Дикая магия

Недели пролетели так быстро, что Гренория поймала себя на мысли — она живёт как будто в трёх параллельных реальностях. Первая — ОД. Комната на восьмом этаже, запах пыли и старых книг, крики «Экспеллиармус!», Гарри, который всё увереннее отдаёт команды. Пол рядом — сосредоточенный, спокойный, без показной бравады. Он работал серьёзно, без лишнего шума, и это почему-то радовало её больше всего. Она ловила себя на том, что смотрит на него, когда он не видит. На его светлые волосы, влажные после бега. На то, как он сосредоточенно хмурится, отрабатывая выпады. На то, как легко он смеётся, когда у них с Оуэном что-то получается. И каждый раз думала: вот оно. Это правильно. Вторая — тренировки. Дождь, грязь, ранние подъёмы, тот же Пол, который в шесть тридцать утра уже бодрый и собранный. Он не ныл, не капризничал, не требовал внимания. Он просто был рядом. Иногда — с книгой. Иногда — с горячим чаем. Иногда — просто молча. Он оказался… удивительно хорошим. Свидания были странно уютными. Они сидели в библиотеке, плечо к плечу, делали домашние задания, спорили о формулах заклинаний. Он провожал её до башни, не хватал за руки лишний раз, не пытался быть героем. Просто улыбался и спрашивал, как прошёл день. И Гренория каждый раз отмечала про себя: Ему всё равно, чья я внучка. Ему всё равно, что вокруг интриги. Он просто со мной. Это было… надёжно. А потом была третья реальность. Подземелья. Запах зелий. Черная рубашка под чёрной мантией. И этот урок под кодовым названием: «Не смотри на мистера Сексуальность». Она старалась. Правда старалась. Смотреть в котёл. В стену. В пол. В учебник. Куда угодно. Но иногда он снимал мантию. Иногда наклонялся ближе, поправляя движение её палочки. Иногда говорил тихо — слишком тихо. И в такие моменты у неё в голове начинался внутренний скандал. Это педагог. Это неправильно. Это глупо. Это просто гормоны. Это усталость. Это… А разум подло подбрасывал аргументы: Он стал мягче. Он перестал язвить без причины. Он действительно учит. Он смотрит иначе. Иногда ей казалось, что она не одна это замечает. На зельеварении пара шестикурсниц слизерина однажды слишком синхронно выпрямились, когда Снейп прошёл мимо. И одна из них чуть не уронила нож. Гренория поймала себя на раздражении. Да что со мной вообще? На дополнительном занятии он был усталым, но собранным. Движения точные. Голос низкий, спокойный. — Концентрация, мисс Спеллман, — сухо сказал он, не поднимая взгляда. — Стихия не терпит рассеянности. Я не рассеянна, я просто пытаюсь не смотреть на вас. И от этого осознания её злило ещё сильнее. После одного из занятий, выходя из подземелий, она поймала своё отражение в стекле. Щёки чуть розовые. Она смотрела на себя и не узнавала. Кто эта девушка, которая краснеет от того, что преподаватель поправил её руку? — Это бред, — тихо сказала она себе. — У тебя есть парень. И Пол действительно был прекрасным. Он смеялся. Он поддерживал. Он не давил. Он не пугал. Он был светлым. А Снейп… Снейп был напряжением. Глубиной. Опасностью. И этим непрошеным притяжением, которое она всеми силами пыталась игнорировать. Она ловила себя на том, что сравнивает. Пол — лёгкий, открытый, его улыбка согревает. Снейп — закрытый, непроницаемый, его редкое одобрение стоит дороже любой похвалы. Пол говорит «ты справишься» — и это приятно. Снейп молча смотрит на её зелье, кивает и отходит — и это заставляет сердце биться быстрее. Почему? — спрашивала она себя. — Почему я не могу просто радоваться тому, что у меня есть? Она думала о Поле, когда лежала в кровати. О том, как он смотрел на неё на пробежке. Как обнял, когда она согласилась. Как сказал «я подожду». Она хотела чувствовать то самое — лёгкое, радостное, подростковое. Но каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ними вставал другой силуэт. Белая рубашка. Чёрные волосы. Пальцы, задержавшиеся на её запястье. Это нечестно по отношению к нему, — думала она. — Пол заслуживает того, чтобы его любили. По-настоящему. А не… так. Она пробовала быть идеальной девушкой. Смеяться его шуткам. Слушать его рассказы о квиддиче. Не думать о том, что в её голове постоянно идёт какая-то война. Пол, казалось, ничего не замечал. Или делал вид, что не замечает. Он был слишком хорошим, чтобы устраивать сцены. Слишком взрослым, чтобы требовать внимания. И от этого становилось только хуже. Вечером, лёжа в кровати, она уткнулась в подушку. — Мне нравится Пол, — прошептала она. — Он классный. Он нормальный. Пузя недовольно щёлкнула клювом, будто не верила ни единому слову. Гренория перевернулась на спину, уставилась в потолок. