Дикая магия

Снег хрустел под ногами, дыхание клубилось паром, и в этом морозном воздухе каждый звук казался слишком громким. Гренория шла чуть позади, стараясь держать спину прямой. После истории с подземельями внутри всё ещё оставалось неприятное ощущение, будто что-то скребётся, но она упрямо держалась ровно. Хагрид ждал у кромки леса. Он выглядел так, будто его пытались размолотить в ступке: синяки уже позеленели, кое-где проступала свежая кровь, и весь он был какой-то перекошенный, будто спал в позе, которой природа не предусматривала. На плече — половина коровьей туши. Мясо было сырым, тёмно-красным, и от него тянуло железом. — Сегодня в лесу! — бодро объявил он, поправляя лямку. — Им больше нравится темнота. — Кому «им»? — нервно спросил Малфой. Он стоял чуть поодаль от своей свиты, и лицо его было бледнее обычного. Хагрид только махнул рукой и повёл их глубже в чащу. Снег здесь был почти нетронутым, только редкие следы зверей пересекали тропу. Деревья смыкались над головой, их чёрные, голые ветви переплетались в сплошную сетку, сквозь которую едва пробивался серый свет. Под кронами стояли вечные сумерки, сырые и тяжёлые. Воздух пах прелой листвой, мхом и чем-то ещё — сладковатым, неприятным, от чего хотелось дышать реже. Хагрид свалил мясо на землю. Оно шлёпнулось глухо, тяжело, и от него тут же потянуло свежей кровью. Гренория невольно поморщилась. Хагрид поднял голову и издал протяжный, пронзительный крик. Звук был чужим, нечеловеческим — он разнёсся под сводами деревьев, ударился о стволы и замер где-то в глубине. Тишина. Хагрид крикнул снова. Теперь голос его сорвался, стал выше, и в этом крике было что-то тоскливое, почти звериное. Ученики начали оглядываться. Кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то прижимался к товарищам. Гренория тоже всматривалась в темноту, пытаясь уловить хоть движение. Ничего. Только деревья и тени. Тени, которые, казалось, шевелились сами по себе. И вдруг — звук. Мясо будто кто-то рвёт. Хруст костей раздался так близко, что девушка резко повернула голову. Туша дёрнулась. От неё словно отрывали куски — но никого рядом не было. Мясо разлеталось в разные стороны, исчезало в воздухе, будто его пожирало само пространство. По спине побежали мурашки. Она чувствовала, как волосы на затылке встают дыбом, но не могла отвести взгляд. — Это… что? — прошептала она. Рон напряжённо всматривался в чащу, его лицо было белым. — Почему он больше не зовёт? Гермиона нахмурилась, поправила очки, будто это могло помочь увидеть то, чего не было. — Хагрид… мы ничего не видим. А туша продолжала таять. Крупные куски мяса отрывались от костей с влажным, чавкающим звуком, и каждый раз, когда Гренория пыталась проследить взглядом, куда они исчезают, она видела только пустоту. Или почти пустоту. В воздухе, над самой землёй, что-то сгущалось — не тень, не свет, а что-то среднее, что не имело формы, но определённо было там. Она смотрела, и ей казалось, что пространство дышит. Тяжело. Медленно. Мясо исчезло почти целиком. Остались только крупные кости, и они лежали на снегу белые, чистые, будто их обглодали до блеска. — Вот так, — сказал Хагрид, и в его голосе не было ничего, кроме удовлетворения. — Справились. Гренория смотрела на кости, на следы в снегу, которые вели в никуда, и чувствовала, как по спине всё ещё бегут мурашки. У большинства учеников на лицах застыло одинаковое выражение — настороженность, смешанная с раздражением. Они смотрели в чащу, на землю, на Хагрида — куда угодно, только не туда, где, по его словам, стояла