Дикая магия

— Амбридж читала твою почту, Гарри. Другого объяснения нет. — Думаешь, это она напала на Буклю? — с бешенством прошептал он. — Почти уверена, — мрачно сказала Гермиона. — Гарри, лягушка! Лягушка радостно скакала к краю стола, раздувая бледное горло. — Акцио! — Гарри резко дёрнул палочкой, и та влетела обратно ему в ладонь, жалобно пискнув. В классе стоял такой гомон — кваканье, плеск, дождь по стеклам, — что перешёптываться было проще простого. Гренория сидела рядом с Гермионой, наклонившись к своей лягушке. Та уже молчала — заклятие держалось, но не идеально: время от времени горло у неё подёргивалось, и казалось, что вот-вот вырвется очередное «ква». — Я ещё тогда заподозрила, — шептала Гермиона, поправляя очки, — когда Филч устроил сцену с навозными бомбами. Им нужен был повод вскрыть письмо. Задержать, проверить, найти зацепку. — Отличный повод, — фыркнула Гренория, даже не поднимая глаз от лягушки. — «Он заказал бомбы». Гениально. Следующий шаг — обвинят в заговоре с лягушками. Гарри невольно хмыкнул, но тут же снова сжал челюсти. В голове стояло одно: Букля, её избитое крыло, перья, выбитые из тела. — Если она тронула Буклю… Он так сильно стиснул свою лягушку, что та пискнула и попыталась выскользнуть. — Гарри! Ты её раздавишь! Он быстро разжал пальцы. Лягушка плюхнулась на стол, обиженно надулась. — Если бы она поймала Нюхалза… — тихо сказала Гермиона, и голос её дрогнул. — Он был бы уже в Азкабане, — закончил Гарри. Слова прозвучали глухо, как удар. На секунду все трое замолчали. Дождь барабанил по стёклам, где-то в углу класса лягушка Невилла издала протяжный, тоскливый звук, и профессор Флитвик тут же засеменил к нему на помощь. Гренория закатила глаза и тихо пробормотала, склоняясь к своей лягушке: — Вот честно, я её уже ненавижу. Причём не красиво так, а по-настоящему. С размахом. — Силенцио, — сказала Гермиона, направляя палочку на свою лягушку. Та замолчала на полукваке, открыв рот и застыв в недоумении. — Если она следит за каминами… — продолжила Гермиона, возвращаясь к главному. — Тогда ей явно больше нечем заняться, — тихо бросила Гренория. — Представляю: сидит, как жаба в засаде, и ждёт, кто высунется. — Силенцио! — прошипел Рон. Его лягушка громко квакнула и сиганула со стола, приземлившись на чью-то забытую сумку. — Ты её пугаешь, — сказала Гренория, глядя на его палочку, которую он сжимал как дубинку. — Не маши как мельница. Короткий выпад. Спокойно. — Спокойно? — прошептал Рон, покосившись на Гарри, на Гермиону, на свою лягушку, которая уже собиралась сделать очередной прыжок. — После всего этого? — Да, спокойно, — отозвалась она. — Лягушка-то при чём? Гарри невольно усмехнулся. Напряжение чуть отпустило. Он снова взмахнул палочкой — слишком резко. Его лягушка раздулась, издала жалобный писк и выпучила глаза. — Гарри! — одновременно прошептали Гермиона и Гренория. — Я стараюсь! — сквозь зубы ответил он. Гренория наклонилась ближе, и её голос стал тише, спокойнее: — Слушай… если она реально перехватывает письма, значит, боится. Иначе не суетилась бы так. — Боится? — Рон поднял брови. — Эту розовую жабу? — Ну да. Люди, которые уверены в себе, не лезут читать чужую почту, — фыркнула она. — Это поведение не «я контролирую школу», а «мне страшно, что что-то идёт не по плану». Гермиона кивнула, хотя и выглядела тревожно. — Главное — больше никаких глупостей, — добавила она. — Никаких писем, которые могут перехватить, никаких разговоров в камине. — Ой, спасибо, мам, — тихо протянула Гренория, но уголки её губ дрогнули. — Очень хорошо, мисс Грейнджер! — раздался писклявый голос Флитвика у них за спиной. Все трое подпрыгнули. Профессор стоял, заложив руки за спину, и довольно кивал на затихшую лягушку Гермионы. — А теперь вы, мистер Уизли. Рон от усердия ткнул лягушку прямо в глаз. — КВА-А-А! — огласило класс. После урока они только успели выйти из класса, как Пол буквально вырос перед ними из коридорной толпы. Он стоял, прислонившись к стене, и делал вид, что изучает расписание, но было ясно, что ждёт именно их. — Ну что, — сказал он небрежно, будто речь шла о домашнем задании по травологии, — как продвигается поиск… места для пикника? Рон фыркнул. — Ищем поляну без… грибников. Гермиона бросила на них строгий взгляд, но Пол уже кивнул: — Я думал, если совсем прижмёт, можно рассмотреть тот большой парк с деревьями. Где… запрещено гулять. — Запретный лес? — прошептал Рон. Пол пожал плечами: — Если ходить группами. И не соваться глубоко. Там хотя бы никто не подслушивает за стойкой. Гренория чуть прищурилась, и в её голосе появилась