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь щель в шторах, оставляя на полу бледную полосу. — И вообще, это просто глупая реакция на харизму, — продолжила она, повышая голос, будто спорила с кем-то невидимым. — Всё. Точка. Она закрыла глаза, заставляя себя дышать ровно. Мысли, как назло, не успокаивались. Он старше. Он твой учитель. Он даже не смотрит на тебя как на девушку. Ты для него — ученица. Проект. Головная боль. Она представила, как он говорит ей: «Мисс Спеллман, вы переходите границы». И от этого стало так стыдно, что она зажмурилась сильнее. Но он стал мягче. Он задерживает взгляд. Он… — Заткнись, — прошептала она в подушку. — Просто заткнись. Она попыталась думать о Поле. О том, как он улыбнулся, когда она сказала «да». Как его глаза засветились. Как он сжал её ладонь, будто она была самым ценным, что у него есть. Она хотела, чтобы это чувство — то, что он испытывает к ней, — отразилось в ней такой же яркой вспышкой. Но вместо этого в груди было только спокойствие. Ровное, теплое, надёжное. И пустое. Она села, обхватив колени руками. Пузя открыла один глаз, посмотрела на неё с укоризной и снова спрятала голову под крыло. — Мне нравится Пол, — сказала она в темноту. Голос прозвучал слишком громко в тишине комнаты. — Он хороший. Он рядом. Он… он правильный. Слово повисло в воздухе. Правильный. Не тот, от которого сердце замирает. Не тот, который снится по ночам. А тот, с которым можно построить нормальную жизнь. Ту, о которой она всегда мечтала. Без тайн. Без опасности. Без запретного. Она снова легла, свернувшись клубком, и уставилась в стену. — Я справлюсь, — сказала она уже почти не себе. — Это просто… привычка. Я привыкла к его вниманию. К его контролю. Это не чувства. Это зависимость. В начале второй недели Гермиона ворвалась в комнату Гренории с таким видом, будто только что поймала идею за хвост и боялась, что она вырвется, если не высказать её немедленно. Девушка сидела на полу среди разложенных пергаментов и делала пометки к следующему занятию по древним рунам. Пузя дремала на подоконнике, свернувшись в пушистый шар, и только изредка вздрагивала во сне. — Нам нужно придумать, как передавать время собраний, — без предисловий сказала Гермиона, даже не поздоровавшись. — Мы не можем каждый раз бегать по всей школе и шептаться по углам. Кто-нибудь заметит. Точнее уже заметили. Гренория подняла глаза от пергамента. Гермиона стояла посреди комнаты, растрёпанная, с горящими глазами — в таком состоянии она обычно пребывала, когда натыкалась на что-то важное в библиотеке. — А почему ты думаешь, что я смогу? — спросила Спеллман, откладывая перо. — Потому что ты любишь магические шалости, — быстро ответила Гермиона. — И потому что ты уже делала вещи, которые половина факультета считает невозможными. И потом… — она запнулась, — у тебя с этим опыта больше. Гренория хмыкнула. — Лесть — не аргумент. — Это не лесть. Это стратегический расчёт. Девушка прищурилась, но в уголках губ уже дрожала улыбка. — Ладно. Что ты предлагаешь? Гермиона прошлась по комнате, заложив руки за спину, как профессор на лекции. — Нам нужно что-то компактное. Что-то, что каждый сможет носить с собой. Не пергамент — его могут перехватить. Не записка — потеряется. И не патронус — слишком заметно, Амбридж только и ждёт повода. — Значит, предмет, — медленно сказала Гренория. — Да. Она задумчиво постучала пером по столу, и на пергаменте осталась крошечная чернильная точка. — Что-то обыденное. Чтобы никто не обратил внимания. — Значки? — предложила Гермиона. — Как у близнецов. — Слишком очевидно. Амбридж и так на них косится. — Кольца? — Слишком пафосно. И дорого. Да и пару людей мне пацет отрубят