лошадь. Кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то кутался в мантию, будто от холода, хотя в лесу было не холоднее, чем на поляне. Гренория чувствовала себя почти так же, как Рон: вокруг происходило что-то, чего она не видела. Воздух сгущался там, где по словам Хагрида стояли огромные крылатые лошади, но перед глазами была только пустота. Она пыталась всмотреться, напрягала зрение, но тени между стволами оставались просто тенями. Только двое явно следили за чем-то конкретным. Тощий слизеринец позади Гойла с отвращением морщился, будто перед ним разыгрывалась сцена, которую он предпочёл бы не наблюдать. И Невилл — он внимательно смотрел в одну точку, чуть щурясь, словно отслеживал движение хвоста. — А вот идёт ещё один! — с гордостью объявил Хагрид, и в его голосе было такое искреннее восхищение, будто он представлял публике редчайшее сокровище. Гренория увидела лишь тёмный просвет между стволами — и больше ничего. Но мясо на земле дёрнулось, и от туши вдруг оторвался крупный кусок, исчезнув прямо в воздухе. Кость хрустнула, и звук был таким отчётливым, что у неё по спине пробежали мурашки. Она невольно шагнула ближе к Гермионе, и та, не глядя, тронула её за рукав. — Ну-ка, поднимите руки, кто их видит! Гарри поднял руку. Невилл тоже. Ещё двое-трое с разных факультетов — Гренория даже не разобрала, кто именно. Малфой, Крэбб и Гойл стояли с опущенными руками, и на их лицах было то же напряжённое недоумение, что и у неё. — Извините, — протянул Малфой, и в его голосе слышалась та особая, язвительная нотка, которую он приберегал для моментов, когда чувствовал себя обделённым, — но что именно мы должны увидеть? Хагрид молча указал на тушу. Кости оголились ещё больше. Мясо исчезало кусок за куском, словно его пожирала невидимая пасть, и только влажный хруст выдавал, что там, где не было ничего, кто-то есть. Парвати вскрикнула и отскочила к дереву, прижав ладони к щекам. — Кто его ест?! — Фестралы, — гордо сказал Хагрид, и это слово повисло в воздухе, тяжёлое и чужое. Гермиона тихо ахнула за спиной Гарри. Гренория нахмурилась. Фестралы. Слово будто зацепилось где-то в памяти, но не всплыло полностью — осталось где-то на границе сознания, затянутое дымкой. — Они же несчастливые! — вспыхнула Парвати. — Приносят ужасные несчастья тем, кто их увидел! — Суеверия, — отмахнулся Хагрид. — Умные они. И полезные! Мясо доедают, ориентируются отлично. И летают, между прочим, быстрее любой метлы! Из чащи донёсся шорох — и Гренория почувствовала, как что-то прошло совсем рядом. Воздух слегка сместился, словно рядом проскользнуло крупное тело. Не ветер — слишком плотное, слишком направленное движение. Парвати вздрогнула: — Он… он рядом! Спеллман тоже почувствовала это — лёгкий холодок, странное давление пространства, будто кто-то невидимый смотрел на неё в упор. Но перед глазами по-прежнему была только пустота. Только чёрные стволы и серый снег. — Кто мне скажет, почему одни их видят, а другие — нет? — спросил Хагрид. Гермиона подняла руку. Её голос был тихим, но очень чётким: — Фестралов могут видеть только те, кто видел смерть. В лесу стало как будто тише. Даже ветер, казалось, замер между стволами. Гренория опустила взгляд на снег, на тёмные пятна от крови коровьей туши, на обглоданные кости, которые белели на сером фоне. И вдруг поняла, что чувствует не страх — а странную, тяжёлую смесь. Облегчение. И лёгкое, едва уловимое чувство, будто она стоит за стеклом, отделённая от чего-то важного. Невидимые лошади были где-то рядом, она чувствовала их присутствие — и в то же время они были для неё не более реальны, чем