та спокойная, оценивающая интонация, которая всегда появлялась, когда она обдумывала риск. — Лес — это уже крайняя мера, — сказала она. — Но мысль запомним. Пол удовлетворённо кивнул, потом посмотрел на неё: — Можно тебя на минуту? Гермиона понимающе отвернулась, увлекая за собой Рона и делая вид, что ему срочно нужно обсудить с ней длину пергамента для эссе. Рон открыл было рот, но Гермиона утащила его дальше по коридору. Пол отвёл Гренорию чуть в сторону, к узкому окну, где свет из-за туч падал на пол серыми полосами. — Завтра в шесть тридцать, — сказал он чуть тише. — Пробежка. У меня завал по домашке, так что раньше не могу. Извини. Гренория мягко улыбнулась. Ветер за окном трепал верхушки деревьев, и в его шуме было что-то успокаивающее. — Ничего. Я всё равно встаю рано. Он на секунду замялся, потом усмехнулся, и в его глазах заплясали те самые искры, которые она видела в их первые утренние пробежки. — Знаешь, ощущение странное. — Какое? — она приподняла бровь. — По-моему, со мной впервые заигрывают. И я не понимаю, что делать. Она тихо рассмеялась — негромко, искренне, и легонько стукнула его кулаком в плечо. — Не льсти себе. — Ай, — театрально поморщился он, потирая плечо. — Насилие на рабочем месте. — Беги отсюда, — фыркнула она. — И делай домашку. — В шесть тридцать, — повторил он и, пятясь, добавил: — Не проспи. — Я? — она хмыкнула. — Мечтай. Он улыбнулся и исчез в толпе, а Гренория ещё секунду стояла у окна, глядя на серое небо и чувствуя, как напряжение, копившееся весь день, понемногу отпускает. Из-за ливня им разрешили провести перемену в помещении. Они нашли угол в шумном переполненном классе на втором этаже — у самого окна, где стена была чуть теплее, а толпа не так плотно сбивалась у дверей. Пивз лениво кружил под потолком, время от времени прицеливаясь через трубку, и пускал чернильные пульки в чью-нибудь макушку. Кто-то уже успел отхватить и теперь оттирал чёрные пятна с мантии, чертыхаясь сквозь зубы. Едва они устроились, как к ним протиснулась сияющая Анджелина. Её волосы выбились из хвоста, щёки горели, а в руках она сжимала пергамент, который явно только что получила. — Я получила разрешение, — выдохнула она. — Можем собирать команду! — Серьёзно?! — Рон подпрыгнул на месте, едва не сбив с ног какого-то третьекурсника. — Наконец-то! — выдохнул Гарри. — Да. Пошла к Макгонагалл. Похоже, она поговорила с Дамблдором. — Анджелина говорила быстро, почти не разжимая зубов, будто боялась, что слова могут исчезнуть. — В общем, Амбридж пришлось уступить. В семь на поле. Первый матч через три недели, так что расслабляться некогда! Она увернулась от очередной чернильной пульки и исчезла в толпе, оставив после себя запах дождя и возбуждения. Рон посмотрел на серое окно, где по стеклу стекали тяжёлые капли, смывая очертания замка. — Надеюсь, к вечеру перестанет лить. — Он перевёл взгляд на Гермиону. — Что с вами? Гермиона смотрела в стекло так, будто там было написано что-то очень важное. Её лицо было бледным, губы сжаты. — Я просто подумала… — медленно сказала она. — А правильно ли мы всё это делаем? — Что именно? — нахмурился Гарри. — Кружок. — Ты серьёзно? — Рон уставился на неё так, будто она предложила отменить квиддич. — Это вообще-то твоя идея! — Я знаю, — тихо ответила она. — Просто… после разговора с Нюхалзом. — Он же нас поддержал, — резко сказал Гарри. — Сказал, что мы делаем правильно. — Вот именно. Пивз пролетел над ними, и они дружно подняли сумки над головами. Пулька с шлепком врезалась в стену позади, оставив на камне мокрое чёрное пятно. — Давай без загадок, — нахмурился Гарри. — Ты думаешь, если Сириус «за», значит нам надо «против»? Гермиона опустила глаза. Её пальцы теребили край мантии. — Мне кажется, он стал… слишком рваться в бой. Ему тяжело сидеть взаперти. И, может быть… он радуется не потому, что это разумно, а потому что сам ничего сделать не может. Рон закатил глаза. — Ты сейчас рассуждаешь, как моя мама. — Я просто не хочу, чтобы мы делали что-то только потому, что это звучит дерзко, — упрямо сказала Гермиона. В этот момент к ним подсела Гренория — она пришла позже, задержалась у окна, где ловко уклонилась от пульки Пивза и едва не сбила его с курса одним только взглядом. Тот, видимо, на мгновение растерялся, потому что улетел в другой конец класса, не выпустив больше ни одной пули. — Вы о чём? — спросила она, снимая капли дождя с рукава. — Гермиона сомневается, стоит ли продолжать, — сообщил Рон. Гренория посмотрела сначала на Гарри, потом на Гермиону. Её лицо было спокойным, но она слушала внимательно, как всегда. — Ты