за кольца после Колдотворца. Они переглянулись. В голове у обеих щёлкнуло одновременно. — Монеты, — произнесли они хором. Повисла секунда тишины. Потом Гренория усмехнулась, откидываясь на спинку кровати. — Вот за это я тебя и люблю, Грейнджер. Когда ты в ударе, ты в ударе. Гермиона уже рылась в сумке, вытаскивая кошелёк. — У меня есть несколько галлеонов. Мы можем использовать их как образец. — Нет, — покачала головой Гренория. — Настоящие лучше не трогать. Если кто-то случайно потратит такую монету, всё рухнет. Возьмём обычные, подходящие по размеру, и изменим гравировку. Гермиона замерла с галеоном в руке. — Подожди… гравировку… — Если мы изменим цифры на одной, — продолжила Гренория, вставая с пола, — и свяжем остальные чарами отклика… — …то при изменении главной монеты остальные повторят дату и время следующего собрания, — подхватила Гермиона, и глаза у неё загорелись тем самым огнём, который появлялся, когда она чувствовала, что решение близко. — Да. — Но это сложное многослойное заклинание, — сразу начала рассуждать Гермиона, откладывая кошелёк и принимаясь мерить шагами комнату. — Нужно стабильное якорное плетение, иначе цифры поплывут. И нужно, чтобы отклик шёл только в одну сторону, иначе кто-нибудь случайно изменит дату на своей монете и собьёт всех. — Значит, ты делаешь плетение, — спокойно сказала Гренория, убирая пергаменты со стола. — У тебя трансфигурация точнее. Ты можешь выстроить структуру, которая не рассыплется. — А ты — магический импульс, — кивнула Гермиона, уже садясь за стол и доставая чистый пергамент для расчётов. — Ты лучше чувствуешь поток. Нужно, чтобы изменение на главной монете отзывалось ровно, без искажений. Гренория приподняла бровь, усаживаясь напротив. — Мы сейчас что, распределяем роли? — Мы оптимизируем процесс. — Отлично. Тогда работаем. Они устроились за столом, сдвинув лампу ближе. Гермиона аккуратно начерчивала формулы связи, проверяя каждую линию, каждое пересечение, каждый завиток. Её перо двигалось быстро, но без спешки — она перепроверяла себя трижды, прежде чем двинуться дальше. Гренория держала «главную» монету — обычный сикль, который они нашли в её ящике, — и пробовала разные варианты изменения цифр, пока те не начали реагировать стабильно. Её магия ложилась на монету тонким слоем, остывая, закрепляясь, вплетаясь в структуру металла. Первая попытка провалилась — цифры на одной из монет начали вращаться без остановки, сходя с ума. — Слишком сильный импульс, — заметила Гермиона, откладывая перо. — Слишком жёсткая фиксация, — парировала Гренория. — Плетение не даёт монете «дышать». Они поправили обе части. Гермиона ослабила узлы, Гренория снизила накал. На второй попытке цифры дрогнули… замерли… и синхронно изменились. Обе замерли, глядя на монеты. — Это сработало, — прошептала Гермиона. Гренория медленно улыбнулась. Не широко, но так, что глаза стали теплее. — Это мы сработали. Гермиона взяла одну из монет, повертела в пальцах. — Можно добавить защиту. Чтобы никто не смог подделать. — Уже подумала, — сказала Гренория, возвращаясь к столу. — Если кто-то попытается выдать себя за члена отряда, монета не откликнется. — А если попытается подделать? — Тогда реакция проявится на коже, — закончила Гренория. Они посмотрели друг на друга с одинаково довольным выражением. Гермиона первой отвела взгляд, но улыбка у неё была такая же, как у Гренории, когда та доказывала Снейпу свою правоту. — Ты жестокая, — заметила Гермиона. — Ты тоже, — ответила Гренория. К утру на столе лежали зачарованные монеты. Они переливались в свете лампы, и цифры на них казались почти живыми. Гермиона устало потерла глаза, потянулась, и её спина хрустнула. — Знаешь, иногда я думаю, что если бы мы использовали это всё по правилам… — …школа бы взорвалась от скуки, — закончила Гренория, складывая монеты в мешочек. Они тихо рассмеялись. Устало, но довольно. Пузя, проснувшаяся от их голосов, недовольно ухнула с подоконника, будто требуя выключить гениальность и наконец лечь спать. — Ладно, — вздохнула Гермиона, поднимаясь. — Завтра проверим в действии. — Завтра, — согласилась Гренория, глядя на аккуратно выстроенные