Дикая магия

Утро ноябрьского матча выдалось холодным и ясным. Гарри проснулся от того, что в спальню пробивался бледный, почти зимний свет, и понял: сегодня игра. Он сел на кровати, потянулся и посмотрел на Рона, который уже сидел, обхватив колени, и смотрел в одну точку на противоположной стене. — Не заболел? Рон не ответил, только помотал головой. Вид у него был такой, словно его вот-вот поведут на казнь, а не на квиддичное поле. Гарри знал это выражение — оно появлялось у Рона перед каждым матчем, и чем больше он тренировался, тем сильнее становилось. — Надо позавтракать, — бодро сказал Гарри, натягивая мантию. — Пошли. Они спустились в гостиную, где уже ждали Гермиона и Гренория. Гермиона держала в руках шарф — тот самый, который вязала все эти недели, — и на её лице было написано одновременно облегчение и гордость. Гренория стояла у окна, смотрела на озеро, и в её позе чувствовалось то спокойствие, которое появлялось перед чем-то важным. — Не нервничай, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты готов. Рон хотел что-то ответить, но только вздохнул и потянулся за шарфом. Большой зал быстро наполнялся народом; шум стоял такой, будто уже началась игра. Звон тарелок, крики, смех, чьи-то споры о том, кто победит, — всё смешалось в один тяжёлый, плотный гул, который давил на уши. Когда они проходили мимо слизеринского стола, оттуда донёсся гулкий хохот. Гарри заметил серебряные значки в форме короны, которые Малфой крутил в пальцах, и поспешил увести Рона, не дав ему разглядеть надписи. Гриффиндорский стол встретил их одобрительными возгласами. Кто-то хлопал по плечу, кто-то кричал «порвите их», кто-то просто поднимал кубок в знак поддержки. Но чем громче была поддержка, тем бледнее становился Рон. Его веснушки выделялись на побелевшем лице, как маленькие пятна ржавчины на чистом льду. — Я, наверно, спятил, когда напросился в команду, — хрипло прошептал он, вцепившись в край стола. — Спятил! — Перестань, — твёрдо сказал Гарри. — Ты справишься. Ты же тренировался. Вспомни, как ты отбил тот бладжер на прошлой неделе. Напротив уже сидели Гермиона и Джинни, закутанные в красно-золотое. Гермиона держала в руках шарф — тот самый, который вязала все эти недели, — и пальцы её были такими же белыми, как лицо Рона. — Это хороший знак, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Немного волнения помогает. Рон, похоже, считал, что его волнения хватит на троих. К ним вдруг подошла Полумна в своей рычащей львиной шляпе. Шляпа наклонилась, клацнула пастью, и Полумна, ничуть не смущаясь, пожелала удачи, после чего её эффектный уход только добавил шума в зале. Когда Гарри уже собирался вести Рона к раздевалке, за их спинами раздался знакомый голос: — Эй, Уизли. Пол стоял у края гриффиндорского стола, без когтевранских цветов — только в тёмной мантии, руки в карманах. Он смотрел на Рона спокойно, без обычной лёгкой насмешки. Рон поднял голову с таким выражением, будто готов был услышать очередную насмешку. На его лице читалось: «ну, давай, добивай». — Я вообще-то с Когтеврана, — спокойно продолжил Пол, — но сегодня болею за Гриффиндор. — Что? — растерянно переспросил Рон. — Вратарь — это половина команды, — серьёзно сказал Пол. — Иногда больше. Нападающие могут забивать сколько угодно, но если вратарь держит ворота — матч ваш. Так что, если порвёшь всех, я скажу, что знал это с самого начала. В его голосе не было ни капли иронии. Рон моргнул, не веря своим ушам. — Я… э-э… постараюсь. — Не постараешься, — поправил Пол. — Сделаешь. У тебя рост, реакция и упрямство. Этого достаточно. Гарри заметил, как Рон чуть выпрямился. Плечи