боишься, что мы делаем это из упрямства? — спокойно спросила она. — Я боюсь, что мы можем недооценить последствия. Гренория чуть склонила голову. — Последствия уже есть. — Она кивнула в сторону окна, за которым лил дождь. — Приказ. Проверки. Почта под контролем. Это не мы начали. Гарри поднял на неё взгляд. В его глазах была та самая смесь благодарности и упрямства, которую она видела уже много раз. — Я не хочу, чтобы кто-то из вас влетел из-за меня. — Это не «из-за тебя», — мягко сказала она. — Это потому что мы не хотим сидеть и читать главу «Как не сопротивляться, если на вас нападают». Разница есть. Рон фыркнул. — Вот, слушай её. Гренория пожала плечами. — Если нам станет опасно — остановимся. Но отказываться только потому, что кому-то неудобно? — Она криво усмехнулась. — Это точно не наш стиль. Гермиона всё ещё выглядела тревожной, но уже не такой растерянной. Она смотрела на свои руки, сжатые на коленях, потом подняла глаза. — Я просто хочу, чтобы мы были осторожны. — Будем, — тихо сказал Гарри. Прозвенел звонок. В ту же секунду Пивз спикировал и вылил остатки пузырька с чернилами на голову Кэти Белл. Та вскочила, отряхиваясь, и её возмущённый крик перекрыл общий шум. — ПИВЗ! — взревела она. Класс взорвался смехом. Кто-то хлопал по коленям, кто-то уже предлагал помочь оттереть пятна. А четверо переглянулись — напряжение слегка спало, но разговор, очевидно, ещё не был окончен. Гренория первой поднялась, поправила сумку. — Всё решится само, — сказала она. — Как только мы начнём. Тогда и будет понятно. Гарри кивнул. Они вышли в коридор, где уже гудела толпа, а за окнами всё так же лил дождь. После уроков Гарри с Роном, ругаясь на погоду, побежали на поле — ливень стоял такой, что трибуны казались призрачными, а замок на другом берегу озера растворялся в серой пелене. Их голоса быстро затихли в шуме дождя. Гренория же спустилась в подземелья. Каменные ступени вели вниз, и с каждым шагом воздух становился плотнее, тяжелее, пропитанный запахом влажного камня и старых трав. У двери кабинета зельеварения она на секунду замедлила шаг. Внутри было непривычно тихо. Она толкнула дверь. Снейп стоял у стола спиной к ней. Мантии на нём не было. Только белая рубашка — простая, без лишних деталей, с рукавами, закатанными выше локтя. Ткань, промокшая от влажного воздуха подземелий, плотно облегала плечи и спину, очерчивая то, что раньше скрывали чёрные мантии. Видимо, он не забывал про занятия — плечи стали шире, спина прямее, и даже через рубашку было видно, что он держит себя в форме. Она опустила взгляд ниже, на ноги, и тут же почувствовала, как кровь приливает к щекам — да, про нижнюю часть тела он тоже не забывал. Гренория замерла. Он обернулся. — Вы опоздали на тридцать секунд, — сухо сказал он. Но в голосе не было привычной резкости — скорее усталая констатация. — Я засекала, — тихо ответила она, пытаясь согнать краску с лица. Бесполезно. Она чувствовала, как горят щёки, и ненавидела себя за это. Сегодня он выглядел… иначе. Не мягче — нет. Скорее уставшим. Под глазами легли глубокие тени, лицо было бледнее обычного, движения медленнее, будто каждое требовало усилия. Он провёл рукой по лицу — жест, которого она никогда у него не видела, — и на секунду показался просто человеком, который слишком долго не спал. Не смотреть. Первая половина занятия прошла в отработке контроля стихий. Гренория стояла напротив, взгляд упрямо направляла то в пол, то в стену, то в пламя свечи — куда угодно, только не на него. Но тело помнило. Плечи, спина, руки — всё это было перед глазами, стоило только моргнуть. — Вы теряете концентрацию, — произнёс Снейп после третьей неудачной попытки. Она кивнула. Потому что я думаю не о том. Перестань. Немедленно. Он подошёл ближе, чтобы скорректировать направление её руки. Белая ткань рубашки натянулась на плечах, когда он протянул руку к её запястью. Пальцы его были холодными — она почувствовала это даже сквозь ткань мантии. И в этот момент Гренорию накрыло осознанием. Мне… нравится? Мысль была такой внезапной и чужой, что она почти физически отшатнулась. Внутри всё перевернулось — горячо, тяжело, неправильно. Нет. Нет. Это неправильно. Он преподаватель. Это глупо. Это… это вообще нельзя. Стихия дрогнула, пламя вспыхнуло слишком резко, выбросив вверх длинный жёлтый язык. Она едва успела его погасить. — Вы отвлечены, — холодно заметил Снейп. Да, спасибо, я заметила. Она сжала зубы так, что заныла челюсть. В груди колотилось, мысли путались, и она не могла их остановить. Они накатывали одна за другой, горячие, липкие, запретные. Надо