал, вам захочется увидеться. — Нам хочется, — тихо сказал Гарри. — Но не ценой Азкабана. Сириус долго смотрел на него. Огонь метался в его глазах, и в этом взгляде было что-то, чего Гарри не мог разобрать. — Ты меньше похож на отца, чем я думал, — произнёс он наконец. — Джеймс радовался бы риску. Слова повисли в воздухе. Гарри побледнел. Он сидел на ковре перед камином, и его лицо в отблесках пламени стало почти серым. Гренория шагнула ближе к камину — незаметно, но отчётливо. Она встала так, чтобы её тень не падала на Гарри, но чтобы Сириус видел её. — Радость риску — не всегда смелость, — сказала она ровно. — Иногда это просто глупость. Сириус перевёл на неё взгляд. В его глазах мелькнуло что-то — раздражение? удивление? Она не отвела глаз. — Возможно, — ответил он после паузы. — Мне пора, — добавил он вдруг. — Слышу, Кикимер идёт. Никто не поверил. Рон открыл рот, но не успел ничего сказать. — Сообщить время в следующий раз? — спросил он, глядя на Гарри. — Если это не слишком… безопасно для тебя. Гарри не успел ответить. Огонь вспыхнул ярче — и голова исчезла. Пламя снова стало обычным, тихим, и только потрескивание углей нарушало тишину. Гарри долго сидел не двигаясь. Рон тяжело опустился в кресло, Гермиона вытерла глаза. Гренория осталась стоять у камина, глядя на догорающие угли.