расправились, подбородок поднялся. Он всё ещё был бледным, но в его глазах появилось что-то новое. — Спасибо, — пробормотал он, явно не привыкший к поддержке со стороны «чужого» факультета. Пол усмехнулся: — Только не подведи. Я поставил на тебя… морально. Он хлопнул Рона по плечу — крепко, по-дружески — и отошёл, а Гарри увидел, как Гренория у когтевранского стола наблюдает за сценой, делая вид, что это её не касается. Но в уголках губ у неё играла едва заметная улыбка. — Видал? — тихо сказал Гарри. — Даже Когтевран в тебя верит. Рон глубоко вдохнул. Потом ещё раз. — Ну… тогда, наверное, придётся соответствовать. Гренория подошла и села рядом с Роном, заняв место, которое освободила Джинни. — Ты справишься, я в тебя верю, — сказала она просто, без лишних слов. — Ох, ладно, — Рон качнулся, будто его раскачивали, но в голосе уже появилась та самая упрямая нотка, которую Гарри знал с первого курса. Гарри посмотрел на неё вопросительно, а она предостерегающе покачала головой: Рон уже шёл к ним, потерянный и безутешный, и любое лишнее слово могло всё разрушить. — Удачи, Рон, — сказала Гермиона и, встав на цыпочки, поцеловала его в щеку. — И тебе, Гарри. Рон немного приободрился, пока они шли по Большому залу. Озадаченно, словно не понимая, что произошло, он дотронулся до того места, куда его поцеловала Гермиона. Вид у него был отсутствующий, он почти ничего не замечал. А Гарри, проходя мимо стола слизеринцев, с любопытством глянул на их значки и на этот раз сумел прочесть вырезанные на них слова: «Уизли — наш король». Чувствуя, что ничего хорошего это не сулит, Гарри поспешил вывести Рона в вестибюль, а оттуда по каменным ступеням на морозный луг. На трибунах уже начиналось движение — красно-золотой сектор постепенно заполнялся, разогревался, готовился кричать. Гермиона и Джинни заняли места повыше, чтобы лучше было видно кольца. Рядом с ними, укутанная в шарф, стояла Гренория — она не кричала, не махала руками, только напряжённо следила за выходом команды, и её пальцы сжимали перила так, что костяшки побелели. — Он бледный, — тихо сказала Джинни, глядя, как Рон идёт к раздевалке. — Он справится, — упрямо ответила Гермиона, хотя пальцы у неё тоже были сжаты в кулаки. — Он не один, — добавила Гренория. Сказала спокойно, но взгляд не отрывала от поля, и в этом взгляде было что-то стальное. Через несколько минут рядом с ними появился Пол. Он явно чувствовал себя слегка не в своей тарелке — когтевранец среди гриффиндорского сектора, но шарф у него был повязан красно-золотой, и он держался уверенно, будто всегда был здесь. — Я за друзей, — негромко пояснил он, перехватив взгляд Джинни. — И за хорошую игру. Гренория коротко кивнула ему — благодарно, но без лишних слов. Когда команды вышли на поле и взвились в воздух, гриффиндорская трибуна взревела. Гренория поднялась вместе со всеми — не потому что «так надо», а потому что в груди резко стало тесно, и сидеть было невозможно. Она сразу нашла глазами Рона у колец. Он выглядел крошечным на фоне серого неба, и метла под ним казалась игрушечной. — Дыши, — почти беззвучно прошептала она. Первые минуты прошли в напряжении. Ли Джордан орал в комментаторской, бладжеры свистели, квоффл мелькал алым пятном, и всё это сливалось в один тяжёлый, пульсирующий гул. И вдруг над зелёно-серебряной секцией раздалось пение. Рональд Уизли — наш король… Гренория замерла. Слова резанули так резко, что стало холоднее, чем от ноябрьского ветра. Она инстинктивно посмотрела на Рона — услышал ли? Услышал. По тому, как он на секунду дёрнулся, как его плечи напряглись, стало понятно: услышал. Гермиона