те, кого она потеряла. — Правильно, — торжественно сказал Хагрид. — Десять очков Гриффиндору. — Кхе-кхе. Школьники резко подняла голову. Амбридж стояла у кромки леса, укутанная в розовое, как нелепое пятно среди тёмных стволов. Она сжимала в руках блокнот, и её улыбка была такой же приторной, как её кофточка. — Вы получили записку? — громко и раздельно спросила она. Хагрид радостно закивал, будто не замечая холодка в её голосе. — Рад, что вы нашли нас! Вы их видите? Сегодня у нас фестралы! — Простите? — переспросила она, чуть наклонив голову. — ФЕСТРАЛЫ! — гаркнул Хагрид, и его голос разнёсся под сводами леса, спугнув с ближайшей ветки какую-то птицу. Амбридж не шелохнулась. Только её улыбка стала чуть тоньше. Хагрид немного смутился, понизил голос, но радости в нём не убавилось. — Ну… фестралы! — повторил он, будто это объясняло всё. — Ну, знаете… такие большие лошадки с крыльями! Очень редкие! Только кто смерть видел, те их и замечают! Он оглянулся на учеников, словно искал поддержки, и его единственный здоровый глаз сиял. Амбридж что-то быстро записала в блокнот. Гренория смотрела на неё, на её аккуратные, маленькие буквы, и чувствовала, как внутри поднимается тяжёлая, вязкая тревога. Для наглядности он помахал своими ручищами. Профессор Амбридж подняла брови и стала писать в блокноте, сопровождая это бормотанием: — «Вынужден... прибегать... к примитивному... языку... жестов». — Ну, так... это... — Хагрид, несколько волнуясь, снова обратился к ученикам: — Хм... о чем я говорил? — «По-видимому... легко... теряет... нить... изложения», — бубнила Амбридж, но достаточно громко, чтобы слышали все. Драко Малфой маслился так, словно Рождество наступило на месяц раньше; Гермиона же, напротив, побагровела от гнева. Гренория сдала кулаки. — Ага, ну да. — Хагрид бросил виноватый взгляд в сторону блокнота, но мужественно продолжал: — Я хотел вам рассказать, как мы обзавелись этим табунком. Начали мы с одного самца и пяти самочек. Этот, значит, — он потрепал по холке лошадь, которая появилась первой, — зовется Тенебрусом, он мой главный любимец, первый родился здесь, в лесу.. — Вам известно, — громко перебила его Амбридж, — что Министерство магии отнесло фестралов к разряду «опасных»? Сердце у Гарри упало камнем, но Хагрид только за­смеялся: — Фестралы не опасные! Конечно, куснуть тебя могут, если ты им сильно досадишь... — «Проявляет... признаки... одобрительного... отношения... к насилию», — бормотала Амбридж, чиркая в блокноте. — Да полно вам! — Теперь Хагрид немного встревожился. — Ведь и собака вас укусит, не ровен час... А у фестралов плохая репутация из-за всяких разговоров про смерть люди держали их за дурную примету. Просто не понимали. Верно я говорю? Амбридж не ответила. Она кончила писать в блокноте, потом посмотрела снизу на Хагрида и опять очень громко и медленно проговорила: — Пожалуйста, продолжайте занятие... Я похожу, — она изобразила ходьбу (Малфой и Пэнси Паркинсон задохнулись от беззвучного смеха), — среди учеников (она показала на некоторых пальцем) и задам им несколько вопросов — Она показала на свой рот, изображая разговор. Хагрид уставился на нее, не в силах уразуметь, почему она ведет себя так, как будто он не понимает нормальной речи. У Гермионы от ярости выступили слезы. — Ведьма, старая злая ведьма! — прошептала она, когда Амбридж подошла к Пэнси Паркинсон. — Я понимаю, что ты задумала, гнусная, злобная, испорченная. — Ну так ног... — Хагрид изо всех сил старался поймать потерянную мысль, — да, фестралы. Да. У них много хороших качеств... — Как вам кажется, — громко