монеты, которые светились в предрассветных сумерках. — И пусть Министерство попробует за нами угнаться. Гермиона уже взялась за дверь, когда Гренория её окликнула. — Гермиона. Та обернулась. — Ты молодец. Это была хорошая идея. Гермиона улыбнулась — не победно, а тепло, по-настоящему. — Ты тоже. Она вышла, а Гренория ещё долго сидела, глядя на монеты. Они лежали на столе, и цифры на них тихо мерцали, отсчитывая время до следующего собрания. Она подумала о том, что в этой школе, где Министерство пыталось контролировать каждое слово, они нашли способ говорить. И что это, наверное, важнее любых заклинаний. Выделить один-единственный день для собраний Отряда Дамблдора оказалось невозможно: приходилось подстраиваться под тренировки трёх квиддичных команд, которые то и дело переносили из-за погоды. Гарри это даже нравилось — никакого чёткого расписания, значит, сложнее проследить. После четвёртого занятия, когда все уже собирались расходиться, Гермиона переглянулась с Гренорией. Та кивнула. — Прежде чем вы уйдёте, — сказала Гермиона, — у нас есть решение проблемы с передачей дат. Рон сразу насторожился, заметив корзинку, которую она держала в руках. — Если это деньги — я первый в очереди. У меня как раз закончились… — Успокойся, — сухо сказала Гренория, вставая рядом. — Это не твой счастливый день. Гермиона достала из корзинки золотистый галеон и подняла его повыше, чтобы все видели. — Видите цифры по ребру? На настоящих галеонах это серийный номер. На этих — дата и время следующего собрания. — Они будут меняться, — спокойно добавила Гренория, беря вторую монету и демонстрируя её Полу и Энтони, которые стояли ближе всех. — Когда Гарри меняет цифры на своей, остальные автоматически повторяют изменения. Монета нагревается, чтобы вы заметили. — Протеевы чары, — уточнила Гермиона. — Очень сложное заклинание. Обычно его проходят на шестом курсе. Повисла тишина. В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивают факелы на стенах. — Вы… серьёзно? — выдохнул Терри Бут, наклоняясь ближе, чтобы рассмотреть монету. — Это же уровень ЖАБА. Я даже в книгах такое видел только в теории. — Да, — коротко ответила Гермиона, но в её голосе прозвучала гордость, которую она обычно прятала. — Мы обе над этим работали, — добавила Гренория, чуть пожав плечами, будто речь шла о домашнем эссе, а не о магии, которая выходила за рамки школьной программы. — Она плела основу заклинания, я стабилизировала магическую связку. Иначе металл не выдержал бы постоянных изменений. — Полночи возились, — буркнул Рон, засовывая руки в карманы. — Я думал, они либо взорвут башню, либо переплавят пол-Хогвартса. Сидел в гостиной и слушал, как из комнаты Гренории доносится шипение. Думал, всё, конец. — Не драматизируй, — сказала Гермиона, но уголки её губ дёрнулись. Пол покрутил монету между пальцами, поднося её к свету. Цифры на ребре казались живыми — они чуть мерцали, ожидая команды. — И если дата меняется, она…? — Становится горячей, — ответила Гренория. — Не обжигает. Просто ощутимо тёплая. Чтобы вы заметили даже сквозь мантию. — Это гениально, — сказал Энтони Голдстейн, принимая монету из рук Гермионы. — Это практично, — поправила Гермиона. — Нам нельзя бегать по факультетам и шептаться по углам — это слишком заметно. А так каждый знает дату, и никто не задаёт лишних вопросов. — А если Амбридж велит вывернуть карманы? — спросил кто-то сзади. Гарри обернулся — это был Захария Смит, который смотрел на монету с недоверием. — Увидит обычную монету, — ответила Гермиона спокойно. — На ней нет никаких магических меток, пока мы не активируем связь. — Фальшивую, — уточнил Рон мрачно. — Которую даже потратить нельзя. — И это к лучшему, — сухо заметила Гренория. — Не перепутаешь с настоящей. Гарри опустил свою монету в карман, чувствуя, как металл холодит пальцы. Он посмотрел на Гренорию, которая уже раздавала монеты следующей группе, объясняя что-то про «порог чувствительности». — Знаете, что это напоминает? — сказал он негромко, чтобы слышали только стоящие рядом. — Метки Пожирателей смерти. Он касается одной — и остальные чувствуют. На мгновение в комнате стало