побледнела так, что веснушки стали видны, как никогда. — Какая низость… — прошептала она. Джинни сжала перчатки так, что побелели костяшки. — Я их убью. — Не сейчас, — твёрдо сказала Гренория. Пол тихо выдохнул: — Это их способ вывести его из игры. — Знаю, — коротко ответила Гренория, не отрывая взгляда от поля. Пушечным снарядом мчался Уоррингтон. — Внимание, Рон! — донёсся голос Ли. И мяч прошёл в кольцо. Сектор Слизерина взорвался. Песня стала громче. НА ПОМОЙКЕ ОН РОДИЛСЯ… Гренория резко поднялась на ноги. Вся трибуна качнулась вместе с ней. — Сядь, — шепнула Гермиона, хватая её за рукав. — Мы не должны реагировать на них. Не давай им повода. — Я и не реагирую на них, — тихо ответила Гренория, но села. — Я смотрю на него. Её голос был ровным, но в нём было что-то стальное, что заставило Джинни обернуться. Второй гол. Третий. Каждый раз, когда Рон пропускал, гриффиндорская трибуна стонала, но никто не замолкал — наоборот, начали кричать громче, перекрикивая слизеринцев. — Давай, Рон! — Соберись! — Ты можешь! Гренория хлопала вместе со всеми, но не истерично — ритмично, как будто отбивала для него опору. Её ладони горели, но она не останавливалась. Когда Кэти Белл наконец забила, сектор Гриффиндора взорвался радостью. Джинни подпрыгнула, обхватив Гермиону. Гермиона закричала от облегчения, и её голос потонул в общем шуме. Гренория улыбнулась — коротко, с облегчением, но взгляд всё равно вернулся к кольцам, где Рон уже занимал позицию, готовясь к следующей атаке. — Он держится, — тихо сказала она. Пол посмотрел на неё. — Ты веришь в него больше, чем он сам. Она чуть пожала плечами, не оборачиваясь. — Кто-то же должен. И когда Гарри вдруг резко ринулся вниз, заметив снитч, Гренория первой заметила это движение. Её пальцы впились в перила. — Он увидел что-то, — прошептала она. Трибуна замерла на долю секунды. Воздух стал тяжёлым, плотным, как перед грозой. Два ловца понеслись к земле, и время, казалось, остановилось. …Снитч обогнул подножие одного шеста и полетел к противоположным трибунам. — Он ближе! — выдохнула Джинни. — Нет… нет, Гарри быстрее, — почти беззвучно сказала Гермиона, сжав перила так, что побелели пальцы. Её голос дрожал, но она не могла отвести глаз от двух фигур, несущихся к земле. Гренория не сказала ничего. Она стояла, вытянувшись вперёд всем телом, будто сама летела рядом с ним. Мир вокруг сузился до двух фигур, слившихся в стремительном падении. Время растянулось, стало тягучим, как патока. Каждая секунда весила тонну. Голова к голове. Три фута до травы. — Давай… — прошептала она. В горле пересохло, сердце колотилось где-то в ушах. Две секунды — вечность. И вот Гарри рванул метлу вверх, кулак сжат — в нём бьётся золотой огонёк. Сектор Гриффиндора взорвался. Люди вскакивали, кричали, обнимались, роняли шарфы и значки. Джинни завопила так громко, что рядом кто-то уронил бинокль. Гермиона вцепилась в Гренорию, и её руки дрожали так же сильно, как у той. — Он поймал! Он поймал! — кричала Гермиона, и её голос тонул в общем рёве. Пол, забывшись, подхватил Гренорию за плечи, и она почувствовала его ладони — горячие, сильные, живые. — Я же говорил! — крикнул он, но она почти не слышала. Но радость продлилась ровно секунду. БАХ. Гренория увидела, как Гарри дёрнулся в воздухе — и рухнул. Тело его обмякло, метла ушла в сторону, и он камнем полетел к земле. — Нет! Она уже шагнула вперёд, будто собиралась выбежать на поле, перемахнуть через ограждение, сделать что угодно, лишь бы не смотреть, как он падает. Пол удержал её за локоть — сильно, до боли. — Он низко был, — быстро сказал он, и голос его прозвучал