спросила Амбридж у Пэнси Паркинсон... - вы в состоянии понимать речь профессора Хагрида? У Пэнси Паркинсон, как и у Гермионы, были слезы на глазах — только она давилась от смеха и поэтому едва смогла выговорить: — Нет... потому что... это... большей частью... похоже... на рычание. Амбридж записала в блокноте. Неповрежденная часть лица у Хагрида побагровела, но он старался вести себя так, как будто не слышал ответа Пэнси Паркинсон. — Да... Хорошие качества фестралов. Когда ты их приручил, как этих, ты уже никогда не заблудишься. Изумительно ориентируются — только скажи им, куда тебе надо... — Ну да, если они понимают твою речь, — громко заметил Малфой, и Пэнси Паркинсон снова согнулась пополам от смеха. Амбридж посмотрела на них снисходительно и повернулась к Невиллу. — Вы видите фестралов, не так ли, Долгопупс? Амбридж повернулась к Невиллу, и её голос был таким же сладким, как её розовая кофточка. Но в глазах не было ничего сладкого — только холодное, профессиональное любопытство. Невилл кивнул. Его лицо было бледным, но он держался прямо. — Кто при вас умирал? — спросила она. Равнодушно, будто спрашивала, какая сегодня погода. — Мой... мой дедушка. — И что вы о них думаете? — Она показала короткопалой рукой на лошадей, которые уже обглодали половину коровьей туши почти до костей. Теперь их силуэты стали заметнее — огромные, костлявые, с кожистыми крыльями, сложенными вдоль боков. Но видела их только половина класса. — Ну... — нерешительно начал Невилл и оглянулся на Хагрида, ища поддержки. — Ну... они хорошие... — «Ученики... запуганы... настолько... что... не признаются... в своём страхе», — декламировала свою запись Амбридж, водя пером по блокноту. Её голос был таким же ровным, как будто она читала отчёт. — Нет! — Невилл был явно расстроен. — Нет, я их не боюсь! Я просто... Гренория наклонилась к троице так, чтобы слышали только они. Голос её был тихим, но в нём звенело что-то опасное. — Ещё чуть-чуть — и я её убью. И тогда мы все увидим этих животных. Рон ухмыльнулся, но ухмылка вышла нервной. Гермиона закатила глаза, но уголки её губ дрогнули. Гарри не улыбнулся — он смотрел на Амбридж, и его лицо было жёстким. — Невилл, — позвал Хагрид, и голос его был твёрдым, без привычной мягкости. — Скажи ей, как они помогли. Когда ты заблудился в прошлом году. Невилл кивнул и выпрямился. — Я забрёл в Запретный лес, — сказал он, и голос его звучал увереннее. — Они пришли. Трое. Стали вокруг и ждали, пока я не сообразил, что нужно держаться рядом. Они провели меня обратно к тропе. — Вот! — подхватил Хагрид. — А ещё один фестрал помогал отлавливать дракона в прошлом году. Самка. Крупная, спокойная, очень умная. Они лучше собак ориентируются. Амбридж записала ещё что-то, но на лице её не было ни тени интереса. Только механическая, деловая сосредоточенность. — Ничего, ничего, — сказала Амбридж, похлопав Невилла по плечу и изобразив понимающую улыбку, которая показалась Гарри злобной гримасой. Она повернулась к Хагриду и опять заговорила громко и раздельно: — Ну что ж. Я достаточно тут увидела. Вы получите (с таким жестом, как будто взяла что-то из воздуха) результаты инспекции (показала на блокнот) через десять дней. — Она растопырила десять кургузых пальцев и с широкой, еще более жабьей, чем прежде, улыбкой двинулась прочь, оставив позади себя хохочущих Малфоя и Пэнси Паркинсон, трясущуюся от ярости Гермиону и растерянного, огорченного Невилла. — Подлая, лживая, старая горгулья, — бушевала полчаса спустя Гермиона, когда они шли обратно к замку по протоптанной в снегу тропе. — Вы поняли, к