отвлечься. Чем? Кем? Под конец занятия, когда контроль окончательно поплыл, в голову внезапно врезалась другая мысль — Пол. Его серьёзное лицо на пробежке. Его предложение. Его «я подожду». Его улыбка, когда она согласилась на прогулку. Светлые волосы, мокрые от дождя. Лёгкая, беззаботная насмешка. Вот. Отлично. Думай об этом. Отношения. Нормальные. С ровесником. Без запретов. Без подземелий. Без белых рубашек, от которых перехватывает дыхание. Главное — НЕ думать о Снейпе. Она зацепилась за эту мысль как за спасательный круг и повторяла про себя, выравнивая дыхание. Пол. Пол. Пол. Думай о Поле. Снейп, похоже, сегодня тоже был не в форме. Его замечания звучали реже, паузы становились длиннее. Он дважды поправил её стойку, и оба раза его пальцы задержались на её руке дольше, чем требовалось для коррекции. Или ей только так казалось. В конце он опустил палочку. — Достаточно. На сегодня — посредственно. Это было почти мягко. Для него. Она кивнула, чувствуя странную смесь стыда и облегчения. Пальцы дрожали, когда она убирала палочку в сумку. Собрала вещи. Подошла к двери. И вдруг, не подумав, развернулась. Снейп стоял у стола, устало опираясь ладонями о край. Свет лампы падал на его лицо, делая тени под глазами ещё глубже, а черты — резче. Он не смотрел на неё — смотрел куда-то в стену, и в этом взгляде было что-то, чего она никогда раньше не видела. Пустота. Или усталость, которая хуже пустоты. Гренория прикусила губу, и прежде чем успела себя остановить, по-детски выпалила: — Вам… белое больше идёт. Голос прозвучал слишком громко в тишине подземелий. Слова повисли в воздухе, и она тут же поняла, что сказала это вслух. Сказала это ему. На секунду повисла тишина. Гулкая, плотная, как вода. Снейп обернулся. Медленно. Поднял бровь — всего на долю дюйма, но этого хватило, чтобы она почувствовала, как земля уходит из-под ног. В его взгляде не было злости. Не было даже привычной колкости. Только удивление — и что-то ещё, что она не умела читать. Что-то, от чего сердце пропустило удар. — Вон, — сказал он. Но в голосе не было привычной ядовитой резкости — только усталость. И, может быть, что-то ещё. То, что она не могла разобрать, но чувствовала каждой клеткой. Гренория вспыхнула, резко распахнула дверь и буквально вылетела в коридор. Дверь за ней захлопнулась с глухим, тяжёлым стуком. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах шумело. Она прислонилась спиной к холодной каменной стене и закрыла глаза. Идиотка. Просто идиотка. Она стояла так несколько секунд, пытаясь унять дрожь в руках. Потом открыла глаза, посмотрела на закрытую дверь — и вдруг поймала себя на том, что уголки губ предательски ползут вверх. Он сказал «вон». Не «минус десять баллов». Не «оставьте после уроков». Не «вы переходите границы». Просто «вон». Она быстро стёрла улыбку, сердито сжала губы. Пошла прочь, считая шаги, заставляя себя думать о Поле, о квиддиче, о чём угодно, только не о том, что произошло. Но мысли возвращались. Белое больше идёт. Я сказала ему, что белое больше идёт. Преподавателю. Который меня учит. Которого боится почти вся школа. Который… Она спускалась по лестнице, и с каждым шагом улыбка становилась всё шире, и она ничего не могла с этим сделать. После подземелий Гренория почти бежала вверх по лестницам. Сердце всё ещё стучало — то ли от быстрого шага, то ли от собственных мыслей. Она поднималась по винтовой лестнице к кабинету директора, и каждый новый поворот отдавался в груди глухим ударом. У двери она остановилась, глубоко вдохнула и назвала пароль. Каменная фигура отъехала, открывая лестницу. Она поднялась наверх и постучала. — Войдите, — раздался голос Дамблдора. Она толкнула дверь — но та не открылась. — Одну минуту, пожалуйста, — добавил директор уже сухо и официально. Гренория осталась в коридоре. Из-за двери доносились голоса. — …Министерство не может игнорировать участившиеся случаи неконтролируемой активности учеников, — тянула Амбридж своим приторным голосом. — Дополнительные собрания, несанкционированные группы… Мы должны обеспечить порядок. — Порядок в Хогвартсе обеспечивается уже много столетий, — спокойно ответил Дамблдор. — И, уверяю вас, весьма успешно. — Успешно — по вашей оценке, — мягко заметила она. — Однако Министерство предпочло бы иметь более… системный контроль. Особенно в вопросах дисциплины. — Дисциплина — забота преподавателей, — так же невозмутимо парировал Дамблдор. — И я полностью доверяю своему коллективу. Короткая пауза. — В том числе профессору Снейпу? — в голосе Амбридж прозвучал почти невинный интерес. — Разумеется. — И его… методам? — Его