жёстко, командно. — Смотри. Он жив. Снизу донёсся свисток мадам Трюк. Гарри поднялся — неуверенно, опираясь на руки, но поднялся. Гренория выдохнула — резко, так, будто до этого не дышала. Воздух вошёл в лёгкие с хрипом, и она почувствовала, как колотится сердце, возвращаясь на место. — Слава Мерлину… Но Малфой уже был рядом. Даже с трибуны было видно его лицо — белое, перекошенное от злости, сжатые зубы, горящие глаза. Он что-то говорил, тыча пальцем в Гарри, наклоняясь к нему, будто хотел вцепиться зубами. Сначала никто не слышал слов — только злой, шипящий голос, который перекрывал шум трибун. Потом ветер донёс обрывки. …позор… помойка… про маму… Гренория почувствовала, как внутри что-то холодеет. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Он не остановится, — тихо сказала она. В голосе не было вопроса — только констатация. Гарри дёрнулся. Джордж тоже. Гренория увидела, как напряглись плечи Гарри, как он шагнул вперёд, забыв обо всём. — Нет, нет, — прошептала Гермиона, уже понимая, что сейчас будет. Её лицо стало пепельно-серым. И они сорвались. Трибуна ахнула. Сотни людей одновременно втянули воздух. Кто-то вскрикнул, кто-то закрыл лицо руками. Гренория вцепилась в край ограждения так, что металл впился в ладони. — Не надо… — почти неслышно сказала она, хотя знала — поздно. Слова повисли в пустоте. На поле всё смешалось — крики, свист, вспышки движения. Гарри бил Малфоя, и каждый удар отдавался в груди Гренории глухим, тяжёлым звуком. Джордж рвался вперёд, его лицо было красным, глаза горели. Девочки пытались удержать Фреда, который вырывался, кричал, рвался в драку. Всё происходило слишком быстро и слишком открыто. — Импедимента! Гарри отшвырнуло. Он упал на землю, и Гренория увидела, как его руки врезаются в мокрую траву. Сектор Гриффиндора уже не радовался. Люди кричали — кто в поддержку, кто в ужасе. Кто-то плакал. Кто-то звал преподавателей. — Всё… — прошептала Джинни. Её голос был пустым, будто она смотрела на что-то, что уже не изменить. — Всё, теперь им конец. Гренория стояла молча. Внутри было не ликование и не паника — а тяжёлое, ледяное понимание. Победа уже не чувствовалась победой. Она видела, как Гарри и Джордж уходят с поля — молча, тяжело дыша, не глядя на трибуны. Видела, как Макгонагалл догоняет их, шарф срывается с её шеи и падает на траву, но она не замечает. Гермиона тихо сказала, глядя им вслед: — Их накажут. Пол посмотрел на Гренорию. В его глазах не было растерянности — только холодная ясность. — Он защищал Рона. Она кивнула. — Да. Но Амбридж этого не услышит. И только теперь она опустилась на скамью. Ноги подкосились, и она просто упала на холодное дерево, не чувствуя, как острые края впиваются в бёдра. Ладони дрожали — не от холода. В груди было пусто и тяжело одновременно. Где-то внизу всё ещё праздновали победу. Кто-то кричал «Гриффиндор!», кто-то махал шарфами. Но здесь, на их ряду, было тихо. В секторе Гриффиндора постепенно стихали крики. Радость победы смешалась с тревогой и слухами — каждый пересказывал свою версию того, что произошло на поле, и с каждым новым пересказом детали становились всё более пугающими. Кто-то клялся, что видел, как Гарри вылетел из игры навсегда, кто-то уверял, что Малфоя унесли в больничное крыло с переломанными рёбрами. Правда, как всегда, была где-то посередине, но её никто не искал. Гренория стояла молча, прислонившись спиной к холодной каменной стене трибуны, и смотрела на поле, где уже никого не было. Она видела только начало — падение Гарри, вспышку ярости, толпу, которая вдруг стала плотной, вязкой, непроницаемой. Слова Малфоя она не слышала — ветер уносил