чему она клонит? Её помешательство на полукровках! Она хочет выставить Хагрида безмозглым троллем только потому, что его мать была великаншей. Это нечестно! Урок был вовсе не плохой. Если бы опять соплохвосты — тогда да… А фестралы — это вообще уровень ЖАБА! — Амбридж сказала, что они опасны, — заметил Рон. — Любое существо опасно, если его довести! — вспыхнула Гермиона. — И потом, это же невероятно интересно. Кто-то их видит, а кто-то нет… Хотела бы я их увидеть. — Правда? — тихо спросил Гарри. Гермиона побледнела. Она смотрела на него широко открытыми глазами, и в них было искреннее, острое сожаление. — Ой… Гарри… прости… я не подумала… — Всё нормально, — отмахнулся он, но голос его прозвучал глухо, и он не поднял глаз. Гренория молчала. Снег скрипел под ногами, и этот скрип был единственным звуком, который она слышала. Она шла чуть позади и смотрела на их следы — три чёткие дорожки в белизне. Своей не было. Она всё время шла по чужим следам, и это почему-то вдруг показалось важным. Фестралов она не видела. И не знала, радоваться этому или нет. Часть её — та, что хотела быть как все, видеть то же, что видят другие, — чувствовала себя уязвлённой. Другая часть — та, что помнила, как в столовой Колдотворца за секунду до взрыва всё вокруг застыло, — молчала. И эта тишина внутри была тяжелее, чем если бы она кричала. — Меня больше удивляет, сколько народу их видит, — сказал Рон, и в голосе его слышалось раздражение, которое он пытался спрятать за показным равнодушием. — Целых трое. Можно подумать, у нас тут кладбище. — И мы удивляемся, Уизли, — протянул за их спинами знакомый, тянущий голос. Малфой, Крэбб и Гойл шли следом, почти неслышно ступая по снегу. Малфой держал руки в карманах, плечи были расправлены, и на лице его играла та самая улыбка, которая появлялась, когда он чувствовал, что может ударить беззащитного. — Если бы при тебе кто-нибудь откинул копыта, может, ты бы и квоффл увидел. Крэбб с Гойлом заржали. Ржали громко, нарочито, их смех был похож на лай. Уши Рона вспыхнули алым. Он резко развернулся, но Гарри схватил его за рукав. — Не надо, — прошептал он. — Не давай ему повода. Гренория уже обернулась. В груди неприятно кольнуло — злость пришла мгновенно и горячо, обжигая рёбра изнутри. Она смотрела на Малфоя, на его самодовольное лицо, на то, как он даже не смотрит на Рона — смотрит на неё, проверяет, как далеко может зайти. — Оригинально, Малфой, — холодно сказала она, и голос её прозвучал так, что смех Крэбба и Гойла оборвался. — Сам сочинял или тебе помогали? Он скривился, но быстро взял себя в руки. — Осторожнее, Спеллман. А то вдруг и ты чего-нибудь «увидишь». Он прошёл мимо, плечом задев Рона. Рон дёрнулся, но Гарри удержал его. — Не сейчас. Через пару секунд из-за поворота уже донеслось: «Уизли — наш король…» Малфой тянул это мерзкое, нарочитое пение, и голос его звучал всё дальше, но от этого не легче. Гренория стояла, глядя ему вслед. Внутри всё кипело. Она чувствовала, как магия поднимается — не резко, не взрывом, а медленно, тяжело, как вода, которая находит трещину и начинает просачиваться. Снег под ногами едва заметно дрогнул. Воздух стал плотнее. Она даже не достала палочку. Просто махнула рукой. Снег под их ногами тихо закружился, будто его задел внезапный порыв ветра — хотя ветра не было. Воздух сгустился, уплотнился, стал вязким, как невидимая волна, идущая от её ног, и в следующую секунду Крэбб и Гойл одновременно потеряли равновесие. Их будто кто-то толкнул в грудь мягко, но настойчиво — так, что они не удержались. Они с глухим «ух!» повалились в