методам — особенно, — ответил директор спокойно. Скрипнул стул. — Я намерена убедиться в этом лично, — сказала Амбридж. — Министерство должно быть уверено, что контроль осуществляется надлежащим образом. — Вы уже присутствовали на ряде уроков, — мягко напомнил Дамблдор. — И продолжу. После этого послышались шаги. Замок щёлкнул, и дверь распахнулась. Амбридж вышла в коридор — и едва не столкнулась с Гренорией. Она остановилась. Глазки-щёлочки скользнули по ней внимательно, оценивающе, задержались на лице, на мантии, на руках, которые Гренория спрятала в карманы. — Ах, мисс Спеллман, — пропела она. — Как удачно. Гренория вежливо кивнула, стараясь, чтобы лицо ничего не выражало. — Я как раз говорила директору о необходимости более тщательного контроля за успехами учеников, — продолжила Амбридж. — Особенно тех, кто демонстрирует… стабильные результаты. Пауза. Она ждала. девушка молчала. — Надеюсь, ваши достижения не зависят исключительно от родственных связей? В кабинете за спиной Гренории спокойно прозвучал голос Дамблдора: — Профессор Амбридж, вы уже провели инспекцию на нескольких уроках у курса мисс Спеллман на зельеварении, трансфигурации и других предметах. Думаю, вы уже имели возможность убедиться в её уровне подготовки. — О, я видела, — сладко ответила Амбридж. — В том числе и зельеварение. Она слегка склонила голову, и улыбка её стала тоньше. — И, к слову, я заметила, что мисс Спеллман регулярно остаётся на дополнительных занятиях у профессора Снейпа. Коридор стал будто тише. Спеллман почувствовала, как внутри всё сжалось. Она не смотрела на Амбридж — смотрела прямо перед собой, на каменную стену. — Профессор Снейп выделяет время нескольким ученикам, которых считает перспективными, — спокойно сказал Дамблдор. — Это его личная инициатива. — Разумеется, — хмыкнула Амбридж. — Я непременно проверю. Она ещё раз окинула Гренорию внимательным взглядом и, развернувшись, направилась по коридору. Каблучки её туфель цокали по камню, и этот звук ещё долго не стихал. Когда её шаги стихли, из кабинета прозвучало мягко: — Заходи, Гренория. Она вошла. Дамблдор сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. Очки-половинки лежали перед ним, и без них он выглядел старше, уставшее. Он смотрел на неё внимательно, но мягко. — Садись. Она вместо этого подошла к столику с чайником и начала заваривать чай. Руки её дрожали — от того, что случилось в подземельях, от того, что она сказала Амбридж, от того, что она не сказала. — Смотрю, тебе она создаёт больше проблем, чем нам. — По сравнению с министерскими проверками она почти безобидна, — легко ответил он, наблюдая, как она разливает чай по чашкам. Гренория поставила перед ним чашку и наконец села напротив. Некоторое время они молчали. — Можно странный вопрос? — сказала она. — Самые интересные обычно именно такие. — В «Кабаньей голове»… бармен. Он посмотрел на меня так, будто знает. Дамблдор не ответил сразу. Взял чашку, отпил глоток. — Интуиция иногда опережает память, — тихо сказал он. — А иногда — родственные линии. — Родственные? — Она замерла. — Бармен — Аберфорт. Гренория моргнула. Имя ничего не говорило, но тон, которым оно было произнесено, — говорил о многом. — Это… кто? — Человек, который связан со мной гораздо ближе, чем принято обсуждать в школьных коридорах. — Он поставил чашку. — Да, у меня есть брат. Его зовут Аберфорт. Он управляет «Кабаньей головой». Гренория подняла взгляд. В голове не укладывалось. Два года в Хогвартсе, и она ничего не знала. Ничего. — Почему я узнаю об этом только сейчас? — Потому что твоя мать не хотела, чтобы ты знала что-либо о линии Дамблдоров. Я уважал её решение. — Уважал? — в голосе мелькнуло раздражение. — Тогда зачем она отправила меня к тебе? Он не стал уклоняться. Смотрел прямо, спокойно, без защиты. — Думаю, она испугалась твоего дара. Дикой магии. И того, что может потерять тебя. Возможно, решила, что старик с опытом справится лучше. — Со мной? — тихо спросила она. — С тем, что в тебе просыпается. Она отвела взгляд, губы сжались. В груди поднималось что-то горячее, тяжёлое — не злость, нет, что-то другое. Обида, которую она так долго не замечала. Или не хотела замечать. — Удобно, — пробормотала она. — Передать «проблему». — Ты не проблема, — спокойно сказал он. — Ты ответственность. Она секунду помолчала. Потом подняла голову. — Поттер. Его наказания у Амбридж. Это не просто отработки. Лицо Дамблдора стало серьёзным. — Я слушаю. — Она использует перо. Оно режет руку. Он пишет собственной кровью. В кабинете стало очень тихо. Даже Фоукс замер на жёрдочке, не шелохнувшись. — Ты