тихо. Даже Рон перестал ворчать. Гренория подняла голову, встречая его взгляд, и в её глазах не было страха. — Мы взяли принцип связи, — спокойно сказала Гермиона, и её голос прозвучал твёрже обычного. — Но сделали его для защиты, а не для страха. Гренория посмотрела на неё с лёгкой улыбкой — той, которая появлялась, когда она была довольна, но не хотела этого показывать. — И без выжигания на коже. Это было бы перебором. Несколько человек нервно рассмеялись, напряжение развеялось. Гарри кивнул, принимая ответ. — Берите по одной, — сказала Гермиона, открывая корзинку шире. Ученики подходили по одному, беря монеты, рассматривая их, пряча в карманы. Кто-то перешёптывался, кто-то крутил монеты в пальцах, привыкая к их весу. Когда монета оказалась в руке Пола, он задержал её на секунду, повертел, потом тихо сказал Гренории, наклоняясь так, чтобы никто не слышал: — Если что-то пойдёт не так, ты ведь почувствуешь первой? — Конечно, — так же тихо ответила она, поправляя край мантии. — Мы с Гермионой замкнули контур на себя. Любой сбой отзовётся сначала нам. — Спокойно, — добавила Гермиона, услышав это. — Ничего не пойдёт не так. Всё просчитано. Пол кивнул, пряча монету в карман, и отошёл к Оуэну, который уже ждал его у выхода. Комната постепенно пустела. Монеты перекочевали в карманы, подушки зашуршали, кто-то уже обсуждал, у кого сегодня получилось лучше всех. Гарри спорил с Роном о том, что Невилл явно прогрессирует, и это был тот самый спор, который они вели уже в третий раз, но никто не собирался уступать. Гермиона аккуратно снимала пергамент со стены, сворачивала его, убирала в сумку. Гренория осталась стоять у стола, глядя на корзинку, где лежала последняя монета — запасная. Она взяла её, повертела в пальцах. Металл был прохладным, гладким, и цифры на ребре ещё не зажглись. — Ты гордишься? — спросил Пол, появляясь у неё за спиной. Она не обернулась. — Я рада, что сработало. Это главное. — Это не ответ. Она усмехнулась, пряча монету в карман. — Это дипломатия. Он тихо рассмеялся, и они вместе вышли в коридор, где уже стихали шаги уходящих. — Слушай… — он чуть наклонился к ней, понизив голос так, чтобы слышала только она. — В ближайшие дни у тебя есть свободное окно? Без ОД, без тренировок и… без «короля подземелий»? Она фыркнула, но не сразу ответила. Свободное окно. Снейп. Пол. Всё это вдруг встало рядом, и ей почему-то стало неловко, будто она стояла на границе двух миров и должна была выбрать, в какой войти. — Возможно, — осторожно сказала она, поправляя сумку на плече. — А что? — Свидание, — просто ответил он. — Настоящее. Не библиотека и не пробежка под дождём. Она посмотрела на него чуть дольше, чем обычно. Он стоял спокойно, без привычной усмешки, и ждал — не подталкивая, не давя, просто был рядом. Светлые волосы, чуть растрёпанные после тренировки, падали на лоб, и он не убирал их, будто это было неважно. Важно было то, что он сказал. Гренория почувствовала, как внутри что-то мягко переворачивается. Вот хороший повод проветрить мозги и провести время с отличным парнем. — Хорошо, — тихо сказала она. Пол уже начал улыбаться, но она вдруг сделала шаг вперёд и, будто передумав в последний момент, быстро поцеловала его в щёку. Коротко, легко, почти невесомо. Сама удивилась тому, что сделала. Щёки вспыхнули, и она тут же пожалела об этом порыве. Пол замер на долю секунды, потом расплылся в такой счастливой улыбке, что стало даже смешно. В его глазах заплясали те самые искры, которые она видела, когда он ловил мяч на тренировках, — только сейчас они были не для победы. — Это… прогресс? — осторожно уточнил он. — Не привыкай, — пробормотала она, чувствуя, как теплеют уши, и надеясь, что в полумраке коридора этого не видно. — Это аванс. — Тогда я буду стараться, — серьёзно сказал он. — Чтобы процент рос. Она закатила глаза, но улыбка уже не сходила с её лица. Она отвернулась, делая вид, что проверяет замок на сумке, но уголки губ предательски ползли вверх. — Свободное окно, говоришь? — переспросил он напоследок, пятясь к лестнице. — Я найду. Она ничего не ответила, только махнула рукой, прогоняя его. Он улыбнулся и исчез в коридоре.