снег, перевернулись, ноги взметнулись вверх, мантии задрались, и один из них едва не проглотил пригоршню сугроба, пытаясь выкарабкаться. Снег взметнулся белым облаком, оседая на их мантиях, на волосах, на лицах. Малфой резко обернулся. — Что за… Он успел сделать шаг — и его тоже слегка качнуло, словно под ногами вдруг подломился наст. Он не упал, но едва удержался, нелепо размахнув руками, и это выглядело так неуклюже, что даже Крэбб, барахтаясь в снегу, на секунду замер, глядя на него. Гренория стояла совершенно спокойно. Палочка — в кармане. Руки — опущены. Лицо — ровное, будто ничего не произошло. Только снег под её ногами был чуть примят, и воздух вокруг неё казался чуть плотнее, чем должен быть. — Что? — невинно спросила она. Рядом Гарри, Рон и Гермиона синхронно подняли ладони, демонстративно пустые. — У нас нет палочек, Малфой, — спокойно сказал Гарри. Рон, глядя на барахтающихся в снегу Крэбба и Гойла, не выдержал: — Может, лёд скользкий? Случается. Он с трудом сдерживал смех, и от этого его голос звучал особенно насмешливо. Малфой переводил взгляд с одного на другого. Лицо у него побледнело от злости, но придраться было не к чему. Он смотрел на их пустые руки, на спокойные лица, и понимал, что ничего не может доказать. Крэбб с трудом поднялся, стряхивая снег с лица, с мантии, с плеч. Гойл отплёвывался, вытирая рукавом мокрые щёки. Оба выглядели жалко и зло. — Ты… ты что-то сделала! — процедил Малфой, глядя прямо на Гренорию. — Докажи, — тихо ответила она. И в её голосе было столько холодного спокойствия, что даже Гермиона на секунду удивлённо посмотрела на неё. Малфой зло дёрнул плечом, понимая, что проиграл. — Пошли, — бросил он Крэббу и Гойлу. Те, фыркая и стряхивая снег с волос, поплелись за ним. Крэбб оглянулся раз, другой, но Малфой шёл быстро, не оборачиваясь, и через несколько секунд их зелёные мантии скрылись за поворотом, растворившись в сумерках замка. Тишина. Потом Рон вдруг прыснул. Сначала тихо, потом громче, и наконец расхохотался в голос, запрокинув голову. — Нет, вы видели? Вы это видели? — он обернулся к Гарри и Гермионе, сияя так, будто только что сам поймал снитч. — Он пытался понять, что случилось! Он реально пытался! А они — в снегу! Как… как две мокрые жабы! Он посмотрел на Гренорию уже без шуток, с настоящим восхищением. — Честно. Без палочки. Без слова. И главное — ни к чему не придерёшься. Он знает, что ты это сделала, но доказать не может. Это… это уровень. Гермиона кивнула, всё ещё немного поражённая. — Контроль был идеальный, — сказала она. — Ты очень продвинулась. И сила обратно тебе не прилетела. Раньше после такого тебя бы отбросило. Гарри усмехнулся, глядя в ту сторону, где скрылся Малфой. — Он ненавидит, когда не может доказать, что прав. Сейчас, наверное, уже придумывает, как на нас пожаловаться. — Пусть жалуется, — пожала плечами Гренория. — На что? На скользкий лёд? Рон фыркнул: — Ага. Очень выборочно скользко. Прямо только под ногами у тех, кто Рона обижает. Она пожала плечами, будто ничего особенного не произошло. Впервые за долгое время она использовала свою силу не для того, чтобы сдержать взрыв, и не для того, чтобы доказать что-то себе. Просто потому что может. И это чувство было лучше любой победы. — Просто скользко, — невинно повторила она. Рон фыркнул, и они пошли дальше — вчетвером, оставляя на снегу следы, которые ветер постепенно заметал. Гарри шёл рядом, Рон всё ещё утирал слёзы смеха, Гермиона улыбалась, качая головой. А Гренория смотрела вперёд, на замок, который светился в сумерках, и чувствовала, как внутри становится легче.