уверена? — Да. Он медленно выдохнул. Глубоко, тяжело. — Спасибо, что сказала. — Только… — она резко подняла глаза, и в них была тревога, которую она не могла скрыть, — не делай так, чтобы ему стало хуже. Если она поймёт, что информация вышла от него… — Она не поймёт, — спокойно сказал Дамблдор. — И я не допущу, чтобы ему навредили ещё больше. Он сделал глоток чая. Потом посмотрел на неё поверх чашки. — Ты взрослеешь быстрее, чем должна. — Не начинай, — устало сказала она. — Сегодня и так слишком много взрослых разговоров. Уголки его губ тронула мягкая улыбка. Он смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то такое, от чего она вдруг почувствовала себя маленькой. Не унизительно — по-хорошему маленькой. Той, кто может просто сидеть и пить чай, не думая о завтрашнем дне. Дамблдор долго смотрел в огонь, потом перевёл взгляд на неё. — Спасибо, что сказала мне о Гарри, — повторил он тише. — Это важно. Гренория уже собиралась встать, но он вдруг добавил: — Скажи, ты ничего больше не хочешь мне рассказать? О том, что происходит в стенах Хогвартса. Она вздрогнула. Совсем чуть-чуть. Но он заметил. Она знала, что он заметил. Сердце ухнуло куда-то вниз. В голове пронеслось всё сразу: собрание в «Кабаньей голове», пергамент с именами, кружок, который они ещё даже не назвали, лица, которые она запомнила, имена, которые не должна была произносить. И — лицо Снейпа. Белая рубашка. Пальцы на её запястье. Слова, которые она сказала, не подумав. Которые до сих пор жгли язык. Она сжала пальцы под столом. — Нет, — ответила она. Слишком быстро. Слишком резко. Дамблдор приподнял бровь. Гренория кашлянула, выпрямилась. В кабинете стало тихо. Слишком тихо. — Есть что-то ещё? — мягко спросил он. — Может быть, кто-то, о ком ты хотела бы поговорить? — Разве что Поле Паркере, - мягко продолжила она. — Мистер Паркер? — уточнил Дамблдор, будто это был самый обычный разговор на свете. — Да. — Когтевран. Высокий, сдержанный. С тем редким качеством, когда юноша сначала оценивает риск, а уже потом делает шаг? Она прищурилась. — Ты за всеми так наблюдаешь? — За теми, кто может однажды изменить мир, — спокойно ответил он. — А мистер Паркер, насколько я заметил, предпочитает защищать, а не доказывать. Гренория не ожидала, что ей станет так… тепло. Словно что-то внутри оттаяло, согрелось, задышало ровнее. — Значит, ты не против если я буду с ним встречаться? — Я буду против лишь того, что заставит тебя сомневаться в себе, — мягко сказал Дамблдор. — Если рядом с ним ты остаёшься собой — это хорошее начало. Она чуть улыбнулась. Не прячась, не сдерживаясь. — Спасибо. Он посмотрел на неё внимательнее. — И запомни, Виктория когда-то боялась за тебя. Я — нет. Я верю в твою способность выбирать. Гренория задержалась у двери. Рука на ручке, в голове — его слова. — Спокойной ночи. — И ты всегда мне можешь рассказать, что происходит, — сказал он напоследок. С загадочной улыбкой, которая, казалось, видела больше, чем она хотела бы показывать. Она вышла в коридор, прижалась спиной к стене и выдохнула. Сердце всё ещё колотилось. От всего сразу. От Амбридж, от разговора, от того, что она не сказала. От того, что он всё равно, кажется, знал. Коридоры уже почти опустели. Факелы трещали мягко, отбрасывая на стены неровные тени, которые колебались, будто живые. Шаги отдавались гулко, и Гренория шла медленно, не спеша возвращаться в свою комнату за картиной. Ноги несли её сами, мысли были где-то далеко — там, в подземельях, где всё ещё стоял перед глазами силуэт в белой рубашке. Она тряхнула головой, прогоняя наваждение. Он похож на что-то, что я видела… Мысль о хозяине «Кабаньей головы» снова всплыла сама собой. Аберфорт. Брат Дамблдора. Этот взгляд, тяжёлый, внимательный, словно он видел больше, чем хотел показывать. Этот профиль — резкий, угловатый, с тем же изгибом бровей, что и у деда. Что-то слишком знакомое — и слишком чужое одновременно. Она чувствовала, что ей нужно поговорить с ним. Не из праздного любопытства — из того внутреннего зуда, который появлялся, когда ответы были где-то рядом, но никак не давались в руки. Может, стоит ещё раз зайти туда? Поговорить. Просто… спросить. Или хотя бы признаться себе, что её тянет туда не только из-за тайных собраний. Что за этой тягой стоит что-то большее, чем желание найти укрытие от Амбридж. Она почти дошла до гостиной, когда заметила у камина две рыжие фигуры, сидящие так чинно, будто ожидали аудиенции. Огонь камина отбрасывал на их лица золотистые отсветы, делая веснушки ещё ярче. Фред вертел в руках коробку, Джордж задумчиво смотрел в