их в другую сторону, — но поняла по лицам, что сказано было что-то за гранью. По тому, как побелел Гарри, как дёрнулся Джордж, как Фред рванулся вперёд, а девчонки вцепились в него, удерживая из последних сил. — Их что, правда выгнали? — тихо спросила Джинни. Голос её звучал ровно, но пальцы, сжимающие край ограждения, побелели. — Говорят, да, — ответил кто-то сзади, и в этом «говорят» было всё — и страх, и злорадство, и неверие. Пол осторожно коснулся плеча Гренории. Его ладонь была тёплой, и этот теплоты было так мало в ледяном воздухе трибун. — Всё обойдётся, — сказал он негромко. — Они же выиграли. Она посмотрела на него и слабо улыбнулась — уголками губ, не глазами. — Иногда победа выходит дороже поражения. Он хотел сказать что-то ещё, но вокруг уже начинали расходиться ученики. Кто-то всё ещё обсуждал матч, кто-то перешёптывался о драке, кто-то просто молча спускался по лестницам, и в этой тишине было больше, чем в любых словах. Пол чуть наклонился к ней: — Ты в гостиную? — Да. Он помедлил, будто хотел добавить что-то ещё, потом тихо: — Если что… я рядом. Гренория кивнула. Она коротко сжала его руку — без лишних слов, просто чтобы он знал — и отпустила. Её ладонь была холодной, его — тёплой, и эта разница осталась на коже даже после того, как она убрала руку. — Увидимся, — сказал он мягко. — Увидимся. Она повернулась к Гермионе и Джинни, и втроём они пошли обратно к замку. Снег хрустел под ногами, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Настроение в гостиной было раздавленным. Члены команды лежали в креслах перед камином, будто из них вытащили всё содержимое и оставили пустые оболочки. Анджелина сидела, уставившись в огонь, и даже не подняла головы, когда они вошли. Кэти сворачивала шарф и разворачивала снова, не замечая, что делает. Алисия сжимала в руках метлу, но не убирала её, будто боялась, что если отпустит, то потеряет что-то важное. Рона не было. Гренория устроилась рядом с Гермионой на ковре у камина, поджав ноги. Она молчала, слушая обрывки разговоров, которые долетали до неё, как сквозь вату. — Это просто несправедливо, — убитым голосом говорила Алисия. — Крэбб запустил бладжером после свистка, и хоть бы что! Я видела, как он целился. — Его только пожурили, — мрачно добавила Джинни, усаживаясь на подлокотник кресла. — Я слышала, как Монтегю смеялся за ужином. Они там все обсуждали, как это было «смешно». — А Фреду запретить, когда он ничего не сделал! — вспыхнула Алисия, и в её голосе прозвучала та самая злость, которая, казалось, уже не могла найти выхода. — Он даже ударить не успел! — Не по своей вине не сделал, — процедил Фред, сидевший в углу. Он смотрел на огонь, и его лицо в красных отсветах казалось старше. — Я бы его размазал. Гренория перевела взгляд на Гарри. Он сидел у окна, вытянув ноги, и смотрел на падающий снег. Белые хлопья кружились за стеклом, падали на подоконник, таяли, и он следил за ними с таким видом, будто всё ещё стоял на поле, а в руках у него был не снитч, а что-то другое. Снитч кружил под потолком, и его золотые крылья мелькали в свете камина. Живоглот прыгал за ним, промахиваясь каждый раз, и его лапы глухо стучали по полу. Постепенно все начали расходиться. Кто-то поднимался в спальни, кто-то просто уходил в тень, чтобы побыть одному. В гостиной остались Гарри, Гермиона и Гренория. — Рона видел? — тихо спросила Гермиона, когда последние голоса стихли за лестницей. Гренория покачала головой. — Он, наверное, один. Ему сейчас хуже всех. Скрипнула Полная Дама. В проёме появился Рон — бледный, в снегу, всё ещё в форме. На его плечах лежал нерастаявший снег, и он не