огонь. — О, вот и наш главный эксперт по неотложным катастрофам, — торжественно произнёс Фред, поднимая коробку в приветственном жесте. — А мы уже начали волноваться, — добавил Джордж. — Думали, ты сбежала к конкурентам. Гренория остановилась, приподняв бровь. — Что вы натворили? Близнецы переглянулись с совершенно одинаковыми выражениями невинности. Это был их фирменный взгляд — тот самый, который означал, что они точно что-то натворили, и скорее всего, масштабно. — Ничего, — сказал Фред. — Почти, — уточнил Джордж. Они достали из коробки ярко-красную конфету. Она поблёскивала в свете камина, и от неё исходил слабый, едва уловимый жар. — Спецверсия Повышающей Температуру. Почти идеальна. — Почти гениальна. — Почти безопасна. — И? — сухо спросила она, подходя ближе. — На полочке с пробниками… — Джордж неопределённо махнул рукой, будто описывал нечто эфемерное. — У покупателей внезапно начали вылезать прыщи, — признался Фред, и в его голосе прозвучало искреннее огорчение. — Не те, что запланированы. — Мы рассчитывали на благородную бледность и лёгкий жар, — продолжил Джордж. — Чтобы щёчки розовели, а сердце билось быстрее. — А получили лицо как у недозрелого мандрагора, — вздохнул Фред. Гренория закатила глаза, но подошла к коробке. Взяла одну конфету, понюхала, слегка коснулась палочкой. Поверхность отозвалась слабой пульсацией — магия внутри была нестабильной, сырой. — Вы перегрели основу. — Она говорила спокойно, ровно, как на уроке. — Магическая сыворотка вступает в реакцию с сахарной оболочкой. Всё переделать. Добавьте что-нибудь из успокаивающего, например солодку молотую, и не грейте её в конце. Пусть остывает естественно. — Мы так и знали, что дело в охлаждении! — радостно воскликнул Фред, хлопая себя по колену. — Я же говорил, что не стоило дуть на неё ртом, — пробормотал Джордж, с укором глядя на брата. Гренория провела короткую корректировку на бумаге, быстро набросала формулу, поправила пропорции, поставила пометки на полях. Близнецы смотрели на её перо с почтительным молчанием. — Вот. Теперь будет просто температура. Без подростковой трагедии на лице. — Спасительница кожных покровов, — торжественно произнёс Фред, принимая пергамент с поклоном. — Освободительница от мандрагорной сыпи, — добавил Джордж, пряча лист в карман. Она скрестила руки. — А вы не боитесь, что Амбридж вас где-нибудь прикроет? Она же сейчас на взводе. Кружки закрывает, команды проверяет… до вас доберётся — и всё. Близнецы обменялись заговорщическими взглядами. В их глазах заплясали те самые искры, которые означали, что они уже просчитали все варианты и пришли к выводу, что риск того стоит. — Если она нас прикроет, — сказал Джордж, — это будет означать, что мы наконец-то стали достаточно опасными. — А если нас выгонят, — добавил Фред, — мы откроем магазин раньше срока. Реклама будет блестящая: «Запрещено Министерством» — звучит же? Это как знак качества. — Очень продаётся, — кивнул Джордж. — Люди всегда хотят то, что им нельзя. — К тому же, — продолжил Фред, — мы честные бизнесмены. — Почти законопослушные. — В пределах разумного. Гренория фыркнула. — Вы неисправимы. — Это и есть наш главный актив, — невозмутимо сказал Джордж. Фред наклонился чуть ближе и с хитрой улыбкой, которая могла означать только одно, добавил: — А ты выглядишь так, будто сегодня не только конфеты тестировала. Она мгновенно выпрямилась. Спина стала прямой, лицо — непроницаемым. — Идите спать, Уизли. — О-о, — протянули они хором, и в этом «о-о» было столько понимания, сколько обычно не хватало на весь факультет. — Попали в точку. Она развернулась к своей картине, чувствуя, как щёки начинают предательски теплеть. Уже у самого входа, когда её рука легла на раму, услышала: — Если что, — крикнул Фред, — мы делаем зелье от внезапных романтических осложнений! — Пока в разработке! — добавил Джордж. — Побочные эффекты неизвестны! Гренория закатила глаза, но, входя в свою комнату, всё же улыбнулась. Улыбка получилась невесёлой, но настоящей. Она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как дерево холодит сквозь мантию. Романтические осложнения. Она подумала о Поле. О его светлых волосах, о том, как легко он улыбался, когда она согласилась на прогулку. О том, что он ждал. И о том, что она всё ещё не знала, что чувствует. А потом перед глазами снова встало другое лицо. Бледное, с резкими чертами, с тенями под глазами, с пальцами, которые держали её запястье, когда она теряла контроль. Белая рубашка, натянутая на плечах. Она сжала кулаки, оттолкнулась от двери и пошла к столу, за которым её ждала неоконченная работа. Мысли надо было заглушить чем-то другим. Формулами. Расчётами. Тем, что слушается. Комната была тиха. За картиной едва слышно шелестел коридор — кто-то прошёл, хлопнула дверь, и снова тишина. В камине догорали угли, их красный свет умирал на стенах длинными, тяжёлыми тенями. Пузя уже устроилась на спинке кресла, спрятав голову под крыло, и лишь изредка вздрагивала во сне, будто её что-то тревожило. Гренория закончила последние строчки домашнего задания, аккуратно сложила пергаменты, погасила свет — и легла. И всё. Стоило закрыть глаза — перед ними возник он. Чёткий профиль, освещённый лампой. Спокойный, тяжёлый взгляд, который она чувствовала даже тогда, когда не смотрела в ответ. Эта странная усталость сегодня, когда он стоял у стола, опираясь на него ладонями, будто держался из последних сил. Белая рубашка, натянутая на плечах. Пальцы, которые на секунду задержались на её запястье. — Да вы издеваетесь… — прошептала она в темноту. Она перевернулась на другой бок. Сжала подушку так, что пальцы побелели. Это перебор. Просто перебор. С чего вообще? Он же её бесил. Бесил до зубного скрежета, до желания запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Его тон, его взгляд, его вечное «удовлетворительно», когда она выкладывалась на сто процентов. Он был невыносим. Он был… Он был. Она снова перевернулась. Подушка не слушалась, одеяло сбилось, в голове было тесно. И вдруг мысль, совсем неожиданная, пришла откуда-то из глубины: он старается. Для неё. Выделяет время, которого у него нет. Отводит подозрения Амбридж. Смотрит не как на проблему, которую нужно решить, а как на проект, который стоит довести до конца. И она вспомнила, как он изменился за это лето — не ради внешности, а потому что требовал от себя того же, что и от неё. — Это ничего не значит, — тихо пробормотала она в подушку. Но разум, предательский разум, продолжал: Он относится к тебе иначе. Не как к обычной гриффиндорке. Не как к очередной ошибке, которую можно списать. Он видит в тебе потенциал. Он ждёт от тебя большего, чем от других. — Хватит! — резко сказала она вслух, рывком садясь в кровати. Пузя сонно приоткрыла один глаз, посмотрела на неё с укоризной и снова спрятала голову под крыло. — Всё. Думать. О другом. О Поле. Пол классный. Он рядом, он смеётся, он не делает вид, что она раздражает его своим существованием. Он симпатичный. Очень даже. И он ждёт. Он сказал, что подождёт. Она упрямо уставилась в потолок, где медленно гасли последние отсветы камина. — Пол. Вот о ком надо думать, — пробормотала она, сжимая край одеяла. — Он нормальный. Он ровесник. Он живой. Он… классный. Слово прозвучало не так, как хотелось. Плоским, вымученным. Она нахмурилась. — И вообще, он даже предложил встречаться. Второй раз. Это же очевидно. Она попыталась представить его лицо. Светлые волосы, лёгкая улыбка, спокойные глаза. Получалось. Она видела его — ясно, чётко. Но поверх, как будто на прозрачную плёнку, накладывался другой силуэт. Тёмные волосы, резкие скулы, взгляд, который, казалось, видел её насквозь. — Нет. Нет-нет-нет, — прошипела она, зарываясь лицом в подушку. Это просто благодарность. Просто уважение к учителю, который не бросил её на произвол судьбы. Просто привычка к его контролю, который стал частью её жизни. Просто… Она резко перевернулась на спину, уставившись в темноту. — Мне не может нравиться профессор, — сказала она потолку. Голос прозвучал слишком громко в тишине комнаты. — Это глупо. Это неправильно. Это… это даже обсуждать глупо. Пауза. Тишина давила. — Пол красивый. Очень. И нормальный. И безопасный. Слово «безопасный» кольнуло. Как будто она выбирала не того, кто ей нравится, а того, кто не причинит боли. Как будто она боялась не того, что чувствует, а того, что будет, если это чувство окажется правдой. Она раздражённо натянула одеяло на голову, свернулась клубком. — Всё. Завтра тренировка. Буду думать о Поле. Только о Поле. Я сама решила, что он мне нравится. Вот и буду нравиться. Она зажмурилась, заставляя себя дышать ровно. В голове крутились слова, как заевшая пластинка: Пол, Пол, Пол, он классный, он ждёт, он рядом, он безопасный, он… Через несколько минут дыхание стало ровнее. Руки разжались, одеяло сползло с лица. Она почти уснула. И где-то на границе сна, в том тонком слое, где сознание уже не может врать, всплыло: белая рубашка, усталый взгляд, тихое «сосредоточьтесь, мисс Спеллман». Пальцы на запястье. Голос, в котором не было колкости. Просто — забота. Она сердито нахмурилась даже во сне, сжимая край подушки, и что-то внутри неё, наконец, перестало сопротивляться.