стряхивал его, будто не замечал. Он прошёл через гостиную медленно, тяжело, не поднимая глаз. Гренория первая поднялась. — Ты замёрз, — спокойно сказала она. — Садись ближе к огню. Рон прошёл мимо Гарри и сел в кресло, подальше. Снитч просвистел над его головой, но он даже не посмотрел на него. — Извини, — пробормотал он. — За что? — резко спросил Гарри. — Я думал, что могу играть… — Рон говорил, не поднимая глаз. — Завтра с утра откажусь. — Откажешься? — Гарри вспыхнул, и в его голосе появилась та самая злость, которая, казалось, уже ушла. — От команды останется три человека. Нас выгнали. Меня, Фреда и Джорджа. Рон побледнел ещё сильнее. Его лицо стало почти такого же цвета, как снег за окном. — Что?.. Гермиона коротко пересказала. Гренория молчала, наблюдая за Роном. Он будто уменьшался с каждым словом, сжимался, прятался в себя, и в этом молчании было больше боли, чем в любом крике. — Я во всём виноват… — начал он. — Не ты заставил меня налететь на Малфоя! — раздражённо бросил Гарри. — Если бы я не опозорился… — Ты не позорился, — тихо, но твёрдо сказала Гренория. Она подошла ближе, чтобы он слышал, и села на край кресла напротив. — Ты играл. Да, нервничал. Да, пропустил. Но ты вышел. Это больше, чем половина слизеринцев вообще способны сделать. Они бы даже не попробовали. Рон поднял на неё глаза. В них было что-то такое, что она не могла разобрать — надежда? сомнение? удивление? — Из-за песни я завёлся… — Любой бы завёлся, — добавила Гермиона. — Ты слышал, что они пели? Это не про квиддич было. — Слушай, хватит, — резко сказал Гарри, и его голос прозвучал жёстко. — И так паршиво. Повисло молчание. В камине треснуло полено, и искры взлетели вверх. Снитч затих где-то под потолком. Рон смотрел на подол мантии, на свои руки, на огонь — куда угодно, только не на них. — Мне никогда не было так плохо, — сказал он наконец. Голос его дрогнул. Гренория придвинулась ближе к камину, протянула руки к огню. — Тогда считай, что сегодня у нас коллективное дно. Значит, дальше только вверх. Гарри фыркнул — коротко, невесело, но в этом звуке не было злости. Просто усталость. — Кажется, могу вас немного утешить, — вдруг сказала Гермиона. — Чем? — устало спросил Гарри. Она отвернулась от окна, и в её глазах появился тот самый огонь, который Гренория знала по библиотеке, по спорам, по ночам, когда они вместе выводили формулы. — Хагрид вернулся. Гренория моргнула. — Ты серьёзно? Гарри вихрем взлетел наверх за мантией-невидимкой и Картой Мародёров. Когда они с Роном вернулись, Гермиона уже ждала у портрета — в шарфе, перчатках и одной из эльфовских нелепых шапок, которая съехала набок и придавала ей вид рассеянный, но решительный. Рядом стояла Гренория, натягивая плотные тёмные перчатки. Она проверяла каждую, двигая пальцами, чтобы убедиться, что те не стесняют движений. — Там же холод, — оправдывалась Гермиона, когда Рон нетерпеливо щёлкнул языком. — Я не мёрзну, — буркнул он. — Зато я мёрзну, — спокойно заметила Гренория. — И предпочитаю чувствовать пальцы. Они выбрались через портрет, накинули мантию — вчетвером под ней стало тесно; Рон шёл полусогнутый, Гарри ругался шёпотом, Гермиона постоянно наступала кому-то на ногу, а Гренория тихо шипела: — Если я упаду с лестницы, это будет позорно. Спуск занял целую вечность. Они останавливались, сверялись с картой, обходили тени, скользили по ступеням, и каждый раз, когда Гарри поднимал руку, все замирали, не дыша. Встретили только Почти Безголового Ника, который под потолком уныло напевал что-то подозрительно похожее на: «Уизли — наш король…» Рон скривился, но ничего не сказал. Только ускорил шаг.